Фели

— И продолжу, от вас же самих в том числе. Ты не уйдешь, Крамер. Не с теми знаниями, что несешь сейчас в своем разуме. — Подернутые пеленой клубящегося завихрениями мрака глаза впились в Филиппа, — Так будет лучше для всех, в то числе и для тебя. Ты сможешь вернуться к своей обычной жизни, забыв о том, что видел. Забыв о боли и скорби, и получив долгожданный покой… если в Сент-Джонсе вообще останется место для такой жизни, после прихода Эс-Шейр.   — Хорошо. После того, как мы отбомбимся — с нашими мозгами сделают какую-то хрень? Просто хорошо. Раздраженно закатив глаза, Харальд, крякнув, поднялся со скамейки и угрюмо потопал вслед за Марой, ступающей бесшумно как кошка, без единого слова последовавшей за «законником», что оказался каким-то сверхъестественным существом. Наверное, он просто не додумался до какого-либо иного решения: снаружи шел бой, и отсиживаться внутри было довольно-таки трусливой затеей. До тех пор, пока они держат оборону — с оставшимися внутри ничего не должно случиться, ведь так? Ларсену было немного… тревожно при мысли, что же его ждет на той самой площади, на которую последовал бледный «Еггиль» и не менее бледная Мара. Люди? Монстры? А, какая к черту разница. Он убивал и тех, и других, в честном бою или нет. Но боевой топор всё же стоило выковать…

Харальд медленно перевел взгляд с остатков глиняных големов на Каспара, исцелившего самые ужасные раны одной лишь молитвой, а затем - и на "Эггиля", буквально шагнувшего к ним из теней. Джонатан, понимавший не более его, мог лишь с непониманием вращать головой из стороны в сторону, послушно последовав за Филиппом и, когда тот остановился, обеспокоенно закружившись вокруг него, аки наседка. Харальд выругался сквозь зубы. — Ладно, что тут вообще происходит? — с мрачной миной поинтересовался он, взирая на происходящее взглядом человека, заброшенного в комнату с дерущимися куницами.

Праведное сияние вокруг Николаса погасло. Эта битва против Тьмы была выиграна.   — Стар я уже становлюсь для такого… — тихонько зашипел Харальд, подставив всё ещё пошатывающемуся после того удара по голове Николасу плечо, дабы помочь тому как-нибудь добраться до одной из немногих оставшихся скамеек. — Стар и слишком, черт подери, зол. Усадив пошатывающегося от боли "святошу", в этом сражении показавшего себя как никогда отважно, кузнец с тяжелым вздохом уселся рядом, помассировав переносицу. — Глина. Эти големы были вылеплены из глины. Которую, кстати, обнаружили на полу в номере отеля, где нас и обвинили в убийстве. Почему-то мне кажется, что это не совпадение. Джонатан, всё это время взиравший на разразившуюся возле двери битву с большущими глазами, осел на пол и растерянно взъерошил огненно-рыжие волосы. — Это было… — он судорожно сглотнул и покачал головой. — Это были големы? Настоящие, из глины, и живые? Что… Филипп, ты как? Обеспокоенно прикоснувшись к плечу осоловевшего Крамера, Джонатан быстро проверил туго перебинтованную рану — не возобновилось ли кровотечение.

— Так и знал, что стоило выковать двуручный топор... — тихонько бранился Харальд, поморщившись от вновь загудевшей в голове мигрени и поудобнее перехватив кортик.  Его не смущал ни творящийся за окнами ад, ни нечто, тараном пытающееся выбить входную дверь церквушки. Наверное, те сны все же сказались на рассудке кузнеца сильнее, чем можно было бы предполагать. Джонатан судорожно сглотнул и с сомнением покосился на переданный Харальдом клинок, очень надеясь, что ему не придется применять его в действии. Всё это казалось таким... ненормальным, противоестественным - и все же он бы ни за что не согласился быть где-либо ещё. Взглянув на сосредоточившегося Филиппа, рыжеволосый телепат с глубоким вздохом привел мысли в порядок. Начинается.

— Джон, нам нужно укрыться. Я не могу рисковать тобой… да и сам ещё не в состоянии держать удар, — кривая улыбка действительно не очень убедительно ассоциировалась со здоровым и полным сил человеком. Крамер поднял взгляд на Харальда, на Ника. — Я помогу вам, чем смогу.   — Я тоже! — энергично добавил просиявший рыжий, чуть пригнувшись и позволив всё ещё относительно слабому Филиппу опереться о его плечо — так уж случилось, что никто и не догадался взять с собой трость последнего. Тихонько рассмеявшись и покачав головой, он с улыбкой взглянул на усмехающегося Ларсена. — Вот уж не предполагал, куда меня заведет знакомство с тобой, приятель. Кузнец лишь с усмешкой хрустнул затекшей шеей. Чем черт не шутит — рыжий был прав как никогда. Сам Харальд не предполагал, куда же его заведет знакомство со всеми этими людьми. Он сумел в какой-то мере вернуть собственную дочь, всё вспомнил о своем настоящем прошлом, выковал три истинных шедевра кузнечного дела, просидел за решеткой по ложному обвинению, убил двух человек, создал во сне «трусы чтоб её невинности» и занялся сексом, будучи связанным по рукам и ногам. Эти несколько недель были насыщеннее, чем последние десять лет. — Кстати, позволь задать каверзный вопрос, рыжий, — неожиданно произнес Харальд, красноречиво изогнув бровь. — Разве ты уже не повязан по рукам и ногам, а? Выражение Филиппа стало весьма далеким от счастья и радушия. Джонатан мог лишь тупо моргнул. — Но я не… — Та, с платиновыми волосами! Которая тогда в твоей компании была. Лицо рыжеволосого патологоанатома тут же прояснилось, и он с веселым смешком мотнул головой. — Что ты! Нат давно сохнет по Мише! Она же младше меня, ты что? Харальд недоуменно нахмурился. — «Миша»? Это та сварливая и конфликтная с короткими волосами? Они обе лесбиянки чтоль? Джонатан лишь закатил глаза и повел Филиппа в ближайшее относительно безопасное место. — Если тебе станет легче так думать, верно. Но Миша — не девушка, а небинарный человек. Было бы уважительно по отношению к ним, если ты называл их верным местоимением. Мужчина закатил глаза и со вздохом отвернулся, широким шагом направляясь в сторону выхода. Ему требовалось зайти в аптеку — срочно. Может, то была лишь паранойя, но всё он тоже чувствовал приближение… чего-то. Чего-то, к чему следует быть готовым. — Я трижды видел во снах смерть всего рода людского, рыжий. И позволь сказать тебе вот что: скорее ад льдом скуется, чем я буду потакать душевнобольным. И на сей комично-драматичной ноте он вышел из церкви.

— Ты? Ну зачем… прости меня, родной мой.   — Ты того стоишь, и даже больше, — тихонько пробормотал Джон, в тот же момент очутившись возле всё ещё раненного Филиппа и порывисто его обнимая. Повернувшись к стоящему в шаге от него священнику, парень слабо улыбнулся и кивнул, стараясь изо всех сил игнорировать слезы облегчения. — Спасибо. Спасибо вам огромное. Я перед вами в неоплатном долгу. Харальд в ответ на эту тираду лишь злорадно, как-то по ребячески ехидно усмехнулся и красноречиво приподнял бровь, глядя на Крамера. Как там он сказал в камере? «Мы не…»? Ну, теперь всё было слишком уж очевидно.

- Святой отец, одному их наших друзей нужна помощб. Если не поспешить, то его душа покинет тело из-за смертельной раны.   — Д-да! Если в ваших силах помочь ему, молю вас - помогите! — отчаянно воскликнул Джонатан, подавшись вперед и с мольбой глядя в глаза священника. Харальд, с недоумением в пронзительно-голубых глазах приняв обратно переданный некогда Николасу кинжал, пожал плечами и без обид пихнул его вздрогнувшему рыжему. — На. Авось пригодится. Патологоанатом, взглянув на него как на душевнобольного, всё же неуверенно подчинился и вновь повернулся к священнику.

