Музыкальная тема
Здесь было холодно.
Рассеянно сморгнув сон, с настойчивостью молодой любовницы тянувший уставший разум обратно в свои пенаты, Харальд со свистом втянул в лёгкие леденящий воздух и огляделся. Над головой – затянутое молочными облаками бесконечно синее, без единой звезды небо; перед глазами – бескрайняя пустыня из белого, липнущего к подошве песка. Того же цвета тонкие хлопья, неспешно падающие с тёмного небосклона, преспокойно оседали на его голове и плечах.
«Нифльхейм», — подумал кузнец, недоумевающий от коры мозга до самого таламуса. Мысли словно превратились в густой кисель.
Ничего не происходило. Он просто стоял на примявшимся под его ногами песке, силясь различить хоть что-либо в бескрайней пустыне. Синее, белое и чёрное оставались неизменными, лишь холод нарастал. Медленно и настойчиво, как лёд сковывает ранней зимой отчаянно сражающиеся за свою свободу реки; неумолимый, твёрдо уверенный в своей победе.
Харальд пошёл вперёд, оставляя за собой продавленные следы. Он не знал, зачем и куда он идёт – лишь понимал каким-то необъяснимым чутьём, что оставаться нельзя. Стелющийся по песку густой туман, расступавшийся с ленивой неохотой, клочками цеплялся за металлические пуговицы его джинсовой куртки и забивался в карманы брюк. Цепь и два медальона смерти холодили светлую кожу скандинава, тихо, но уверенно убеждая в реальности происходящего.
После нескольких тысяч шагов его ресницы и волосы стали покрываться инеем. Хлопья, как ни странно, при попадании на кожу не таяли, лишь немного липли. Неприятное ощущение.
Харальд чувствовал холод, но не ощущал от него никакого дискомфорта. Его словно излучали не хлопья, не белый песок под ногами, но сам воздух. Необъяснимое, чуждое ощущение – словно все его болевые окончания в один момент просто взяли и умерли. Но это его не особенно беспокоило – по крайней мере, беспокоило не так, как отсутствие всего.
Через иные тысячи шагов Ларсен резко застыл, как вкопанный. Сощурив серые глаза, мужчина в удивлении шагнул назад и плотно сомкнул веки, словно перед ним выросло причудливое видение, мираж: на фоне белоснежной пустыни кузнец увидел сокрытое в тумане поселение.
Само существование этой ветхой, съёжившейся на холоде деревеньки невольно показалось ему возмутительным, кощунственным. Он, ещё несколько минут назад с тоской желавший увидеть что-либо кроме бесконечной пустоты, почувствовал поднимавшийся к горлу гнев. Ненависть. Холодную, ослепляющую ярость, от которой глаза заволокло алой дымкой, а руки с мокрым хрустом стиснулись в кулаки. «Этого места не должно было существовать!», кричало нечто на задворках сознания, «оно не должно осквернять эту чистоту!»
Боль от впивающихся в ладонь ногтей, боль неожиданная и незваная вырвала его из этого гнева. С силой тряхнув головой, сметая робко осевшие на длинноватых волосах инеевые крупицы, Ларсен с уверенностью барана зашагал по направлению к той деревеньке.
Тёмные, покосившиеся здания из каменной кладки сиротливо жались друг к другу, образовывая узкое кольцо со странной конструкцией с рычагом в центре, что у простодушного, не закалённого мысленными упражнениями разума Харальда вызвали стойкую ассоциацию с неким старинным подъёмником. На улицах не было ни одного человека, но он почти кожей чувствовал нацеленные на него из светлых окон взгляды.
Остановившись перед таинственной конструкцией и медленно оглядевшись по сторонам, он заторможено разглядел среди небольших, жилых домов два здания позаметнее: на одном из них, трехэтажном, была покрытая вековым льдом каменная табличка с неразличимыми, угловатыми символами, в то время как другое отличалось более тёмным камнем. Недолго думая, Ларсен медленно подошёл к невысокой каменной двери, ведущей вовнутрь здания с табличкой. На поверхности, акромя безыскусно выдолбленных рисунков то ль с шипами, то ль с верхушками айсбергов, не было ничего – даже кольца или ручки. Положив большущую, грубую ладонь на каменную поверхность, мужчина неспешно повернул голову к ближайшему окну. Некто внутри, наблюдавший за ним с осязаемыми злобой и страхом, в ужасе отпрянул от стекла.
