Фели

Набрав заветный номер, мужчина приложил трубку к уху и замер, с каким-то отстранённым интересом подмечая, что долгие гудки отзываются в нём глухими и тяжёлыми пульсациями сердца.   Поначалу трубку никто не брал; лишь когда мышечный орган Филиппа начал стремительно падать в область пяток, на последнем гудке кто-то ответил. — А… алло? — прозвучал тихий, знакомый голос. Это почти казалось невероятным, насколько сильно и в то же врем невообразимо слабо походил он на голос того энергичного, эмоционального патологоанатома с рыжими вихрами; кто-то словно выпил из него более половины жизни. Но — лишь половины. Одно лишь сбивчивое, неуверенное и робкое слово было преисполнено такой надежды, что просто голова закружилась. Вслед за этим раздались другие голоса, лязг инструментов и какой-то неправильный, влажный «чавк». Никаких криков или паники, впрочем.

Возможно, я просто слишком расчувствовалась. Возможно, я в кои-то веки права, и эти повороты просто прекрасны — по какой-то причине я чувствую, что второй вариант истинно верный. Но мне отчаянно хотелось поблагодарить мастера за эту невероятную прелесть. Фели — старый солдат и не знает слов восхищения, и посему она делает это так, как может.     [hint= «Mastermind» — Сплетение прекрасного узора на судьбах персонажей. И наковальни на черепа! ФРПГ «The Hunters Hunted: Lost Innocence»][img=http://i.imgur.com/S6a5eUU.png][/hint]

— Позвонить ему? Зачем? Это же опасно.   Харальд чуть не прыснул от смеха. — Рыжему-то? Брось. Он скорее сам голову на плаху положит, чем сдаст... Похоже, скандинавский гигант не особо понимал систему мобильной сети и вероятности того, что их телефонные разговоры могут прослушать, или ещё чего. Правда, на последних своих словах кузнец как-то помедлил и отвел взгляд в сторону. Далеко не потому, что в них сомневался — уж это-то Крамер со своим знанием людей мог понять. Скорее, наоборот — именно потому, что считал свои слова правдивыми. И от этого, кажется, помрачнел лишь сильнее.

— Мара так и не объявилась. Думаешь, она сбежала?   — Остается лишь надеяться, — столь же бесцветно отозвался Харальд, ногтем постукивая по истрескавшемуся корпусу аппарата. Звонок наконец прервался, позволив небольшому экрану гордо продемонстрировать добрые две сотни пропущенных.  Две сотни. Стоило отдать Джонатану должное - решимости и уверенности в том, что его "приятель" был жив, у чувствительного патологоанатома было хоть отбавляй.  Подняв на Филиппа усталый взгляд, Ларсен кивком указал ему на свободное место рядом с тобой. — У тебя его номер есть? Если нужно, могу дать. Сам не свяжусь - задолбает же, — без каких-либо прелюдий предложил кузнец, явно сделав все необходимые ему выводы относительно адвоката и не слишком заботясь о столь тонкой материи, как "личная жизнь". 

Сеть   Харальд сидел в темном уголке, мрачно уставившись на дрожавший в большущей ладони сотовый телефон. Старенькая моторолла, явно видавшая лучшие деньки, вибрировала не переставая, словно корчась в предсмертных судорогах - фирма, выпустившая этот аппарат, уже давно прекратила своё существование и теперь даже запчасти для старых аппаратов найти было практически невозможно - всё равно что выбросить на костях несколько шестерок подряд. Несколько дней назад в его голове начали раздаваться тихие, но настойчивые щелчки. Словно крошечные насекомые залезли в его уши и принимались отчаянно скрестись время от времени, не в силах отыскать выход из темного и тесного места. Поначалу, на фоне всеобщего настроения и угнетающей атмосферы, на это можно было смотреть сквозь пальцы, но с каждым пройденным часом поскребывания становились всё настойчивее. Вот уж не думал он, что когда-нибудь на него объявят охоту. Что странно, это не казалось ему таким уж страшным или непривычным делом; вместо страха было он чувствовал лишь раздражение и скрип трущихся друг об друга полушарий мозга, с настойчивостью барана используемые кузнецом в размышлениях о том, куда же подевалась Мара. Вызволившие их с Филиппом товарищи сказали, что она тоже участвовала в освободительной миссии. По новостям не рассказывали о том, что в ходе так называемого "теракта" был задержан кто-либо из нападавших; новость была неоднозначной. Девушка с равной вероятностью могла со свойственным ей изяществом ускользнуть из самого пекла, так и погибнуть в огне, загнанная в ловушку. Яростно дрожащий телефон с монохромным экраном, на котором крошечными точками были сложены буквы "Р", "Ы", "Ж", "И" и "Й", мрачного настроения Харальда не улучшал. Если после встречи с "Андервейлом" их просто схватили за глотку, то сейчас к этой самой глотке примерялся топор палача.