  тоило быть откровенным: он не ожидал того, что нога встретит не хрустящую лесную подстилку из сухих веточек и пожухлых листьев, а усыпанную снегом льдистую поверхность крутого склона. Никто не удивлялся когда, ослеплённый раскинувшимся перед ним зрелищем белоснежной пустоши, с кратким воплем поскользнувшись и потеряв ту толику баланса коей он обладал, рослый широкоплечий детина кубарем покатился вниз; по большей части именно потому, что поблизости не было и бесплотного призрака чьего-либо присутствия. Лишь сам мужчина, слепящий, обжигающий не привыкшую к холоду кожу снег, и разноцветный калейдоскопом искр, рассыпавшихся из его серых глаз во время стремительного падения. Лишь чудом и благодаря своей броне не образовав собою внушительный снежный ком, человек с гортанным рычанием выставил руки вперёд и, пытаясь ногами затормозить как самого себя, так и проплывающие перед глазами размытие картинки, наконец остановился у самого подножья склона. С шипением схватившись за голову и стирая с лица налипшие снежные хлопья, мужчина недоверчиво огляделся по сторонам. Горизонт был почти незримым из-за разрастающегося бурана, в своей стихийной ярости поднимающего целые облака, целые грозовые тучи снежной пыли. Прямо под рукой, припорошённый во время катастрофического падения снегом, сиротливо валялся короб Лукии. Это казалось… невероятным. Невозможным, и в то же время невероятно знакомым; но, невзирая на смутные припоминания, рассерженной осой жужжавшие в подкорке его мозга, пробирающий до костей холод странным образом чувствовался привычным, обыденным, но не знакомым. Пошатываясь, светловолосый мужчина неуверенно приподнялся на ноги и бережно подобрал лишь по счастливой случайности неоткрывшийся короб. Вокруг – ни единого намёка на лес, на ту дубраву с редкими, хрупкими осинами, где он находился ещё пару минут назад. В пределах видимости – лишь столь интимно нагая пустошь со стыдливо наброшенным саваном снега и редкими холмиками, кажущимися на безупречном мраморном теле комариными укусами. Цепкий, немного недоумевающий и растерянный взгляд серых глаз остановился на почти неразличимых алых бусинах в снегу, совсем неподалёку. Закинув на плечо хранимое им имущество Лукии и осторожно приблизившись к кровавым пятнышкам на полотне белого мира, он склонил колени и тихонько взял в руки одно из них. Ягоды. Брусника. Недоумение стало лишь сильнее. Отчаянно замотав головой, человек со вспыхнувшим внутри ликованием обнаружил ещё несколько; застывшие кровавые капельки, импровизированным следом лежащие в снегу одна за другой. Порывисто ринувшись по импровизированному следу, человек познал горькое разочарование скоро, очень скоро: это след очень быстро прерывался. Он не знал, сколько ему довелось бродить во вьюге посреди ледяной пустоши, изредка обнаруживая припорошённые снегом алые ягоды. Час, два, пять, десять? Время, казалось, совершенно не имело здесь власти. Лишь холод, острый, привычный, обыденный, но всё же незнакомый холод, с которым он справлялся с удивительной для самого себя сноровкой. Простая кожаная одежда скверно сохраняла тепло, но всё же… что-то грело его, что-то в его собственной груди, пульсируя отчаянной, нуждающейся силой, что сражалась с обступившим его коконом снежного бурака изо всех своих сил. Вскоре из пелены вьюги проступили очертания горных пиков. Выше всех вздымается стоящая поодаль от остальных гора, на вершине которой виден высеченный из чистейшего льда дворец. Шпиль ослепительно сиял хрусталём работы истинного мастера, даже несмотря на отсутствие солнца. Вершина его терялась далеко за слоем низко висящих свинцовых туч, сыплющих колючим белым крошевом. Сощурив серые глаза и поднося ладонь ко лбу, дабы защитить их от снега, с бараньим упорством пытающегося бельмом их залепить, мужчина удивлённо приподнял брови и склонил голову набок. У подножия горы находилась небольшая, занесённая снегом деревушка, по которой сновали тёмные фигурки... людей?     Настороженно ступая по хрустящему снегу, он без труда достиг тёмного, поражающего в своей мрачности места. Где-то был слышен пронзительный, заунывный плач ребёнка, где-то протяжно подвывал, вторя вьюге, замерзающий в ветхой конуре пёс. Укутавшиеся в несколько плотных слоёв одежды люди сосредоточенно шагают по своим делам. Те, что замечали нежданного и незваного чужака, лишь замирали на пару мгновений, разглядывая из темноты под низко надвинутыми шапками и витками шерстяных шарфов, а потом, не промолви и звука, шагали дальше. Никто ни с кем не заговаривал, словно каждый берег драгоценное тепло, что с каждым словом неумолимо вылетало изо рта облачком пара. Сколько он ни вглядывался, под шапками и надвинутыми на нос меховыми воротниками видны были лишь лихорадочно поблескивающие глаза, кажущиеся почти сверкающими карбонадо на белой склере. Все домишки были одинаковы, словно сбиты по одному-единственному чертежу. Лишь два здания невольно привлекли его внимание: что-то на отшибе, похожее на хижину, и чуть более массивное, чем остальные, здание с двумя крупными трубами, из которых валил густой молочно-белый туман, что, медленно закручиваясь спиралью, сливался с облаками над деревней. Алые ягодки исчезли без следа ещё на подступах к деревушке; поиски ведь надо было с чего-то начинать. Мысль о том, что Лукия могла просто потеряться во вьюге, казалась еретичной и кощунственной; стиснув до боли зубы, мужчина упрямо тряхнул головой и широким шагом двинулся к хижине на отшибе: быть может, там жила знахарь или ведун, который и отвечал за это поселение? Ведун… мягкие, убаюкивающие песнопения фальцетом, голоса как женские, так и мужские, пронзительная вонь трав и масел… Гальды. Он понимает, что это для его же блага, но не в силах сдержать рвущуюся наружу боль и ненависть, разрывающую рёбра и расправляющую их словно крылья кровавого орла… … Внутри хижины было темно. И холодно. Теплее чем на улице, конечно, но совсем ненамного. На стенах висели заиндевевшие пучки трав, обвязанные истрёпанной бечёвкой, в старом очаге, — единственной сложенной из камня части здания, чья кладка просела и стала рассыпаться, — только белесая пыль золы. Приглядевшись и позволив глазам привыкнуть к полумраку, вторженец запоздало приметил сидящего в дальнем углу человека, которому судя по виду, уже не одна сотня лет. Он не закутан, в отличие от остальных, по самую макушку, но все же одет достаточно тепло. Всё это время старик взирал прямо на него. Мутные, белесые глаза – заморожены и покрыты двумя мутными бельмами ледяной корочки. Слепец. Наверняка не мог увидеть Лукию, даже если бы она прошла по его деревне… - Кто здесь? – вырвался из прикрытой тёплой одеждой груди старца негромкий, но резкий скрип, как несмазанная ось на морозе. Выдавить из себя первое слово показалось вторгшемуся мужчине задачкой сложной, почти невыполнимой; он не говорил уже по меньшей мере несколько месяцев, и голос его вряд ли был мелодичнее голоса владельца этой скорбной хижины. Лишь вспомнив о своей цели, мужчина сумел заговорить.  — Я не желаю зла, — хрипло прокаркал человек, инстинктивно подтянув лямку короба Лукии. — Я лишь ищу… кое-кого, — помедлив, он добавил, уже менее уверенно, — кто мог проходить по этому поселению. Что это за место, старший? И что за замок, что столь ослепительно сверкает? — Зла? Здесь нет ни зла, ни добра. Только лёд и пламя, — проскрипел старик, кутаясь в побитые временем меха. — Ты чужестранец, не иначе... Твоё сердце горячо, сияет, гонит огонь по жилам. Отвечу тебе, чужак, потому что когда-то и моё сердце пылало жаром, что на горе стоит дворец Владычицы. Это она правит Снежными Землями испокон веков, и именно она обучила людей ковать лёд, за что они теперь служат ей. Власть её огромна, а мудрость безгранична. Она не берёт ни налогов, ни иных податей, кроме сердечного пламени, которое любо ей больше всего на свете. Х...ха? Владычица? Сердечное пламя? Ковка льда? Это не имело никакого смысла, особенно последнее. Невозможно ковать лёд, уж он-то… Уж он-то знал. Но откуда? В голове вновь возникла тупая, резкая боль, заглушавшая сумбурные мысли, шевелившиеся там потревоженным роем. Дьяволы, как же тут холодно. И как назло – ничего, чем бы можно было разжечь пламя, лишь горка серой золы в печурке. — Люди здесь… странные, — настороженно, словно слепой старик вот-вот мог на него напасть, заметил мужчина. — Что с ними? — С людьми? С ними все в порядке... Просто сердца их лишены жара и не греют их тел. Они берут угли из очагов, вкладывают меж рёбер, и укутываются, чтобы не стать кусками льда на морозе. — Так было всегда? Это из-за холода сердца их не греют? Старик хрипло гаркнул – сложно было представить, что на самом деле это был смешок. — Нет. Эти люди отдали своё пламя Владычице, чтобы получить дар ледоковки. Если твоё сердце горит – ты не сможешь ковать лёд. Сдержанно поблагодарив скорбно сгорбившегося старика, пасмурно хмурившийся человек попрощался и вышел на улицу, захлопнув за собой дверь. Ковать лёд? Невозможно ковать лёд. Он рассыпется под ударами молота и расплавится в горне. Так ведь? Взгляд серых глаз остановился на другом выделяющемся здании, с двумя пышущими белым туманом трубами. Истинное назначение конкретно этого стало ясно, как белый день; удручающе тряхнув головой, мужчина поплёлся ко второму зданию, заметив, что детский плач уже затих. «Ледоковка», значит? В таком случае это здание он нарекает «ледокузницей». Всё в ледокузнице было снегом. С высокого потолка свисали иниевые наросты и остроконечные ледяные наплывы, в то время как в центре помещения располагался большой бассейн, похожий на кузнечный горн, но с тем отличием, что вместо углей в нём зеркально-блестящая жидкость, от которой исходит пробирающий морозом пар. Ледоков, укутанный ещё плотнее, чем остальные жители, сжимал в покрытых изморозью щипцах матовую болванку. Окунув её в «жидкое серебро» горна, он неспешно, кропотливо работал над очередным, намёрзшим сверху пластом, отполированным куском ледяной глыбы, после чего процесс повторялся вновь и вновь. Капли, разлетающиеся от болванки, при попадании на стены прорастали ледяными иглами, окружёнными белым венчиком. Стоило им коснуться ткани, как та тут же белела и осыпалась, отчего вся одежда ледокова будто бы изъедена. В кузнице есть уже готовые ледяные предметы. Зеркальные щиты, копья из кристаллов льда, клинки, чьё лезвие, матовое в центре, нисходит до абсолютно прозрачного по краям. Глядя на преломление света близ острия, становится ясно, что даже там, где уже не видно лезвия, оно ещё продолжается, но настолько острое и тонкое, что только по отблеску его можно определить. От немногословного ледокова узнать удалось не так уж и много. Можно было понять, что это оружие куётся для борьбы с… чем-то угрожающим, чем-то, что живёт по ту сторону гор, и у чего в груди нечто колеблющееся и большое. Когда недоумевающий мужчина спросил его о зеркальной жидкости в горне – тот лишь указал в сторону дворца, поднимая руки открытыми ладонями кверху и с мольбой глядя на нечто, стоящее над ним. Владычица? Как и следовало ожидать: ледоков ничего не знал о Лукии. Недолго понаблюдав за его работой и так ничего и не поняв, чужак с упавшим сердец вышел из мастерской и с мрачной миной уставился на дворец «Владычицы» и решительным шагом направился к нему. Если кто и мог знать о происходящем тут и потенциальном местоположении Лукии – так это «главный», ведь так?.. Однако по пути он не мог не заметить собравшуюся вокруг одного из домов небольшую толпу ослабших людей. Их согбенные фигуры мелко дрожат, а ноги подкашиваются, едва стоит налететь порыву ветра. Они чем-то взволнованы и едва слышно бормочут; один за другим люди заходят внутрь дома, а выходят уже полными сил, и даже от их одежды идёт пар, когда снежинки падают на неё. Обеспокоенно нахмурившись, чужак приблизился к одному из тех, что уже вышли из дома с незаурядным вопросом. После недолгого непонимания и уточняющих вопросов мужчина с понимающим кивком изобразил младенца, чьё сердце… горело. Сердце, кажется, извлекли из груди и кладут в очаг, чтобы разжечь его. Люди, чьи угли почти угасли, заходят в дом, чтобы взять у родителей ребёнка новые угли. Он просто не мог в это поверить. Когда очередной человек выскальзывает из хижины, он резко зашёл внутрь, не обращая внимания на удивлённое бубонение в толпе. Внутри дом очень просто обставлен, но в его очаге находится главное сокровище этих неуютных земель — горящее ярким, белым пламенем сердце, вокруг которого набираются жара тлеющие алым угли. Один из таких углей мужчина, отец ребёнка, протягивает опешившему мужчине, недоверчиво оглядывающемуся в поисках самого дитя. Лежащий в руках матери ребёнок был почти белым. Не укутан, и едва дышит. Мать тихо напевала ему что-то спокойное, убаюкивая и склонив над ним укрытую мехами и тканью голову. Из темноты под шарфом падают капли слёз, замерзающие на холодной коже дитя.   https://youtu.be/n5PhxPsNPCg   — Почему… — сдавленно прохрипел мужчина, сжимая в руках пылающих уголек, — почему вы… Знакомо. Это казалось так знакомо. Женщина только покачала головой, не прерывая пения и не отрываясь от ребёнка, нежно поглаживая ладонью короткий красный след на его груди. Тот не шевелится, редкие волосики на голове покрываются инеем.. Отец, не без удивления, указал ошеломлённому вторженцу на огонь в очаге и на сына, после чего сводит и разводит руки, словно разъединяя что-то. Потрепав свою одежду, он отрицательно машет головой и вновь кивает на огонь. Не греет. Одежда не греет. Только огонь? Угли? Он выбежал из этого дома так, словно воздух внутри него был ядовитым. На одной лишь силе воли не отшвырнув несчастный уголёк — помня, что он есть, и какая жертва была принесена для его существования — чужак на ватных ногах, почти не обращая внимания на пронизывающий холод, поплёлся к дому слепого старика. Тот, в отличие от всех остальных, может говорить. Тот может объяснить. В руках у чужака, завернутый в незнакомую ткань, жарко тлеющий уголь. Внутри ничего не изменилось, а старик, кажется, даже не изменил положения с момента ухода кузнеца. Окинув уголек взглядом, в котором сквозила тупая боль, мужчина медленно приблизился к старейшему, безмолвно предложив тому источавший тепло кусочек целого. — Ох-ох… Еще один ребенок, да? — старик мелко покачал головой, а на его морщинистом лице отразилось сожаление. — Я уже стар, и не должен был пережить этот год. Мое сердце все еще со мной, и мне не нужны угли, но оно почти остыло в этом холоде. Жаль... Очень жаль, что судьба избрала мою жизнь, а не жизнь младенца. — Старик тяжело вздохнул, пошевелился под мехами, хрустя каждым сочленением своих древних костей. — Ты предлагаешь мне великий и скорбный дар, но что ты хочешь взамен? У меня нет ничего, кроме дряхлого тела и ветхой хибары. Голос чужака ответил ему хриплым карканьем: — Ничего не нужно. Лишь… расскажи. О вашей Владычице. О том, почему абсолютно все продали сердечный огонь ради навыка ледоковки. И… что ты имел в виду, когда говорил «ещё один ребёнок» и «судьба, решившая подарить жизнь тебе, а не ребёнку»? Это… это значит «ещё один ребёнок родился с жарким сердцем», или «ещё один ребёнок, которого принесли в жертву, дабы другие сумели выжить»? — сдавленно прошептал человек, стараясь игнорировать покалывающий нос запах трав. — Владычица? Она была с тех древних времён, о которых рассказывали глубокие старики ещё в ту пору, когда я был молод, и пришёл в этот край из-за окраинных земель, лежащих далеко по ту сторону полдня. — скрипя начал старик, — её сияющий шпиль вознёсся задолго до рождения их отцов, и отцов их отцов. Испокон веку, сердца детей возжигают очаги и дают местным бесценные угли. Те из них, что не отдали сердца ради ледоковки, лишились их ещё во младенчестве, получив взамен лишь уголёк от былого пламени.