Настил палубы обречённо скрипнул под их ногами, когда четыре тёмных силуэта взобрались по хлипким, проржавевшим до самого основания своей сущности сходням на мрачный, заброшенный теплоход. Когда блёклый свет технических фонарей озарил эти силуэты, посмевшие бросить вызов тому, что скрывалось где-то в недрах грузового судна, любой случайный свидетель мог бы лишь с недоумевающей усмешкой покачать головой и, отвернувшись, направиться обратно по своим делам. Делам, что уж точно никак не были связаны со смертью, костлявые пальцы которой сомкнулись на глотках присутствующих вне зависимости от того, билась ли под кожей ритмичным пульсом горячая кровь.
Железо, железо и сталь, столь привычные и родные для немолодого, угрюмого кузнеца, стали ощерившейся шипастой клеткой, любое приближение к которой было неприятно. Стены, обитые тусклыми листами металла, покрытые гарью железные полосы оковки, сам запах – всё это странным образом притягивало и отталкивало. В отличие от Андервейла, явно чувствовавшего себя если не в своей тарелке, то по крайней мере до глубины не-мёртвой души отвращённым, увязавшийся за троицей скандинав попросту не знал, что и думать.
У каждого из присутствующих была своя цель в этом «мероприятии», свой шкурный интерес. Таинственный Эггиль Андервейл, до последнего момента казавшийся плохим парнем и, в итоге, желавший лишь сохранить покой тихого городка и жизни его обитателей, преисполненный решимости остановить змея Эс-Шейр даже целой собственной не-жизни. Доктор Хауэлл Арчер, как никогда странный и непонятный для Харальда, крепко сжимавший побледневшими пальцами ручку тяжёлого чемодана, явно пытался отыскать в этом воняющем неопределённой жутью месте что-то, что принадлежало ему; что-то или кого-то, из-за чего он, кажется, и изготовил эту взрывоопасную хрень массового поражения. Мара Морель, последовавшая за Эггилем как мотылёк за пляшущим перед ним язычком пламени, но как никогда подобная гибкой хищнице. Подвижной словно ртуть, смертоносной словно острейший клинок.
А он, Харальд? У него уже было всё, что требовалось для покоя его мятущейся души. Крепкие, знающие своё дело руки, бьющееся в груди горячее сердце, и несуществующая забота обо всём происходящем с руками и сердцем дерьме. Существование несведущим слепцом на протяжении более двадцати лет имеет тенденцию либо надламывать, либо укреплять, вестимо. Быть может, он просто не мог позволить концовке этой истории остаться для него неизвестной, припорошённой белым туманом неоднозначности, и не мог позволить этим людям просто уйти – возможно, сгинуть. Имеют значения лишь дела, к дьяволам общество и его требования; так было даже до того, как он прозрел. А теперь, когда видит, это стало лишь вернее. И сейчас эта истина требовала, стоя плечом к плечу с оставшимися компаньонами, узнать всё так, как оно было на самом деле.
Когда четвёрка, недолго оглядев безлюдную палубу, без единого слова вошла в рубку, для них ничего толком и не изменилось. Безликие, пустые каюты, тихое покачивание огромного судна на волнах и становящийся тошнотворным запах железа. Все койки опрятно заправлены и покрыты тонюсеньким слоем пыли на жёстких шерстяных одеялах, прибитые к полу столы были пусты как глаза мертвеца. Им пришлось немало поблуждать по узким, петляющим коридорам со скрипящими под ногами пластинами металла для того, чтобы наткнуться на единственное оживлённое место.
Относительно.
Кажется, это была общая каюта. На стенах в стеклянных футлярах висели старые, пожелтевшие морские карты – скорее эстетики ради, ежели пользы. Пол был укрыт поеденным молью, но всё ещё цветастым ковром с узорами в виде французских лилий – даром что в Канаде вторым языком был именно язык пожирателей лягушек; над потолком размеренно покачивалась тусклая лампочка. Оживлённость же заключалась лишь в том, что на одном из столиков возвышался одинокий стакан давно остывшего чёрного чая в компании с надкушенным кусочком барбарисовой конфеты в блестящем фантике. Обычный, типичный для корабля стеклянный стакан в железной подставке с ручкой. Рядом с этим столиком, на зелёной тумбе с облупившейся краской, тихонько мерцает включённый чёрно-белый телевизор незнакомой кузнецу марки – чуть ниже выпуклого экрана гордо располагались тусклые символы на русском языке. «P», «А», странная загогулина, «Y»…
Он не стал вникать. Всё равно звука не было совершенно, а показывали, похоже, какую-то древность времён его детства.