Довольно помятый и ошеломленный до глубины души Харальд всю дорогу провел в тяжелом, угнетающем молчании; взгляд серых глаз то и дело прыгал то на почти бездыханное тело доктора Арчера, то на угрюмо косящегося на того Николаса, то на облитого кровью с макушки до пят и всё ещё немного потрясенного Филиппа. Сказать, что произошедшее его немного ошеломило - не сказать ничего. Когда молчаливый Николас, необычно ловко взломав наручники Филиппа, без каких-либо усилий вскрыл и его кандалы, кузнец с хрипотцой произнес: — Ну... похоже, с тобой мы сочлись, берсерк, — кривовато усмехнулся Ларсен, медленно и словно неуверенно кивая Николасу. — За кортик-то. Странно, что в этой ситуации он вспомнил именно об этом - по крайней мере для тех, кто не был таким же кузнецом. Наверное, это был его способ принятия изменений в жизни - цепляться за привычное, как утопающий за соломинку. Оглядевшись по сторонам и увидев много знакомых лиц мужчина слегка вопросительно приподнял бровь. — А Мара?..

-Вам доводилось убивать людей?   — Да, — глухо ответил Харальд, уставившись на свои ладони.  Солгать было проще пареной репы, но что-то подсказывало, что для этого персонажа ложь была... чем-то вроде прозрачного стеклышка, через которое стыдливо пытаются спрятать нечто постыдное. Вроде и сокрыто, но при том совсем нет, зато выглядит низко и жалко донельзя.

- Они рядом.   — Ни секунды времени зря, а? — тихонько проворчал Харальд, подняв задумчивый взгляд на телепатов. Пожалуй, в этой ситуации он был самым бесполезным из своего окружения. Чувство довольно неприятное, можно сказать раздражающее. Для того, чтобы захлопнуть рот ещё до того, как едкие слова вылетят из него наружу, было достаточно вспомнить избиение младенцев в гостинице.

— Кажется, мы не одни… такие.   — "Такие", ха? Имеешь в виду г... — начал было раздраконенный кузнец, сощурив серые глаза. Адвокат мог недоговаривать сколько ему влезет, но Ларсен-то слышал чудные стоны, раздающиеся едва ли не по всему коридору скорбного дома покойников.  Вот только закончить предложение и свою мысль он так и не успел. Холод наручников, осторожные шепотки, но наручники гораздо менее блестящие. Разум и воля засыхали, подобно ледяной корке, сковавшей реки в дальних, северных странах. Сковавшие? Ковка... оружие, оружие и кровь. Стоящая за горном женщина в простой одежде и плотном льняном фартуке; усыпанная обжигающими углями кожа, гортанный вой, свойственный скорее животному, ежели человеку. Сдавленный детский плач и шипение, неясно, упавшей на угольки воды, или же какого-либо животного. Может быть как кошка, так и змея. Сброшенная шкура, вонь каких-то благовоний, прокрадывающихся через ноздри прямо к мозгу, прощупывающих... Отлетающие от его оружия искры, въевшееся в сталь багровое пятнышко, которое никак не желало оттираться, Лукия... Ларсен недоуменно тряхнул головой и растерянно почесал затылок.    - Извини.   — А? — удивленно переспросил кузнец, хмурясь и корча чудные гримасы. — Право, пустое. Всё равно, кажется, ты не... вытащил это. До конца, по крайней мере. Не знаю, как ты вообще это смог, но что-то сделать таки смог. Спасибо, наверное. Он вновь моргнул и быстро склонил голову набок, словно хищная птица, встретившаяся со спрятавшейся в панцирь черепахой и просто не понимающая, что теперь делать со столь докучливым мясом. — Лукия, значит. Хмф. Всё ещё не имею понятия, кто это, но теперь хоть имя известно.