Так уж повелось, что жизни взрослых здесь ценнее детских. Ведь покуда есть взрослые, они могут зачать дитя с пылающим нутром. Если ты сохранишь своё горящее сердце, твоя жизнь будет долгой, но со временем сердце остынет и угаснет, обратив тебя в лёд. Тот же кто носит в груди уголь, может жить вечно, покуда есть у него источник новых и новых частиц осколков огня… — слепой вздохнул, вновь протягивая руку к угольку и грея в его тепле дрожащие от холода пальцы. — Угли ледоковов остывают у горнов стократ быстрее, а за Слезы Зимы лишь одна плата — пламенными сердцами. В этих краях, где огонь — это жизнь, нельзя ковать железо, ведь один клинок обойдётся ценой десятков людей, оттого и ценно искусство ваяния стужи, даруемое Владычицей. В воздухе повисло гнетущее молчание, прерываемое лишь дыханием старика. Опустив взгляд на уложенный в печурку уголек, вторженец нахмурился и поднял на старика глаза. — Зачем вам вообще ледоковка и её оружие? С кем вы сражаетесь? — По ту сторону живут диковинные, но свирепые создания. Владычица дозволяет храбрецам охотиться на них. Храбрецы борются с чудовищами, изматывая их стужей от ледокованных стрел и копий, покуда пламя этих созданий не ослабнет настолько, чтобы можно было сразить их и извлечь пылающее сердце. Одно такое сердце подобно дюжине человеческих, сияет оно яростно и жарко, и каждый раз, после удачной охоты, в этом краю настаёт благодатное время, ведь угли из детских сердец не расходятся до единого, но достаются и самим младенцам, на радость их родителям. Лишь некоторые из созданий настолько могучи, что не получается вымотать их. Таких может сразить оружие, рождённое в пламени, оружие железное, родное их природе. Но нет такого оружия в этом краю, а железные горы держат своё тяжёлое нутро, не в силах избавиться от него без помощи человека. Это должно было казаться странным, невозможным. То, как эти люди выживали в подобном месте, в подобных условиях; тем страннее было то, что чужак с лёгкостью в это поверил и с той же лёгкостью это принял, лишь сильнее убедившись в необходимости отыскать Владычицу. Лукии нельзя было находиться в месте, подобном этому. Просто нельзя. Он попрощался со стариком, уже второй раз за этот бесконечно долгий день, и вышел на улицу.     Путь ко дворцу Владычицы лежал через прорубленную в толще горы лестницу. Над головой смыкались арочными куполами ледяные колонны, бледно мерцающие в свете истекающем из Солнечного Шпиля, даже угрюмые серые облака, видимые сквозь эти купола, казались тёмным бархатом, усеянным мириадами сверкающих бриллиантовых искр. Холод уже не так сильно терзал здесь, лишь слегка пощипывая кожу на лице и руках. На самом верху лестницы, за сотни ступеней от основания, она раздалась вширь, подобно руслу реки, скованной зимней стужей, и стала плоской гладью большого озера, служившего основанием ледяному дворцу. Вверх, насколько хватало взгляда, уходили витые галереи, утопающие в нестерпимо-ярком сиянии, истекающим будто бы из самого Солнца. Сияние это, струясь по стенам, опадало в центр торжественной залы, прямиком в пышущий нестерпимым жаром бассейн, наполненный горящими сердцами. Внезапно, позади ошеломленно застывшего мужчины раздался голос, чистый и нежный, как горный ручей, но таящий силу бурного потока, способного сметать города. — Да пребудет с тобой тепло и сияние Солнца, незнакомец. С чем пожаловал ты ко мне, хозяйке этих суровых земель? — Неспешно ступая, к бассейну перед кузнецом приблизилась дева, исполненная невыразимого величия и совершенства. — Солнца? — он тихонько рассмеялся и покачал головой над этой жестокой шуткой. — Я лишь странник, пытающийся отыскать… дорогого мне человека и вернуть утерянную им вещь. Странник, недоумевающий, по какой причине люди, живущие у подножья этой горы, вынуждены отдавать своей Владычице свои сердца. В его голосе не было обвинения иль упрёков — лишь горькое, печальное любопытство искренне непонимающего человека. — Люди сами отдают свои сердца, — холодно отвечает Владычица, — считая их платой достойной за те дары, что получают. Взгляд её стал колким, точно игольчато-острые лучи снежинок. — А отчего ты, чужестранец, искать собрался здесь то, что ты утратил, иль ту, утратить что так жаждала тебя? — Я лишь стремился защитить то тепло и… искру, — с грустной улыбкой пробормотал мужчина, запнувшись на последнем слове и замолкнув, словно недоверчиво. Взглянув на сложенные в центре, пылающие сердца, он уже тише добавил: — Искру, которую уже однажды видел потушенной. Лишь в сновидениях! — поспешно пояснил он, замявшись, — но всё же я должен вернуть ей утерянное. … даже вырванные из груди своих владельцев, сердца пылали ярко и гордо. — Ну что же… Раз хочешь ты её найти, я могу помочь тебе, Пламенеющий. В обмен на сердце, коль ты сочтёшь такую плату достойной моей помощи. Добудь мне сердце Огненной птицы, что прилетела из-за холмов, и я дам тебе увидеть ту, которую ты ищешь. — Да! — поспешно выкрикнул мужчина, едва только Владычица успела промолвить последнее слово. Это даже не заняло у него много времени на размышления, ведь никакого «вопроса» и не было толком. — Где… где мне найти её? Эту птицу? Владычица едва заметно улыбнулась и прикрыла веки с белоснежными ресницами. — Ищи её по ту сторону гор. Она явилась от заката, и, пролетев над селением, распугивая несчастных подданных моих, ушла в долины, где прочие подобные ей твари обитают. — Владычица взяла одно из сердец, пылающих в солнечном колодце, и протянула его мужчине. — Отдай это Ледокову, и он даст тебе зеркальный щит, чтобы бестия не смогла увидеть тебя. Возьми это железо, — она указала на связку длинных прутьев, — И создай себе оружие в огне, которое сразит чудовище. Иди и знай: в охоте этой, ты то, что ищешь обретёшь.   Ошеломленно приняв предложенные Владычицей дары, тихо поблагодарил он её и спустился с её сияющего дворца обратно к ледяной пустоши и деревеньке с кутающимися в меха людьми. Стараясь не обращать внимания на шокированные взгляды, сосредоточенные на гордо пылающем сердце, порывисто шагал он к ледокову, лишь на мгновение остановившись возле дома родителей, что принесли в жертву своё дитя, дабы спасти остальных. Резко мотнув головой шёл он дальше, уж гораздо медленнее. Приблизившись к ледокузнице и одной рукой кое-как сдвинув тяжёлую дверь, привлёк он внимание трудящегося кузнеца и поднёс ему сияющее, пылко горящее сердце, и получил он взамен щит зеркальный, закрывающий так человека, что враг в нём видит лишь своё отражение. Но было ещё кое-что: оружие, оружие, что было самой большой проблемой в замышленном им, ибо именно оружие требовало огня — невероятного и пылкого. Огонь сей был лишь в груди храбрых; в груди старца, помогшего ему в трудный момент словом, да в его собственной груди. Но чужак был не в силах поднять руку на старшего, и поступил единственным способом, до которого он мог помыслить. Свершив сие деяние и выковав меч железный, он взял зеркальный щит и зашагал к месту указанному, и горел в его груди ныне лишь слабый, одинокий уголёк.     Когда чужак вышел в долину, окружённую полукругом гор, и уходящую до самого горизонта белесым полотном, под покровом низко нависших серых туч, он увидел, что посреди заснеженной пустоши есть прогалины, покрытые зеленью. Над одной из таких прогалин кружит огромная птица, с оперением цвета тёмного золота. Укрыв себя зеркальным щитом и покрепче ухватив железный меч в своей ладони, мужчина приблизился к тому месту, над котором летала птица, готовый к последующей атаке — или, вернее, он сам так думал. То, что стояло между ним и Лукией, спикировало с пронзительным криком, острейшими когтями и клювом оставив на своём противнике несколько глубоких, кровоточащих ран и незамедлительно взлетая вновь. Стиснув зубы, чуждый этим ледяным землям человек мог лишь подготовиться ко следующей атаке; и в этом-то он как раз преуспел. Отразив часть урона от следующей пикирующей атаки, он с силой опустил клинок на укрытое золотыми перьями тело создания, открыв своё лицо и оставив на ней кровоточащую рану — не менее серьёзную, чем оставленная ею самой. В сражении он смог подрезать одно её крыло, уклонившись от удара им же. Зажмурив от боли чёрные глаза-бусинки, птица попыталась взлететь, спастись бегством — что в её состоянии, с этим крылом было просто невозможно. От одного взгляда в эти глаза хладную ныне грудь стиснуло тупой болью. Занесённый над его головой клинок дрогнул. «Лукия. Я должен сделать это ради неё. Ради неё!» Он не сумел опустить выкованный им же клинок. Зарычав от бессильной ярости, человек с силой пнул сжавшееся существо перед собой. Закричав — хрипло, с надрывом — создание с силой ударила по воздуху крыльями, одно из которых было искалечено и из последних сил взмыло в воздух. Оставляя за собой след их багровых капель на снегу, замёрзших и немного подобных тем красным ягодкам, оставленных…оставленных… Боль в груди стала лишь сильнее, а разум охватил дикий, неописуемый ужас. Это… уже происходило. Это уже было! Он уже делал это, он… Меч и щит вывалились из ослабевших пальцев, и Харальд Ларсен ринулся по кровавым следам, ринулся изо всех сил, задыхаясь и проваливаясь в сугробы. Идя по алому следу, испуганный и сокрушенный человек настиг раненное им создание в расщелине, в расколотой многие века скале. На дне расщелины, среди припорошенных снегом камней, лежала девушка с пшеничными волосами. Тело ее изломанно, и из ран стремительно уходят вместе с кровью остатки жизни. Ран, нанесенных им. Кольцо замкнулось. Он подвел её вновь. — Лукия… Лукия, доченька… — сдавленно прохрипел человек, рухнув на колени и в ужасе прижимая к груди дрожащее от холода тело девушки и незамедлительно расстёгивая ворот кожаной брони, открывая алеющий шрам. — Прости, прости, прости… Песнопения, гальды, запах трав… всё это уже было. Он наконец вспомнил. Всё это было сделано, дабы он забыл. Дабы смог жить — нет, существовать — хоть как-нибудь.  В другом месте, в другом времени и другим человеком, он уже её убивал. Он не хотел этого. Ему говорили, что он был болен, и что нужный обряд излечит и поможет, поможет забыть; не предполагалось, что Харальд окажется в этом месте, и уж точно не предполагалось, что он вспомнит. Но они солгали — он был болён, но «обряд» не помог. Он был болен и сейчас. Девушка почти не дрожит. Холод вытягивает из неё последние силы, сковывая тело белым оцепенением. Сердце бьётся стремительно, но удары эти почти неощутимы. Оно слабеет на глазах, заключённое в темницу умирающей плоти. Разрывать собственную грудь во второй раз было гораздо проблемнее, чем в первый — в первый у него был хотя бы кинжал изо льда, что по его просьбе одолжил удивлённый кузнец. Вспомнился ошеломлённый взгляд укутанного в меха детины, узревшего сердце Харальда — яростно пылающее, горящее куда ярче всех прочих в десятки раз. Такое сердце бы спасло Лукию, сумело бы согреть куда лучше уголька, вырванного из вновь кровоточащей раны, но… Это сердце он отдал, чтобы выковать оружие — оружие, которым её и убил. Совсем как тогда. За все эти годы он так и не исправился. Пальцы почти не слушаются, укладывая хрупкий, тревожно мерцающий под порывами ледяного ветра уголёк на грудь девушки. Рука, безвольной плетью упав на крышку лежащего рядом короба, переворачивает его, высыпая скудное содержимое. Деревянный гребень, расшитый цветными нитями платок, и деревянную фигурку — могучего мужчину с добрым лицом и девочку, держащую его за руку. Очередной налетевший порыв ветра сдувает уголёк, и тот с едва слышным шипением падает в снег, чтобы угаснуть навсегда. Только сердце девушки едва мерцает в замершей бездыханной груди, готовое повторить его участь. Он не был готов к этому. Не был готов потерять своего ребёнка вновь, по своей собственной вине. И потому он сделал единственное, на что хватало сил у глупого, замерзающего на холоде старика с заледеневшими на щеках дорожками слёз, прижимающего к груди свою умирающую дочь. Руки тряслись, но это был единственный выход. Кощунственный, еретичный, но единственный. Харальд закрыл полуприкрытые, пронзительно голубые глаза Лукии, которые просто невозможно было встретить у обычного человека, и вырвал из её груди ещё бьющееся сердце. Едва сердце, изъятое из опустевшей навек груди замершей фарфоровой куклой девушки, коснулось его груди, заняв место тлевшего там уголька, как по его телу прокатилась волна жара, освобождая скованное морозным оцепенением сна сознание, и наполняя его тысячами ярких фрагментов воспоминаний. Он пробуждался от мучительного кошмара, где вновь едва не утратил все то, что было так для него дорого. Но ему удалось исправить прошлое, пусть лишь отчасти. Главное — Лукия будет жить. Она будет вечно жить в его памяти, и в самом его сердце, даря ему свою жизнь, своё тепло и свою любовь, как всегда делала это, до самого последнего вздоха.     Когда он проснулся, первым услышанным им звуком был тихий, сдавленный плач. С гортанным рычанием схватившись за грудь, скандинав-кузнец приподнялся на локтях и тряхнул головой. Он помнил все детали своего предыдущего сна и того, что он в нём вспомнил — все до единой — но, как ни странно, не спешил бросаться на меч или сворачиваться себе шею. Мысли были кристально чисты, а в груди мягко пульсировало тепло. Растерянно прижав вторую руку к груди, Харальд вздохнул и покосился в ту сторону, откуда доносился плач. —...Рыжий? Что ты тут... почему ты сидишь в углу, плачешь, и по уши в крови? — словно и сам не веря в то, что он сейчас произнёс, протянул кузнец. Джонатан, вздрогнув, поднял опухшие от слёз глаза на своего приятеля. — Харальд? Ты проснулся? Филипп... — запнувшись, взъерошенный патологоанатом всхлипнул и удивлённо сморгнул очередную порцию слёз. Его глазные железы уже наверняка молили о пощаде. — Но... что у тебя с глазами? Ларсен лишь пожал плечами. Действительно, откуда он мог знать, что некогда серые глаза стали идеально, почти не человечески голубыми? Право, нелепость какая.