С противоположной от кружки остывшего чая и конфеты стороны стола покоился раскрытый судовой журнал, над которым ныне склонился докучливо похрустывающий костяшками пальцев Хауэлл. Выглянув из-за плеча доктора – не проблема, с его-то ростом – Харальд недоуменно, по-птичьи склонил голову набок. Датой последней записи было лишь четвёртое августа, в то время как сегодня, на секундочку, было… Ха. Он не помнил. Просто не знал. Вот что называется – заспался. Однако что кузнец знал – так это то, что вся эта дьявольщина началась пятого августа. На день основания.
Цепь замкнулась.
«Сегодня мы прибываем в порт Сент-Джонса. Я всё ещё немного нервничаю, но все сомнения отошли на второй план.
Он может вернуть их».
Ларсен раздражённо нахмурил кустистые брови, пытаясь совладать с нахлынувшей мигренью и головокружением. Вернуть их? Вернуть кого, и кто вообще может... Но не успел кузнец и глазом моргнуть, как почувствовал, будто падает. Арчер что-то проворчал и проворно отошёл с дороги, освобождая пошатнувшемуся кузнецу траекторию падения лицом прямо в журнал, а то – и в кружку с конфетой, но столкновения просто не произошло.
Харальд провалился прямо сквозь страницы и продолжил падать.
Кто-нибудь другой на месте недовольно опешившего кузнеца начал бы незамедлительно задаваться вопросами. Как, где, зачем и, разумеется, великолепное в своей бессмысленности «почему я». Но, в отличие от этого призрачного «кого-нибудь другого» Харальд мог лишь с увеличившимися глазами и приоткрытым ртом расправить руки, чувствуя на коже лившиеся с коричневой ленты прессованной, ненужной макулатуры неба чернильные капли. Он кожей ощущал наэлектризованные бумажные облака из газетных листов, почтительно расступающиеся перед не слишком грациозно падающим мужчиной, с замершим дыханием разглядывал стремительно проносящиеся перед неестественно-голубыми глазами картонные дома с вырезанными, зияющими дырами окон, созданную чьими-то умелыми руками мостовую из чёрно-белых кусочков разрезанного пергамента, пропитавшегося каплями чернильного дождя, стремительно приближающуюся мостовую…
И наконец, он не слишком-то изящно грохнулся наземь.
Недовольно проворчав сквозь зубы нелестные эпитеты в отношении бумажного мира, Харальд с трудом поднялся на ноги, пошатываясь и потирая глубоко несчастные рёбра, безмолвно вопрошающие лишь один вопрос: «за что?». Угольно-чёрные капли назойливо барабанили по плотной бумаге и коже недоумевающего мужчины, с приоткрытым ртом запрокинувшего голову. Льющиеся с неба чернила не жгли прищуренные глаза, лишь слегка пощипывали; когда он опустил взгляд на свои руки, то сумел лишь тихонько чертыхнуться.
Плотная и коричневая обёрточная бумага, по какой-то причине ещё и оплетённая склеенными воедино «стебельками» более мягкой, салфеточной, из которой также были сплетены малюсенькие цветы из оригами. В груди зияла уже ставшая знакомой дыра с обугленными и хрустящими краями подгоревшего картона, из которой можно было различить слабый, едва заметный оранжевый свет и неслышное потрескивание. Поспешно прикрыв дыру ладонью – словно слабому пламени внутри мог угрожать льющий с газетного неба чернильный ливень – картонная фигурка Ларсена покрутила по сторонам головой с тонкими полосами жёлтой цветной бумаги, приклеенными на скальп. Взгляд глаз из кусочков той же цветной, но уже голубой бумаги, остановились на сцене в нескольких метрах от него.
Простая, некогда белоснежная машина из блестящего глянцевого картона, ныне испачканная в чернильных каплях, и стоящие возле неё фигуры. Одна точно карикатурный капитан с крошечной, едва заметной дырой в бумажной груди, небрежно слепленный из вырезок газетных фото, понуро опустила некогда гордо расправленные плечи и затравленно взирала на другую, более подобную на черную тень. Лишь начёрканный гелевой ручкой контур тела, внутри которого темнота провала. Не чернила и не чёрная бумага – лишь густая, неустанно шевелящаяся тьма.