В следующий миг к верхней губе уже медленно приближалось что-то липкое и тёплое. Крамер провёл тыльной стороной ладони по лицу — и с удивлением увидел алую полоску, «украсившую» смуглую кожу.   …и вот тут-то лицо Харальда, до сего момента со спокойной, уверенной усмешкой взиравшего за манипуляциями оказавшегося с ним в одном камере телепата, вытянулось в гримасе усталого раздражения. — Да что же это… Нет, ты с рыжим точно переспал, да? — неожиданно для опешившего адвоката рявкнул кузнец, с силой вдарив по колену и массируя висок другой рукой. — Сначала у него такая же хрень с кровью из носа происходила, теперь и у тебя! ... интересная логическая цепочка — тут не скажешь ничего.

— Я могу помочь вспомнить, если это важно. И он тоже может. Меня зовут Энди, к слову.   Кажется, это утверждение скорее повеселило немолодого кузнеца, ежели удивило или ошеломило. Хмыкнув в бороду, он пожал протянутую ему перепачканную руку, не особо заботясь о никому не слышном стоне его кожного покрова, и без того явно не отличавшегося модельным обликом — после полученных в гостинице синяков-то. — Будь важно — и сам бы вспомнил. Если сейчас всерьез, то можете и попытаться, — преспокойно разрешил Харальд с усмешкой на губах, явно не до конца понимая всю серьезность этого предложения. — И… о какой вообще суматохе идет речь?

 — Кто это, «Л»?   — Так я ещё и говорил во сне? — Харальд с усталым вздохом помассировал переносицу. — Этого ещё не хватало. Отвечая на твой вопрос, приятель — не имею ни малейшего понятия. Барахтается что-то на задворках сознания, но извлечь это — уже другая история. Он умолчал о том, что это далеко не первый и даже не второй такой сон — просто раньше они всплывали намного, намного реже, и уж никак не по два подряд. Если в ближайшем будущем приснится ещё один такой, он точно начнет заваривать на ночь маковый отвар. Когда Филипп с легкой усмешкой на губах задал вопрос перемазанному в мазуте мужику со странными глазами и, впав на несколько секунд в ступор, вскрикнул и задрожал, Ларсен мог лишь тупо взирать на происходящее. Они говорили что-то о «таких как они», показывали что-то безо всяких слов, болтали о вере… Как всегда, его угораздило окопаться с «людьми со странностями». Словно Джонатана было мало: из-за этого рыжего патологоанатома у раздраженного подобным поворотом кузнеца постоянно была мигрень, в то время как у самого рыжего неустанно начинала идти из носа кровь. Дьяволы, ему действительно начинало это надоедать.