— ПРОГРАММА. УСТАНОВИТЕ. ИНАЧЕ. ВСЁ. ЗРЯ.   — Какая программа? О чем ты?! — в отчаянии выкрикнул Джонатан, по мере сил перевязывая очищенную рану. В темно-зеленых глазах, из которых градом текли слезы, искрилось искреннее непонимание и боль, испачканные в крови — в крови его возлюбленного — руки едва заметно дрожали. Он был как никогда близок к нервному срыву, который только что пережил его «пациент», но попросту не мог позволить себе расклеиться. Даже страх лечить живых людей, страх навредить тем или иным образом просто отошел на второй, нет — третий план. Важно было лишь одно, во всем сознании и во всем чертовом мире. Филипп умирал. Даже если бы Джонатан был кем-то другим, а не самим собой - менее заботливым, менее сочувствующим, менее собой, он бы не смог этого позволить. Ни за что на свете; этот человек, умирающий на его руках... — Не бросай меня! — сдавленно всхлипнул парень, схватившись побелевшими пальцами за бледную руку Крамера и прижимая её к своим губам, судорожно целуя. — Прошу, не бросай меня! Прошу... С прерывистым вдохом прощупав слабый, но всё таки живой пульс и быстро повернувшись к уже стоявшему в дверях Николасу, рыжеволосый с судорожным вздохом прощупал плотно забинтованную, очищенную и тампонированную рану, тщетно пытаясь успокоиться. Ключевое слово - тщетно, слишком сильны были ужас и боль. — Священник?.. Нам... нам нужно что-то сделать. Я смог обработать и тампонировать рану, но... Нужно вынести его отсюда! — едва не выкрикнул плачущий парень, сжимая ладонь Филиппа так цепко, что казалось, будто оторвать его от раненого можно только с его собственной рукой. 