—… в моих силах сделать это, уважаемый мистер.
Бумажный Харальд незамедлительно навострил бумажные уши.
— По факту, исправить столь вопиюще несправедливый, просто несчастливый случай – на самом деле обязанность, а не услуга. Первое плавание, которое стало последним – это попросту несправедливо, по моему мнению.
Бумажная фигурка капитана сгорбилась лишь сильнее; залитые чёрными чернилами плечи слабо дрогнули, в то время как, к необъятному ужасу бумажного Харальда, тень выросла и словно стала больше.
— Я могу вернуть вам вашего сына – взамен я лишь прошу… незначительную услугу. Самую малость – просто-напросто переправить два незаметных ящика с контрабандой, и передать их кое-кому в городе. Право, пустячок.
Шаг, ещё один. Ларсен не знал, видят ли его эти двое, но антипатия к тёмному силуэту с каждым проведённым здесь мгновением становилась лишь сильнее. Оно было странным, чуждым и зловещим. Заброшенный в этот мир и ставший с ним единым, Харальд совершенно забыл о происходящем в мире другом.
— Вы ведь не хотите сказать, что жизнь вашего сына этого не стоит?..
— А будет ли он живым? — зло прошипел бумажный человек, вплотную приблизившись ко тьме и капитану, в любую секунду готовый наброситься на мрак со своим картонным кортиком. Когда капитан, замешкавшись, повторил этот вопрос, Ларсен даже не удивился.
Тьма, колыхнувшись, низко расхохоталась.
— Как любой другой человек, наделённый душой и чувствами, — вкрадчиво прошипела она, колыхнувшись контуром гелевой ручки.
Капитан опустил глаза на испачканные в чернилах картонные ботинки, не решаясь дать ответ. Жизнь сына в обмен на два ящика контрабанды – простой, очевидный выбор, но… кажется, даже он мог почувствовать, что могло повлечь за собой это действие. Чудовищные, ужасающие последствия, после которых весь город захлебнётся в крови.
От злости бумажный Харальд не мог выговорить и слова. Давить на больную, не успевшую закрыться рану, давить намеренно и беспощадно; существо перед ним не заслуживало никаких услуг, но выбор в этом деле принадлежал не ему. Решимость уговариваемого истаивает, размокает, как бумага под напором густых чернил, подтачиваемая сладким ядом обещаний. Тот почти готов согласиться, но медлит, цепляясь за остатки былого упорства и принципов.
Он судорожно размышлял. Сказать, что от последствий может пострадать и его сын? Убедить капитана в том, что это решение неверно, и что тени нельзя доверять? Да кто он таков, чтобы так поступить? Предложи ему подобное ещё год назад, он бы… он…
Дыра в груди отозвалась тупой, пронзающей болью. Края его картона обгорели лишь сильнее, обнажив обжигающее хрупкую оболочку: сердце из слабо тлеющего огня, неумолимо подтачивающие краткое существование картонной фигурки. Голубые глаза взглянули на капитана, уже неуверенно подносящего свою бумажную ладонь в протянутую руку выжидающей тьмы. Огонь. Всё, что он мог сделать – это передать свой огонь.
Сожжённый картон с хрустом осыпался на стекающие с мостовой чернила, когда рука ладонь протиснулась в сквозную дыру и, извлекая из неё тлеющее сердце, из последних сил всунула её едва заметное отверстие в груди капитана.