Музыкальная тема        Оно кипело. Из мутной жижи, бурлящей в покрытом гарью котле, выплыла белесая косточка с красноватым мясом; бурая пена на самой поверхности колыхалась с каждой пульсацией бурлящей жидкости, словно выживший после кораблекрушения в бескрайнем океане, цепляющийся за доску. Ему было плевать на то, что его ногти были обломаны до основания, а ноги уже как час попросту не чувствовались; он лишь хотел выжить. Любой ценой, искалеченным и страдающим, но он желал выжить, наплевав на все остальное. Так же, как и сидящий на одном колене перед котлом мужчина, которому было плевать на то, что в котле мягко бурлил бульон на человеческом мясе. Выжить, просто выжить. Вопросы этики нужно оставлять тем, у кого есть доступная роскошь. Округ костра сидело ещё три рослых мужчины, уставившись в булькающий на костре котёл голодными взглядами. Эти трое тоже приняли самое что ни на есть прямое участие в «охоте», если можно было назвать оной подобный, отвратительный акт убийства и каннибализма. Один каким-то чудом отыскал целый котёл, что было попросту невероятной удачей, второй проворно разделал тушу, должным образом обработал мясо и добавил найденные им специи, а третий – вместе с ним самим – лично забил зазевавшегося путника камнями из пращи. Подступившее к глотке отвращение он подавил ещё в зародыше. Сложно быть привередливым, когда не ел уже более недели. В дальнем углу пещеры ютились безликие, тёмные силуэты с проступающими под лохмотьями рёбрами, обтянутыми пепельно-серой кожей; на некоторых были рубища, иные укрывались лишь жалкими тряпицами. В этом, самом далёком от какого-никакого тепла костра жили не отличавшиеся силой и особыми познаниями мужчины. До Цветения они могли быть кем угодно; рабочими на заводах, менеджерами в офисах, учителями в школах… Заводы закрылись, когда смертоносные споры уже невозможно было остановить респираторами и противогазами. Менеджеры стали бесполезны намного раньше, когда вся экономика рухнула в пропасть, и в мире не осталось даже одной-единственной корпорации или фирмы. Учителя стали бессмысленны, когда дети начали умирать ещё во чревах своих матерей, при жизни надышавшихся спорами: недостаточно, чтобы умереть, но достаточно для того, чтобы стать практически бесплодными. Злую шутку сыграло Цветение, когда оказалось, что выжившие женщины не совсем стерильны; каждой была дана надежда, что уж её-то ребёнок будет нести в себе комбинацию генов, способную жить в нынешней среде. «Эволюция должна дать о себе знать», твердили и до сих пор твердят учёные из башни. Наверное, всё, что эволюция была кому-либо должна, она уже давно простила; ибо каждый раз при зачатии и последующей беременности женщина неизменно просыпалась одной ночью, дабы увидеть расползающееся на простынях между её ног кровавое пятно. Это Цветение. К этому уже все привыкли; быть может, все, кроме самих женщин, каждый раз оплакивающих своих нерождённых детей так, словно для них это было трагической неожиданностью. Может, для них так и было. Ему этого не понять. Всё равно «суп» уже готов.          Сложно было не замечать золотисто-зелёные споры, которыми был присыпан хрустящий под ногами вулканический пепел. Крошечные частички, сравнимые с искрами, рассыпающимися в разные стороны при сварке… или, например, ковке оружия. Пустой взгляд серых его глаз остановился на огненном зареве, сокрытом под обрушенной и припорошённой пеплом колонне так, что от последней не осталось и бледного призрака. Единственное место, до которого Цветение так и не сумело дотянуть свои тонкие, белые словно снег руки, было таковым лишь потому, что брать здесь уже было нечего. Арочный проём, ведущий к зареву, подобное которому было лишь восходящее солнце, манило его всякий раз. И всякий раз он останавливался напротив входа. Странное, мучительное чувство не пускало мужчину внутрь. Чувство, что он не имеет права ступать на ту неприкосновенную землю, на те оранжевые плиты, на которых не было даже тонюсенького слоя зеленовато-золотого песка. Впереди было нечто, чего он просто более не заслуживал. Он медленно сел на покрытый спорами вулканический пепел близ входа, нервно поправляя респиратор. Этот был достаточно функциональным для того, чтобы выходить на поверхность; пришлось ради такого проломить череп особо заносчивому юнцу, который отыскал эту вещь на трупе – одном конкретном трупе, который некогда был ему знаком. Малой попросту не понимал ценности найденного им образца и намеревался просто разобрать его на части, дабы потом их продать. Этого он допустить не мог – не с этим респиратором. На внутренней стороне, под истёртой бархатной поверхностью, была надпись, которую увидел лишь он и юнец, отыскавший этот респиратор: «Харальду, с любовью от Л». Тогда он заплакал впервые за двадцать лет. Странное дело – любое проявление эмоции, от лживой улыбки до искренних слёз, с наступлением Цветения причиняло почти физическую боль. Споры, каким-то образом воздействовав на нервную систему, сделали чувства мучительными. Тогда он, скорчившись в позе эмбриона, которые теперь гибли, даже не успев издать первый крик, чувствуя слезы на щеках и незримые раскалённые иглы, вонзаемые в его внутренности, поклялся себе больше не плакать. Не улыбаться, не грустить, не радоваться, не чувствовать – так было гораздо менее больно. Теперь всё ходили с такими выражениями. Ни единый мускул не шевелился на пепельно-серых лицах, губы двигались лишь для того, чтобы принять отвоёванный у Цветения кусок пищи, будь то нетронутые Им плоды или человеческое мясо. Они всё стали безэмоциональными, куклами – лишь только глаза могли отражать истинные мысли. Боль, гнев, обречённую усталость и горечь – всё то, что не сумели выжечь зеленовато-золотые споры. Серые глаза уставились на странную конструкцию, проглядываемую в проёме под обрушенной колонной. Кто-то построил всё это; украшения возле самой арки и то, что испускало это огненное марево, построили уже после Цветения; что произошло с этим человеком, куда он делся? Крылся ли здесь ключ к их спасению? Внутри стало невыносимо больно. Он резко поднялся на ноги и ушёл, не оборачиваясь.          