Филипп чувствовал себя так, словно его погрузили в ледяную воду.  Тёмная, непроглядная толща повсюду; лишь крошечная, дрожащая точка белого света, рябившая где-то вдали перед самыми его глазами. Робкий, слабый огонёк, с каждой проведённой здесь секундой становившийся всё слабее и слабее, всё менее заметным и значительным. Холодно. Как же чертовски тут холодно. Острая боль во всём теле, особенно в правом боку, повыше, немного смазывалась ощущением этого холода и колеблющейся округ его тела водной массы, обволакивающей и убаюкивающей его в самой середине плавного, неспешного потока. Над поверхностью воды доносились голоса. Голоса знакомые, но кои было практически невозможно распознать, невозможно вычленить отдельные слова из общего бурчания. Все сливалось в плеск и мурлыкающее пение льющейся воды. Когда что-то тёплое прикоснулось к его лицу, огонёк перед глазами в угольно-чёрной толще почти потух. Тепло остановилось на средоточии боли, осторожно, бережно прощупывая, словно проверяя глубину. Это же тепло прикоснулось к его голове, запрокидывая её и аккуратно поворачивая чуть в сторону. Тепло вновь перешло к ране, но и на лице осталось что-то: словно какие-то тёплые капли прикоснулись к его коже, скатились по щеке. Безграничный океан содрогнулся, воды его на секунду озарились бледным угрожающим светом... и тут-то он и понял, что то были не воды. Окружали его не воды. То была кровь.