Едва тлеющее, обессилевшее сердце, стоило ему лишь оказаться в другой груди, вспыхнуло с жаром погребального костра. Капитан отшатнулся, резко и с омерзением отбросив тёмную ладонь, что рукопожатием желала утвердить договор. Дождь из чернил с новой, яростной силой обрушился на бумажный город под преисполненный бессильного гнева вопль Тени. Размокшие бумажные дома под напором яростной, разбушевавшейся стихии начали обваливаться внутрь. Ларсен рухнул на колени и, прижав ладонь к опустевшей груди, с уверенной, спокойной улыбкой разглядывал, как облака отклеиваются и падают на продырявленную каплями мостовую, разбрызгивая все новые и новые потоки чернил. Пальцы резко обожгло неописуемым жаром, и он с запоздалым удивлением уставился на яростно воспылавшее в отверстие пламя, с новой, неистовой силой охватившее призрачное сердце, сжигая оплетающие руки стебельки и цветы из салфеток. Тьма, резко отвернувшись от расправившего плечи капитана, тенью ринулась к рухнувшему, ошалевшему бумажному Харальду с полыхающим в груди огнём, схватила его за грудки и со злобной яростью отшвырнула назад. Осыпающееся газетное небо и мокрые чернила, которые он чувствовал затылком, подточили бумажную мостовую до того состояния, что она просто рухнула под его весом вниз, вниз, вниз…
Он резко распахнул глаза и с судорожным вздохом оперся локтем на пыльный стол. Та рука, что мгновения назад была обожжена пламенем воссиявшего в пустой груди пламени, ныне сжимала переломленную надвое ручку, из которой прямо на тетрадь обильно сочились вязкие, чёрные чернила. Осколки пластика болезненно впились в ладонь и, стоило прерывисто дышащему кузнецу медленно разжать эту ладонь, они с печальным хлюпаньем упали в растёкшуюся лужицу черноты. Ларсен поспешно и бесцеремонно вытер руку о, и без того грязные, брюки. Он надеялся лишь, что он выпал из реальности не так уж и надолго, стараясь не слишком-то проявлять вспыхнувшую с новой силой уверенность и решительность.
Теперь-то он знал, зачем он здесь.
Впрочем, это не значило, что его выражение стало менее хмурым хоть на йоту.
Стараясь игнорировать странные взгляды, которые на него теперь бросал Андервейл, угрюмый и непрерывно размышляющий кузнец послушно шагал за двинувшейся вглубь корабля группой, мучительно соображая. Тот, кого они сейчас пытались отыскать – тот самый «змей» — был за нападением на церковь. Те глиняные изваяния, что были как при нападении, так и в здании отеля, означали, что именно он подослал убийц к свидетелю из того полуразрушенного казино, как-там-его-звать. Кровь Элен была на руках этого змея. Не руках Харальда – руках змея.
Но это была лишь половинка. Те наркоманы, что участвовали в побоище на День основание и те, что штурмовали церковь – при мысли об этом отголоски раны от дробовика вновь заныли – ненавязчиво намекали на то, кто в том числе был виноват во всём происходящем. Неизвестным элементом этой мозаики оставалась роль Ленбо, за которым ныне поглядывающий на угрюмого Харальда Андервейл поручил им охотиться в первую очередь. Может, когда они не будут посреди вражеского логова на заброшенном корабле, он поинтересуется об этом у Эггиля – тот, кажется, теперь казался вполне себе «дружелюбным», если этот эпитет вообще можно использовать по отношению к этому не-человеку.
Но стоило спуститься на вторую палубу, как все мысли унёс прочь шок. За всё время блужданий по кораблю они, наконец, встретили людей, но Харальд теперь отчаянно желал, чтобы этого не произошло.
Окровавленные и истерзанные тела, лица которых были покрыты открытыми, сочащимися гноем язвами усеяли коридор в топливном отсеке. Смрадное зловоние крови, гноя, мочи и блевотины, смешанное с чем-то ещё, чем-то… не отсюда.
Но даже это «что-то» было тошнотворным.
— Предлагаю всем присутствующим покинуть сие бесславное заведение, пока есть возможность, — невесело произнёс доктор Арчер, уже в который раз хрустнув костяшками пальцев. Харальд, подавив желание хрустнуть шеей доктора, медленно прикрыл глаза и прислушался.
Истомленные, истерзанные чувства, все как один сосредоточенные на чем-то… одном. На чем-то определённом, ужасном и прекрасном, пленительном и завораживающем, чем-то, ради чего стоило – нет, нужно было – существовать даже в таком обличье. Пока Харальд в тупом шоке разглядывал простёршуюся перед глазами ужасающую картину, доктор быстро осмотрел сваленные в кучу тела и, оглядевшись по сторонам, с нечитаемым выражением извлёк из руки уже бездыханного трупа поблескивающую фляжку. Мысли и идеи роились в воздухе словно черви в давно протухшем трупе, сосредоточенные лишь на одном: избавлении. Через дарование блаженства ли, аль через милосердный финал.
Эти чувства, эти грёзы… его от них тошнило. Запах затмевался на их фоне.