При виде серебристых рыбок с золотистыми пятнышками на боках, шустро играющих друг с другом наперегонки в нефритовой воде, рот невольно наполнялся слюной. Сложно было напоминать себе, что после этих рыбок ты всю ночь будешь исторгать кровь из всех отверстий, а поутру сдохнешь как собака. Буйство красок и цветов, плеск воды и шуршание камышей под его ногами, жужжание парящих над водой стрекоз и журчание водопадов… большущие, с его голову сиреневые цветы, распустившиеся под столь же огромными грибами, издавали переливчатый звон, словно крошечные колокольчики. Цветение во всём своём величии. Вот только красные камыши напоминали ему о мышцах, сиреневые цветы – о белесых кишках, а сами грибы, унизанные тонкими прожилками, напоминали лёгкие. Едва не согнувшись в рвотном позыве, он оперся облачённой в резиновую перчатку ладонью на мокрые от водных брызг водопада скалы. До ужаса хотелось пить. Будь он достаточно умён – попросту зачерпнул бы нефритовой воды из соблазнительно журчащего водопада, присел где-нибудь в прохладном уголке и уснул. Лёгкая смерть, без таких уж серьёзных мучений; концентрация спор в воде была настолько высока, что он бы попросту скончался от моментальной гибели всей нервной системы. Говорили ведь, что смерть от анафилактического шока – самая лёгкая, на которую вообще могло расщедриться Цветение. Увы, для столь лёгкой и, без малого, достойной смерти он был слишком упрям, глуп, и слишком хотел выжить. Даже не жить – время «жить» уже давно прошло – просто лишь выжить. Но для этого было необходимо идти в город. От мокрого хлюпанья воды под резиновыми сапогами во рту пересыхало, но усилием воли он заставил себя идти вперёд. Ещё не время. Пока ещё не время.          Глиняные здания старого города с малюсенькими окошками уже давно превратились в поглощённые Цветением руины. Это место по-прежнему было единственным в округе, где можно было отыскать хоть какие-либо припасы, защищённые от спор: упаковки, банки с тушёнкой и закрытые пакетики с сушёными овощами, а если повезёт – даже бутылки с питьевой водой. Обычно никому из горе-мародёров не везло, и в лучшем случае они возвращались в нетронутые Цветением пещеры под Кордильерами с пустыми руками, в худшем – возвращались в виде Расцветающих. Прогнившие насквозь, разбухшие, с трудом передвигающиеся тела с зияющими дырами на месте глаз, из которых сочился золотой ихор, и открытыми ранами по всему телу, с робко выглядывающими, прекрасными цветами с крохотными точками на ярких лепестках. Расцветающие уже не были людьми, по правде говоря; они не нуждались в пище, им хватало одной лишь нефритовой воды и лучей солнца, под которыми они сидели, запрокинув подёрнутые мутной плёнкой пустые глазницы с вытекающим наружу ихором. Огненно-рыжие комья глины отваливались от ступенек при каждом его шаге, когда он взбирался по ним к вершине импровизированного «поселения», в котором ныне жило лишь Цветение. Акрополь, настоящий акрополь из зелени и мягкого мха. По какой-то причине каждый его шаг становился всё медленнее и медленнее, словно он продирался сквозь кисельную реку – зелёную кисельную реку, коли на то пошло. Глубоко вздохнув через респиратор, он продолжил свой подъем. Мыслить о чем-либо большем, нежели простое планирование дальнейших действий, становилось столь же сложно, как и проявлять эмоции. Он шёл, не оборачиваясь, стараясь игнорировать то, что на рыжих комьях глины с зелёным мхом на одной из сторон, на противоположной была кроваво-красная липкая жижа, словно всё здания изнутри были укреплены именно кровью. На своём пути он повстречал и Расцветающих, скрестивших ноги в позе лотоса и запрокинувших головы к солнцу. Лица некоторых из них были до болезненного знакомы. Молодой мужчина с тёмными, кучерявыми волосами и с торчащей из виска голубой лилией, словно кто-то романтично приткнул цветок ему за ухо; девушка с длинными, блестящими волосами и веснушками на лице, левое плечо которой было буквально усыпано покровом крошечных чёрных цветочков с алой бахромой на закруглённых лепестках; мужчина в разбитых очках, на бледных руках которого костяшки пальцев заострились и превратились в острые шипы, словно у розы или шиповника; ещё один мужчина, сжимающий в руках обвитую лианами биту для игры в гольф, на голове которого покоился засохший венок из терновника; ещё одна девушка, чинно сложившая руки на коленях с обвивающим всё её тело цветущим плющом, начиная от ног и заканчивая шеей с зелёными венами под белой кожей… Дышать становилось всё сложнее и сложнее. Респиратор словно мешал, ноги наливались свинцом. Он прислонился к глиняной стене, медленно скользнув по ней на усеянный тонкой сетью зелёных стебельков пол, и медленно снял с лица респиратор. Лёгкие обожгло щедрой порцией спор, дарованных обрадованным Цветением, принявшим своё новое дитя с распростёртыми объятиями; Расцветающие в унисон повернули свои головы к человеку, прислонившемуся к стене, столь кощунственно отводя сочащиеся ихором глазницы от ласкового солнца. Его сознание уже затухало, когда он вчитывался в надпись на респираторе. «Харальду, с любовью от Л». Эта надпись была последним, что увидел Харальд, прежде чем его глаза вытекли из черепа по щекам и челюсти, с тягучим «кап-кап-кап» стекая на респиратор, словно слезы. Но на сей раз – совсем без боли.     На сей раз он проснулся без воплей. Просто в один момент открыл глаза и удивлённо захлопал короткими, почти незаметными из-за светлого окраса ресницами. Фил прямо-таки буравил взглядом их сокамерника, пока тот отвечал взаимностью; чудно для того, кто поначалу вообще отказался к тому приближаться. Неопределённо пожав плечами и облизнув пересохшие губы, Ларсен с глубоким вздохом уставился на белоснежный потолок. После столь жуткого сна ему хоть крикнуть ради приличия, но… после всего произошедшего в отеле и многочисленных допросов побег в то ужасающее место казался почти освежающим. Жаль лишь, что запомнил он совсем немногое – лишь буйство красок, Цветение, и истекающие золотой жидкостью пустые глазницы.