— Что с ним? Он так со вчерашнего дня спит.   — В том и дело — он не просыпается! — воскликнул Джонатан, сокрушенно покачав головой с выражением искреннего непонимания на обыкновенно радостном лице. С того момента, как Филипп увидел мирно спящего скандинава ещё вчера, тот казалось и не шевелился, даже на дюйм не сдвинулся; сложенные на животе руки и по-настоящему безмятежное выражение почти делали его похожим на усопшего, с одним лишь отличием: он дышал. — Я пытался разбудить его и так, и эдак — бесполезно, — пробормотал рыжеволосый, грустно нахмурившись и поджав губы.

— Но перед этим предлагаю не пренебрегать советом Энди и модернизировть себя. Нам явно противостоят не люди. А постоянно сидеть на наркотиках тоже не выход.   — Филипп, прости, если вмешиваюсь, но почему Харальд... Обеспокоенный Джонатан высунул огненно-рыжую голову из спальных помещений, явно пытаясь сообщить о чем-то, но когда Николас начал свою речь - мог лишь удивленно выпучить глаза и, промямлив извинения, тактично скрыться обратно.

— Видел, у тебя стоит виолончель. Играешь, или это просто так… для декораций?   Встрепенувшись, Джонатан прижался к приобнявшему его Филиппу и повернулся с печальной улыбкой. — Ты ведь сказал, что хотел бы узнать о нотном листке. Там по большей части проба пера, но... думаю, кое-что я могу показать. Уж после вчерашнего-то нужно как-нибудь... загладить вину. Присаживайся, чай сейчас будет готов! Или тебе что-нибудь ещё? У меня есть кофе, горячий шоколад, газировка... правда, последняя в холодильнике уже минимум полгода... Его голос звучал печально, почти пристыженно. Как котёнок, который провинился перед владельцем и теперь, мурлыча без остановки, буквально лезет под его ладонь всеми доступными способами, бодаясь и подпрыгивая.  Зуд в переносице вновь дал о себе знать, но на этот раз он нёс собой отпечаток мысли: робкая, неуверенная просьба не спорить и выслушать. Очередная попытка рыжеволосого юноши использовать свой дар позволила готового к этому гостю как следует прочувствовать его, посмотреть на своего «собрата» повнимательнее. Присев за обеденный столик Джона и получив свою щедрую порцию куриного окорока с кленовым сиропом. Вскоре рядом очутилась и кружка с избранным напитком. Он не мог сказать, что Джонатан был хоть близко рядом с уровнем Энди или даже его собственным уровнем. Судя по незначительному напору тот скорее всего мог лишь прочувствовать эмоции, самые поверхностные мысли — не более того. Не то, чтобы этому эмоциональному чуду требовалось что-то большее, очевидно. Джонатан же, не присоединившись, но ласково и участливо погладив взявшегося за вилку и нож Филиппа, медленно подошёл к виолончели. Крамер не успел отправить в рот и первый кусочек, когда рыжеволосый, взяв в руки смычок и медленно сел на диван, наклонившись и вытащив из-под того незнакомое Крамеру устройство, немного напоминающее старый диктофон. Наконец, он со вздохом подтянул к себе виолончель и, наконец, заиграл.   Подтянутое им устройство, кажется, было не заранее созданной записью, а эдаким петлевым носителем — в нужные моменты Джон ногой зажимал кнопку, дабы через некоторое время устройство воспроизводило уже сыгранный несколько мгновений назад мотив; соло, но со множеством одновременных звуков одного и того же инструмента. Казалось, чем дольше он играл — тем сильнее концентрировалась в нём железная, неусыпная уверенность и решимость. Когда его игра, постепенно замедляясь, наконец оборвалась, Джонатан с кислой улыбкой отложил смычок на диван и поднял на Крамера преисполненный смущения и вины взгляд. — Я хочу извиниться за вчерашнее, Филипп, — окрепшим голосом произнёс он, рассержено взъерошив огненные волосы. Злился он, впрочем, на самого себя — Филипп чувствовал это, пусть и понять не мог. — Вчера ты не сказал ничего, что могло спровоцировать такую... реакцию. Я просто подумал, что ты... Тряхнув головой, рыжеволосое чудо с решимостью взглянуло в глаза замершего Крамера. — Отвечая на твой вопрос — нет, я не хочу тебя отпускать. И я хочу помочь — всем, чем могу... пускай и твои слова о телепатии малость сломали мне мозг, но я действительно кое-что, но могу. Тихонько рассмеявшись, Джонатан медленно встал и подошёл к Филиппу, неуверенным, но преисполненным нежности жестом прижав ладонь к его щеке. — Если ты теперь не считаешь меня плаксой, который способен лишь хныкать и мешаться, разумеется. Не буду тебя винить, если считаешь, — печально добавил он.

Новый день   Когда Филипп проснулся, его обоняние застало сочный и очень характерный запах жареной курицы, к которому примешивалась сладковатая нотка... кленового сиропа? Порой он забывал, в какой стране находился. Этот столь знакомый запах успокаивающе подействовал на разум, нервничавший в предчувствии далеко не легкого разговора. Снизу доносилось тихое журчание воды и звучное постукивание посуды, постель ещё не успела остыть и ещё удерживала как тепло, так запах мяты и одеколона.  Когда Крамер привел себя в порядок и нарочито неспешно спустился по лестнице, то его ждал... довольно экстравагантный вид обнаженного по пояс Джонатана, наливающего воду в чайник. Рядом стояла стеклянная банка с незнакомыми зелеными шариками; столь сосредоточенный на приготовлении чая, рыжеволосый патологоанатом и не заметил спустившегося гостя, чем и дал ему возможность оглядеться по сторонам... и с удивлением обнаружить инструмент, прислоненный к стене возле диванчика и напоминавший большую скрипку. 

— И чем дольше я остаюсь с тобой, тем сложнее мне вспоминать о том долге, на который я подписался сам. Мне нужно идти. Ты меня отпустишь?   Сложно было сказать, что именно спровоцировало эту реакцию: слова ли об уходе, о том, что Филипп изменил свое мнение о вербовке, или же просто его замогильная интонация. Да и была ли причина такой уж важной? Когда Джонатан с криком ринулся вперед в попытке схватиться за вздрогнувшего адвоката, но, не подсчитав, грохнулся прямо на пол, в голову обреченно зажмурившегося мужчины закралась шальная мысль, что его просто захотели придушить; вполне соответствующая кончина, по крайней мере для этого момента, ибо чувствовал себя он неважно; но когда чьи-то руки мертвой хваткой вцепились в его ладони, а до ушей донесся сдавленный всхлип, он резко распахнул глаза. Рыжеволосый юноша, сгорбившись, сидел на коленях перед ошеломленным Филиппом, судорожно стиснув побелевшими от напряжения пальцами его руки и с трудом пытаясь подавить подступившие к горлу слезы. Выходило у него из рук вон плохо; оголенные плечи слабо подрагивали, а в преисполненных ужаса и боли глазах начинала скапливаться влага. Он выглядел так, словно кто-то одним ударом пробил его грудную клетку и стиснул сердце. — П-почему? Я что-то сделал не так? Я что-то испортил? П-прости! — воскликнул он с искренним ужасом, отчаянно цепляясь за адвоката. Сейчас Джонатан… почти напоминал ребенка, которого приемные родители возвращали обратно в приют; достаточно взрослого для того, чтобы понимать это, но недостаточно — для того, чтобы осознавать неизбежность происходящего. — Я… я могу исправиться, честно! Я б-больше не буду! Я не хочу… снова… И словно вздрогнув, Джонатан тихонько всхлипнул и разрыдался.

Большущая человеческая ручища, перепачканная в чем-то буром, осторожно поддела висящий на ремешке ивовый короб и сняла его с ветки, пока серые глаза задумчиво разглядывали оставленный на колючках след алых бусин, переливающихся на свету так, словно в них, как в стеклянных шариках, плавали крошечные рыбки. Он не стал открывать короб, не проявил и капельку интереса к скромным пожиткам Лукии; лишь, ступая по лесной подстилке тише шепчущего ветра, молча последовал за ней, никогда не размыкая того скудного расстояния, необходимого для незаметности. Когда она присядет, чтобы отдохнуть, он сможет незаметно вернуть ей её вещь; пока он может лишь следовать по следам рубиновых капель, по мере собственных сил. Уже знакомую вонь прогорклого масла и пахучих цветов он благополучно проигнорировал, стремительно спрыгнув на стабильный камень в самом центре речушки и в несколько прыжков оказавшись на противоположном берегу. Почти припав к свежевыпавшей листве и со свистом втянув в лёгкие пропахший мхом воздух, он покрепче ухватил короб и вновь последовал за Лукией. Это был единственный его вариант. Больше ничего не осталось.