Харальд отверг эту мысль. Он не убьёт их из-за чувства собственного покоя, не убьёт «потому что надо». Медленно вытащив из-за пазухи сокрытый доселе кортик, мужчина со вздохом мотнул головой и приблизился к одному из ещё дышащих тел. Мутные, белесые глаза с мольбой устремились к возвышавшемуся над их обладателем молчаливому скандинаву, ныне напоминавшего каменное изваяние. Тот наклонился и поднёс кортик к шее умирающего.
— Не волнуйся. Больше боли не будет.
И одним резким ударом кортика перерезал несчастному горло.
— Не затягивайте там, — бросила вослед кузнецу и доктору Мара, огибая по дуге сваленные в кучу тела и позволив Харальду закончить начатое, отыскав всех страдальцев и избавив их от мучений. По крайней мере он очень надеялся на то, что отыскал всех; мысль о том, что кто-то остался, забытый и ещё живой, среди гор трупов своих товарищей, была… ужасной.
Каждая смерть, каждое перерезанное кузнецом горло словно крошечным червячком пыталось подточить его сознание, отупить восприятие происходящего. Это не убийство, они уже мертвы. Кровь не на его руках, она на руках змея.
Харальд отверг эти мысли. Всё было совсем не так, нет. Он убил их, но он сделал это из милосердия. Их кровь на его руках, но в этом нет бесчестья. Всё было так, как должно было быть.
Меньшее, что он мог сделать – помочь отправить в ад сволочь, что довела несчастных до такого состояния. Может, некоторые с ним там встретятся и «поблагодарят» – как знать. Харальд поднялся на ноги и, не вытирая клинка, молча побрёл вслед за поджидающими его Андервейлом и Арчером.
Какой-то частью сознания, кусочком работающего как никогда мозга, Харальд понимал, что любой из исходов завершится трагедией – так или иначе. Таков был порядок вещей в этом, ином – каждом из мирах. Хорошие концовки бывают лишь в сказках, и то редко. Это понимание от вида маленькой темноволосой девочки стало лишь сильнее. Он не вымолвил ни слова, не смог выдавить из себя роящиеся в голове мысли. Может, озвучь он их, всё бы изменилось. Может, озвучь он их, у них бы была их «хорошая концовка».
Остроумие на лестнице.
Стоя над обнимающей бездыханное детское тельце, сотрясающейся от рыданий Марой, Харальд тупо уставился на мерцающее в её груди огненное сердце, видимое им даже за клеткой из рёбер и плоти. Сердце, от боли и ярости более подобное тлеющей на ветру подожжённой спичке. Тупо смотрел на разрезанную и припорошённую потухшими угольками грудь Марии, судорожно сжав в кулак руку, в которой до сих пор отчаянно извивалась вырванная из тела Сайруса сила. Он помнил шок и ярость, вспомнил, как, глядя прямо в глаза зазевавшегося змея, протянул руку и, сжав ладонь в кулак, с силой вырвал из его тела эту силу.
Теперь же он, медленно приподняв руку так, чтобы она заслоняла собой тлеющее в груди Мары сердце, медленно разжал пальцы, выпуская захваченную силу и направляя её к огню девушки в попытке подпитать его так, как он сделал это с тем капитаном на страничках журнала. Это всё, что он мог сделать. Как всегда – слишком мало и слишком поздно. Для Лукии, для этой несчастной девочки, для Мары.
Лог: Маре перекачано 6 СВ (+1 за использование способности)
Когда Андервейл приблизился к застывшему с простёртой, открытой ладонью кузнецу, рукоятью вперёд протягивая тому свой клинок, Харальд и не сразу понял, что именно ему предлагают. Это оружие… словно бы состоит из множества тонких полупрозрачных слоёв, погружающихся и накладывающихся друг на друга, создавая впечатление туманной дымки. Когда его владелец прикрыл глаза и словно усилием воли превратил меч в небольшой клинок, подобный окровавленному кортику в руке кузнеца, последний наконец начал соображать.
— Это... — неуверенно прочистив горло, мужчина с благодарным кивком принял оружие из рук Андервейла, — очень щедрый дар. Спасибо.
С благодарным кивком прикрыв пронзительно-синие глаза, он отошёл в сторонку, позволив Эггилю приблизиться к Маре, словно почувствовал протянутую между ними незримую нить толщиной с добрый канат.
Всё было так, как должно было быть.