Когда Харальд толкнул его еще раз, он заворчал что-то неразборчивое, перевернулся на другой бок, а потом, все же поднялся и сел.   Невозмутимо взглянув с чудные глаза перемазанного человека, кузнец со вздохом сел на освободившееся сидение, игнорируя исходившее от того амбре и съежившегося в углу Филиппа. В какой-то мере Харальда всё ещё потряхивало после произошедшего: воспоминания о собственной трусости ещё были слишком свежи. Дьяволы, он слишком давно не спал. Веки словно налились свинцом. Не успел Ларсен понять, что вообще происходит, как уже уснул, скрестив руки на груди и запрокинув голову. Что-то подсказывало, что в отличие от грязного незнакомца, он так просто не проснется.

Особенно принимая во внимание то, что сидеть придется либо на полу, либо на жестких стульях, для чего, однако, необходимо разбудить спящего.   Не похоже, что Харальд отличался таким же тактом, что и Филипп - или, по крайней мере, столь же развитым чувством прекрасного. Откровенно чихая на все возможные правила приличия, скандинав остановился подле храпящего вовсю глотку и с какой-то злой невозмутимостью тряхнул его за плечо; перепачканная в засохшей грязи куртка оставила на ладони темные следы, на которые он также хотел чихать. Право, это просто грязь.  — Двигайся, приятель, ты тут теперь не один, — проворчал Ларсен, другой ладонью стряхнув с её товарки частички земли и выпрямившись в ожидании, когда бездомный соизволить хотя бы проснуться. В голове вихрились мрачные мысли. Реакция того легавого была почти до ужаса смешной. Он отреагировал с таким инстинктивным отвращением, что можно диву даваться. Пропитанные кровью комья глины; собственно, что с того? Его самого куда больше ужасала сама мысль о том, во что сокрытые в темноте существа могли превратить несчастную Элен и то, была ли её смерть легкой. Прислонившись спиной к соседней стенке, он со вздохом помассировал переносицу чистой рукой.  Очень хотелось верить в то, последнее.