— Покажешь мне второй этаж?   — Хм? О, разумеется, я ведь так и не показал тебе дом! — встрепенулся Джонатан, шустро отложив наполовину опустевшую кружку на столик и поднимаясь с дивана, словно и не он несколько мгновений назад с затаенным дыханием смотрел очередную серию «Стрелы». — На втором уровне, собственно, уборная, душ, и комната для гостей! Я же обычно сплю прямо вон там! — парень с улыбкой кивнул на перегородку, заметную даже с первого яруса, и бодро зашагал в сторону лестницы. — В комнате кровать чуть удобнее, но после того как однажды ко мне вломились, предпочитаю спать там, где могу слышать дверь. Заметив более чем красноречивый взгляд Крамера, рыжий шутливо покачал головой и отмахнулся. — Не волнуйся, я поменял замок! Не слишком убедительное утешение. Как и сказал Джонатан, на втором ярусе у него располагался «карман», убранство которого заключалось в двуспальной кровати, довольно красивой глиняной вазе, выдвижном одежном шкафу и висящей на стене картине. За перегородкой, ограждающей верхний и нижний ярус, можно было разглядеть висящие гроздьями лампы, подвешенные так, чтобы освещать оба яруса. Нейтрально, лаконично, но при том — вполне уютно. Может, дело было в цветах; теплого цвета древесина, быть может, бук или ольха, определенно вносила свою лепту. Это место не имело совершенно ничего общего с квартирой Оливера. Джонатан также настоял на том, чтобы Филипп увидел гостевую комнату, оказавшуюся совсем небольшой; здесь было даже ламповее, чем на первом ярусе. Мягкий бежевый ковер с длинным ворсом, компьютерный стол с единственным источником освещения — лампой на изогнутой ножке — и односпальная кровать, «встроенная» в стену почти на манер своеобразного алькова с книжным «шкафом» в зоне непосредственной досягаемости. Любопытной деталью можно было счесть то, что по планировке в этой комнате совершенно не было окон — лишь четыре стены, пусть и украшенные картинами и плотными бежевыми обоями с золотистой полосой в самом центре. По какой-то причине Филиппу эта комната не понравилась, пусть и обставлена она была достаточно уютной. — В общем… как-то так! — с неуверенным смешком закрыв за ними дверь в гостевую, Джонатан подошел к двуспальной кровати и оперся на перегородку, задумчиво выглядывая в темное окно на первом ярусе. — Сейчас уже довольно поздно; так что?.. Он не закончил предложение, смущенно взъерошив огненно-рыжие волосы.

— Из твоих рук — всё, что угодно.   Задумчиво что-то промычав, парень решительно отвел взгляд от кофе-машины и принялся возиться с чайником, попутно пытаясь приоткрыть пальцами ноги нижний ящик тумбы. Забавно подпрыгнув на одной ноге и дождавшись, пока налитая из водного фильтра жидкость достигнет внутренней отметки чайника, он поспешно захлопнул крышку и поставил прибор на подставку. Филипп к тому моменту только успел набрать номер Николаса. — Думаю, к такой оказии можно и связанный заварить… — донеслось до слуха Филиппа тихое бормотание и лязг склянок. Кто-нибудь чуть более подозрительный — к примеру, страдающий периодическими вспышками хронической паранойи Арчер, вдобавок ко всему ещё и неплохо разбирающийся во всевозможных наркотиках — отреагировал бы на этот лязгающий звук тем, что обрушил бы на огненно-рыжую голову патологоанатома, мурлыкающего что-то себе под нос, его собственный телевизор. К счастью, Крамер сейчас был слишком умиротворен для столь экспрессивной реакции. Ну, подумаешь — склянки. И что с того? — Если хочешь, можешь включить телевизор! — чуть повысив голос, дабы его услышали через угрожающий свист чайника, сообщил копошившийся с какими-то жестяными банками Джон, когда Крамер договорил по телефону и нажал на отбой; словно почувствовал, что его гость ныне не знал, чем заняться. Слабый зуд в области переносицы красноречиво намекнул вышеупомянутому гостю на причину столь точного прогноза. Филипп, впрочем, воздержался — сейчас было то самое время суток, когда по большей части каналов — за исключением, разве что, каких-либо детских каналов, вещался контент весьма определенного характера. И пускай его мысли относительно рыжего чуда были далеки от платонических, не стоило же… — У меня подключен Netflix, если что! …Это уже другое дело. Когда Джонатан с самодовольной улыбкой поставил на небольшой столик стеклянный чайник с помпезной крышечкой и два стакана, бывший адвокат самую малость недоуменно приподнял бровь: первым делом настигло его зрение. Внутри, величественно расправив желтовато-зеленые листики своего пышного «трона», гордо плавал в золотистой жидкости большущий красный цветок. Обоняние было настигнуто лишь во вторую очередь: ноздри защекотал сладкий, стихийный аромат, в котором было просто невозможно различить нечто определенное. Просто очень, очень… притягательный запах. — Не волнуйся, это просто связанный чай! — тихонько рассмеялся рыжий, наливая золотистую жидкость в обе чашки. Цветок внутри наполовину опустошенного чайника укоризненно топорщил лепестки. — Попробуй!

— Прости меня. Боже, я придурок. Я всё тебе верну.   — Пустое! — весело рассмеялся парень, поворачивая ключ в замке. — Это было интересно! Дом, в котором Джонатан снимал апартаменты после видов подпольного казино казался почти стерильно опрятным и чистым - на укрытых линолеумом и тонюсенькими коврами полах не было комьев грязи и сигаретных окурков, в узловом помещении располагался телевизор и красные диванчики, а вдоль стен комфортно располагались горшки с немного общипанными фикусами. Далеко не роскошные номера-люкс из мрамора и золота, но здесь было довольно комфортно. Когда простая ореховая дверь распахнулась, Филипп лишь сильнее уверился в своем впечатлении. Внутри было достаточно тесно, но всё-таки уютно. Прямо у входа располагалась кухонька и небольшая "столовая", если таковой можно назвать одинокий круглый стол с тремя стульями, чуть поодаль можно было увидеть белый диван, небольшое окно, и подставку со стоящим на ней горшком... очередного фикуса; Крамер не разбирался в растениях, но кажется, его поливали чересчур активно. Уже войдя внутрь под напором радушного хозяина, мужчина запоздало увидел прямо у входа лесенку, ведущую на второй этаж. Двухъярусные апартаменты, значит? А Джон всё-таки неплохо устроился; хоть тут и было не так уж много места. — Располагайся, я заварю что-нибудь согреться! — с улыбкой подтолкнув замешкавшегося мужчину вперед, рыжеволосое чудо стянуло шарф и пиджак, чинно повесив их на вешалку и останавливаясь возле кофейной машины и чайника. — Тебе что?  

— Какой же ты красивый. И возишься с трупами. Почему?   — Хех, спасибо! Причина же... довольно прозаичная, — смущенно пояснил он, чуть ли не жмурясь от удовольствия. — Мне всегда нравилось изучать анатомию, изучать то, каким же образом всё... работает, но я слишком опасался того, что каким-либо образом причиню вред живому человеку. От ошибок ведь никто не застрахован. Когда я изучил общий курс колледжа и красочно уяснил, что при обследовании живого человека у меня руки начинают трястись, уже отчаялся; четыре года учебы насмарку. Ну а потом нас повели в морг, и я оказался единственным, кто не опустошил желудок при виде выловленного в порту бедолаги. Он беспечно пожал плечами с легким недоумением на лице, словно до сих пор недоумевал, почему все остальные отреагировали столь... эмоционально. — Я лишь год назад сумел выплатить весь долг по колледжу. И работа не такая уж и плохая - просто мыться приходится намного чаще. Смущенно улыбнувшись, он со смешком взъерошил волосы. — ...Нечасто мне комплименты делают, — неожиданно пробормотал он, подняв взгляд на дверь в казино. — К такому и привыкнуть нетрудно.   Филипп нырнул в мысли Джона, закрутился в их чистом потоке, вытаскивая на поверхность все воспоминания, способные ответить на вопрос: Джон — тоже телепат?   Разум рыжеволосого патологоанатома пустил внутрь его без всяких проблем, почти охотно; мысли вихрились белым шумом, посреди прочих мыслей, он заметил множество странных, выделяющихся среди обычного повседневного и не очень беспокойства отрывков, словно... припорошенных чем-то. Нынешнее состояние немного отличалось от изначального восприятия, когда мысли либо есть, либо их просто нет - как у людей с очень сильной волей. Сейчас была... некая пульсация, четкий, пусть и неспешный ритм. Те "выделяющиеся отрывки" воспринимались Филлипом как припорошенные снегом цветные мозаичные плитки, аккуратно поставленные то тут, то там. Кажется, чутьё его не обмануло. 

— Но я бы с удовольствием.   — Тогда решено! — Джонатан буквально расцвел от радости, захлопнув крышку кейса. — У меня там достаточно просторно! Можешь спать в комнате для гостей, или... Чуть смутившись и покраснев, он растерянно заправил за ухо короткую огненную прядку.   — Вряд ли ты захочешь составить мне компанию в подобном заведении.   — Я не особо в этом разбираюсь, но могу сходить с тобой! — живо предложил Джонатан, нахмурив брови и явно не желая отпускать Филиппа так быстро. — Если ты, конечно, не против.

— Я… кхм-кхм, я не стану тебя задерживать, обещаю. Просто скажи, что случилось с Моро, и... я ещё зайду туда. Нам с ребятами нужны деньги.   — Деньги? Я мог бы дать! У меня есть сбережения! И вы могли бы пожить у меня, вот! — с неожиданной энергией воскликнул юноша, с почти блаженной улыбкой поднимая кейс и укладывая его на единственную горизонтальную поверхность в округе - собственную приподнятую ногу. Филиппу даже пришлось поддерживать его, дабы пошатнувшийся парень не грохнулся на грязный пол. Внутри оказался целый ворох бумаг и небольшая флешка с серебристой цепочкой. Сдвинув последнюю в сторонку, Джонатан быстро извлек папку из плотного, шероховатого картона и раскрыл её в самом конце. — В морге не было и следа девушки с описанными тобой приметами, но я действительно отыскал в нашей базе её упоминания! — живо сообщил он, доставая небольшую распечатку. На тыльной стороне листа по какой-то причине оказался... заполненный ручкой нотный лист с ворохом пометок на полях. — Она была дважды, но последний раз поступила дней эдак пять назад. Состояние... Рыжие брови юноши удивленно поползли вверх, рот приоткрылся. —... Х-ха. Её выписали. Сегодня ночью, — тихо сообщил он, приподняв на Крамера слегка озадаченный взгляд. 

В надвигающейся тьме разглядеть такой маяк было проще простого.   И словно внемля мыслям бывшего адвоката, этот солнечный маяк воссиял перед его глазами во всём взъерошенном великолепии. Словно осознавая, насколько Филипп оценил его шевелюру — впрочем, сам Крамер сомневался, что тот действительно понимал хоть сотую долю этого «оценивая» — Джонатан, явно запыхавшийся, шагал ко входу в указанное место без капюшона или шапки, хоть и погода была и вполовину не настолько тёплой, каким был цвет его волос. С явным неудовольствием на лице воюя с запутавшимся полосатым шарфом одной рукой — ибо в другой у него был небольшой и аккуратный кейс для бумаг — парень едва не прошёл мимо тёмного закоулка с тёмным силуэтом в чёрной толстовке, тихо наблюдающим за ним со стороны.  Но он не успел миновать закоулок; словно почувствовав сосредоточенное на нём внимание, мужчина резко застыл и с лёгким сомнением огляделся по сторонам, наконец управившись с шарфом и порывисто пригладив волосы. Когда взгляд болотных глаз ненадолго остановился на застывшем силуэте Крамера и скользнул далее, сердце Филиппа ухнуло куда-то в область живота. Его не узнали? Нет, конечно, сейчас он выглядел менее чем внушительно, от прошлого его имиджа не осталось следа... ...почти заговорщицки оглядевшись по сторонам, дабы никто не следил за её дальнейшими действиями, рыжеволосая торпеда ринулась на оторопевшего мужчину, едва не сбив его с ног. С облегчённым смешком тряхнув головой в ответ на взгляд Филиппа, Джонатан аккуратно поставил кейс на грязный пол и спокойно приобнял человека, уткнувшись лбом в его плечо. Кажется, он и помылся второпях; от него шёл стойкий запах мяты и одеколона. Намного лучшие запахи, ежели те, с которыми Филиппу приходилось иметь дело на протяжении пяти дней; хакеры-киберпанки могли быть хоть богами в компьютерах и иже с ними, но душ явно не ценили и в половину того, чего тот заслуживал. — Я уж подумал, что это какая-нибудь подстава! — с радостной улыбкой сообщил парень, отшагнув назад, дабы получше его рассмотреть. Не похоже, что его смутил нынешний облик; в болотного цвета глазах лишь было лёгкое сочувствие пополам со счастьем.

  Со спокойной, почти ленивой безмятежностью наблюдая за улыбающейся девушкой, сам человек не смог сдержать усталой, преисполненной горечи усмешки. Темная кора столетнего дуба легонько царапала кожу на его шее, по которой после долгого наблюдения уже ползали озадаченные и дезориентированные муравьи. Прикосновения крошечных лапок, которые любого другого — ту же девушку у реки — заставили бы съежиться и в панике смахнуть незваных гостей со своего тела, лишь странным образом успокаивали и умиротворяли. Словно он действительно был частью этого дерева. Расправить плечи, раскинуть в стороны свои массивные ветки, и взирать на простирающееся пред ним зеленое море сквозь жесткие, закругленные листья. Это чувствовалось… почти знакомо. Словно когда-то у него и было такое намерение, быть может? Ноздри щекотал терпкий запах дубовой коры и растущего в шаге от него огромного можжевелового куста, ревниво оберегающего облаченную в пышный зеленый наряд ольху. На лесной подстилке были щедро рассыпаны ароматные «орешки» и кажущиеся глянцевыми листья с незримыми прожилками на поверхности — одно из самых лучших лож, которые вообще способен предложить этот мир. Ему было невыносимо, почти мучительно сложно оторвать от светловолосой девушки взгляд пронзительных серых глаз. Боги, как она выросла; кажется, он помнил её ещё совсем ребенком. Маленькая, шустрая, и всегда сияющая здоровьем и радостью — что болотный огонек; со временем её тонкие руки загрубели, а в уголках рта появились совсем ещё незаметные морщинки, и она приноровилась прыгать с камня на камень в горном ручейке, не поскальзываясь. Не взирая ни на что, она оставалась собой. Его дитя, его Лукия. Он сделает всё ради того, чтобы её мир оставался неприкосновенным, сберечь это тепло и покой. К аромату можжевельника, мха и лесной подстилки прибавился ещё один, но этот не успокаивал; напротив. Он содрогнулся, с гримасой гнева и отвращения прижав огромную ладонь к своему носу. Горькая вонь воска, полыни, лаванды и дубравного марьянника в омерзительной пропорции смешались с металлическим, незнакомым прежде запахом. Пришлось затратить усилие на то, чтобы сберечь содержимое желудка: сырое мясо с бунтом полезло обратно к глотке. Ладонь, не прижатая к его рту и носу, с без малого нечеловеческой силой смяла жесткие, опавшие с кроны листья дуба. Постепенно волна отвращения схлынула, и оставила напряженного человека наедине со стрекотом спрятавшихся в траве кузнечиков и муравьев, радушно использующих его шею в качестве своеобразного моста в прорезавшей кору «расщелине». Кожа куда более гладкая, наверное — даже если это его, не слишком-то нежная кожа. Когда мужчина резко повернулся обратно к ручью, девушка уже собиралась уходить.

— Не могу долго говорить. К вам в морг не поступала девушка, худощавая, с чёрными волосами и веснушками, по имени Мария Моро? Нам очень важно знать, что с ней произошло… — Я так рад слышать тебя. Ничему не верь, нас оклеветали! Если бы я только мог тебя увидеть…   Неожиданно лязг и влажное чавканье прервались, словно ножом обрезанные - лишь для того, чтобы им пришел на смену ужасающий грохот, глухой звук что-то большого и тяжелого, грохнувшегося на кафельный пол. Филипп невольно вздохнул, когда где-то на фоне раздались возмущенные вопли и треск, который лично у него ассоциировался с дверью. Очень сильно и грубо захлопнутой дверью. — Господи, господи, спасибо... — сдавленно прошептал в трубку судорожно дышавший Джонатан. До слуха Крамера донеслось шуршание бумаги. Судя по звуку, кто-то забарабанил в дверь; мужчина по ту сторону телефонной трубки устало вздохнул и, кажется, прижал палец к микрофону; Филипп услышал заглушенный выкрик, в котором сквозило такое облегчение, что у него невольно приподнялись уголки губ. Это подходило Джонатану гораздо, гораздо больше. Наконец, рыжеволосый Харон убрал палец с микрофона - на заднем фоне всё ещё слышалось чьё-то ворчание, но гораздо тише. — Я... я сейчас поищу. Просто скажи, куда идти! — тихонько прошептал устало-радостный голос, в то время как шорох бумаги продолжился.