- Куски глины, найденные на месте преступления, пропитаны кровью. Кровью двух полицейских и... кровью Элен. — Куски глины? — тупо переспросил Ларсен, поначалу уставившись на него как на сумасшедшего. Но затем в серых глазах его неожиданно возникло... странное, неуместное и совершенно точно ложное понимание. Хрипло, зло рассмеявшись, кузнец схватился за голову и разразился тихим потоком отборной брани: — Ну, дьяволы вас подери, это уже какой-то цирк безумия и идиотии! У меня в башке крутится лишь одна вещь, которая могла пропитаться кровью этих бедолаг, и так уж сложилось, что эта вещь — кулаки нападающих! Скандинав с искаженным кривой усмешкой лицом тряхнул головой, прикоснувшись двумя пальцами в виску. Руки, сильные достаточно для того, чтобы раздавить чей-то череп словно виноградину, по какой-то причине тряслись. — Так нас что, измордовали какие-то проклятые гомункулы-переростки или големы? — поинтересовался раздраженный Харальд с такой интонацией, словно кто-то сообщил ему, что луна сделана из сыра. — Если курьер скажет, что притащенные им "сувениры" были из глины, то я потеряю остатки веры в этот мир. Кажется, у кого-то поехали шарики за ролики: даже дети знали, что описанного кузнецом попросту ныне существовало. То, что сей детина, пусть может и от нервного напряжения, но выдал подобное — отнюдь не говорило в его пользу.

— Согласно описи в приложении к бланку доставки, пропали только они. Вам что-то известно об этом?   — Только то, что сказал администратор, — буркнул Харальд, ничуть не смущаясь того, что вопрос был задан вообще не ему. — Незадолго до нас пришел курьер с этими пресловутыми «сувенирами», а когда мы прибыли — дверь была даже не заперта, словно нас уже кто-то, дьяволы побери, ждал. Мы вошли в зал, кто-то выключил к чертям свет, нас начали взбивать аки сливки. Кузнец выругался сквозь зубы. — Давненько меня так не били, — тихонько прорычал он, потирая пронзительно ноющие ребра и внутренности, как бы говорившие Ларсену: «За что ты нас так ненавидишь?»

— Поэтому давайте пойдём по пути меньшего сопротивления и сначала сделаем очевидный вывод: мы с мистером Ларсеном — такие же пострадавшие, как и мисс Ньюхоуп. Можете отпустить нас под подписку о невыезде, если угодно. Но для обвинения или задержания улик у вас нет.   Вышеупомянутый «мистер» лишь со злобным молчанием буравил взглядом расспрашивающего Филиппа офицера, с каждой секундой понимая всё меньше и меньше. Скудно смазанные шестеренки в голове со скрипом вращались, разбрасывая в разные стороны засевшие на них хлопья ржавчины. Это просто смешно. — И ещё одна интересная деталь, — тихо проворчал скандинав, за добрые полторы минуты даже ни разу не моргнув и оттого выглядя лишь хуже. — Ни на Филиппе, ни на мне нет никаких следов крови вообще, и по вашим хитроежистым камерам наверняка можно увидеть, что мы не сбежали домой переодеться. А та девочка… Элен… Он медленно опустил глаза на свои руки. Грязные, но не испачканные даже крошечной капелькой крови на пальцах, сейчас они казались ему по локоть в липкой, бордовой жидкости. — … её, если судить по тихим рассказам ваших же сотрудников, считающих что мы глухие — избили именно до крови, и избили кулаками, — тихо добавил Харальд. — На нас же нет крови вообще. Тихим рассказам, ха. Даже тугоухий кузнец их услышал.

— Ты бы её не спас. Нужно было рядом лечь и умереть просто потому, что ты стар? Ты ещё нужен нам. А умереть от старости ты мог и раньше, если так хотелось.   — Это никогда не было вопросом желания, — отрицательно покачал головой Ларсен, нахмурив густые брови. — Скорее... необходимости? Дьяволы, никогда не думал, что могу так испугаться смерти. Помассировав переносицу, кузнец пасмурно уставился на кристально-спокойного адвоката. — Ты-то в порядке? — уныло начал он, но к сожалению - дверцы в будке распахнулись настежь.

— Сейчас меня больше волнуешь ты.   — Я? — поинтересовался кузнец с кривой усмешкой. — Я жив, в отличие от той бедной девочки. И, в отличие от неё же, я стар. У неё вся жизнь впереди была, а я побежал спасать свою дряблую шкуру. Он покачал головой и с ненавистью уставился на свои сцепленные в замок руки. — Дерьмо всё это, — зло прорычал Харальд. По крайней мере то, что он злился и хотя бы издавал звуки, уже говорило о каком-никаком улучшении.

Филипп сегодня уже не отпишется?  :sweat:

С одним лишь отличием - поток, непроглядно темный.   Большую часть пути заключенные под стражу провели в угнетающем молчании. Филипп всё ещё не мог поверить в произошедшее, Харальд о чем-то размышлял с пустым взглядом. Только когда автомобиль наконец остановился, кузнец заговорил. Он изрек слово; одно-единственное слово, характеризующее все его отношение к произошедшему. — Дерьмо. Он недоуменно моргнул, словно и сам не ожидал от себя такого.

— В номере 27 на нас напали. Мы выпрыгнули из окна, но там осталась Элен, наша подруга. Я уже вызвал полицию. У вас тут есть охрана?!   Эти слова щедро приправлялись обликом стоящих перед ошарашенным администратором мужчин: оба в синяках и массивных кровоподтеках, тот что повыше - со стеклянными, пустыми словно выпитый до дна стакан глазами, со скорбными капельками сознания на стенках рассудка. Он убил уже двух человек.

Стоило адвокату из последних сил перекатиться в сторону, буквально на то же место спрыгнул и Харальд, при падении перекатившись из куста на насыщенно-зеленый газон. Спрыгнул один. Кузнец не слышал раздавшегося из окна влажного хруста, который услышал бледный как мел Крамер. Ларсен, привстав на локтях, лишь молча смотрел на раскрытый тёмный провал на втором этаже, смотрел до тех пор, пока створки на захлопнулись, словно сами по себе. Темнота. Дыхание его товарищей, мягкие шорохи, щелчки и звуки ударов. Даже когда глаза привыкли к темноте, всё равно застигнутые врасплох люди шатались в смятении, словно слепые котята. И сейчас... Элен осталась там. Они - он, Харальд - бросил её там умирать. В голове тяжелым ревом барабанов бился стремительный пульс, в глазах всё потемнело; только мысль о том, что он нужен ещё по крайней мере некоторым людям заставила его, пошатываясь, подняться на ноги, по прежнему безмолвно.

— Давайте зайдём внутрь.   — Похоже, кто-то либо спит аки тать в ночи, либо нас надурили, — проворчал Харальд, вытащив из под рубашки дамасский кортик и бесстрашно двинувшись первым, перед мисс Ньюхоуп. Тонкий, шелковистый ковер в прихожей жадно впитывал прилипающую к его поверхности грязь с обуви вторженцев, которую они не сподобились снять.  Он не знал, сказывалась его глухота или нет, но тишина была попросту мертвой, нависая над их головами дамокловым мечом. Со столь безрадостными мыслями, держа кортик, пистолет и трость наготове, они вошли в зал.