Стекло в ледяной пустыне… Не будь Ларсен в подвешенном состоянии между сном и явью, он бы наверняка заподозрил что-либо неладное. Но скандинав лишь, раздражённо раздув ноздри, едва заметные волоски в которых покрылись инеем в том числе, с силой толкнул дверь.
Человек послабее вряд ли бы сумел вообще сдвинуть забаррикадированную, каменную дверь; Ларсен же, чьё тело было сложено весьма и весьма неплохо, не без усилия сумел не только сдвинуть её, но даже опрокинуть приставленные ящики и стол. Раздались испуганные вопли, чьи-то шаги…
Но всё оборвалось, стоило ему пригнуться и войти внутрь.
— Это… человек? — кое-как различил полуглухой кузнец среди тихих шепотков. Харальд, глаза которого привыкли к ослепительной белизне, медленно моргнул и огляделся по сторонам.
В мрачном помещении, каменные стены и пол которого были устланы шкурами убитых зверей, в центре находилось углубление с большущим кострищем. Пляшущий там огонь, язычки которого доходили почти до самого потолка, щедро раздавал всем присутствующим своё тепло; по какой-то причине взбунтовавшийся желудок Ларсена скрутило в рвотном позыве.
Бледный как смерть светловолосый юноша, стоявший ближе всего и нетвёрдыми руками сжимавший тупой кухонный нож, сделал неуверенный шаг навстречу. На его лице только-только начала пробиваться щетина.
— Вы ведь… человек? — робко спросил он, поудобнее перехватив своё импровизированное оружие. Харальд окинул его холодным взглядом. Настроение, и без того барахтающееся где-то на самом дне, усохло окончательно.
— Даже не будь я им, ты и твоя тыкалка бы ничего мне не сделали.
Звучно сглотнув, стоящий перед ним украдкой взглянул на притихших за их спинами людей.
— Я… не один, — окрепшим голосом заметил он, всё ещё взирая на незваного гостя с настороженность.
Кузнец неприятно усмехнулся, обжив зубы – белые, как ледяная пустыня за пределами этой жалкой деревеньки.
— Думаешь, они бы сумели что сделать?
Парень как-то съёжился. Какой-то тихонько ребёнок заплакал; женщина, быстро прижав его груди, принялась успокаивать, нашептывая что-то на ухо; кажется, именно этот едва слышный, сдавленный звук привёл кузнеца в чувство.
— Но я не враг, — наконец выдавил он, с тяжёлым вздохом перешагнув через хлипкий шкаф и закрыв за собой каменную дверь. — И совершенно уверен, что я человек.
Облегчённо вздохнув, светловолосый опустил нож. Люди за его спиной тоже заметно расслабились – похоже, с чем бы они ни имели дело прежде, оно предпочитало не угрожать, а атаковать немедленно. Одежда на них была примитивной, практически варварской – шкуры и дублёная кожа, грубая льняная ткань, украшения из белесых костей.
— Это уже немало, — честно ответил паренёк, поправив косматые волосы, — вы наверняка устали. Подходите огню.
Окинув потрескивающий огонь немного враждебным взглядом, человек отрицательно покачал головой.
— Я посижу тут, спасибо.
Немного удивлённо взглянув на незнакомца, севшего на скрипнувший шкаф, юноша пожал плечами и отошёл вглубь помещения. Кажется, никто не горел желанием приближаться к чудаковатому незнакомцу и расспрашивать его о том, откуда он появился и почему на нём такая странная одежда – все были поглощены проблемой готовки пищи и тепла. Он просидел возле выхода на протяжении нескольких часов, пристально наблюдая за собравшимися здесь людьми. Кто-то о чем-то перешёптывался, другие периодически подкармливали огню тёмные поленья, другие спали, приткнувшись друг к дружке и укрываясь рыжеватыми шкурками. Наконец, он заговорил.
— Откуда у вас это? — просто спросил кузнец, кивая на сложенную вдоль одной из стен груду поленьев. — По дороге сюда я не увидел ни единого дерева.
— О, они растут внизу! — со снисходительной улыбкой отозвался «встретивший» его юноша, переворачивая нанизанное на тонкий деревянный штык жилистое мясо. — Наши предки потому и обосновались возле спуска в Подземье – это единственный источник древесины на ближайшие сотни миль.
Харальд недоуменно приподнял бровь и подался чуть вперёд.
— «Подземье»? — переспросил он, с трудом пряча скользнувшее в голосе любопытство пополам с сомнением.
— Ну… да. Это ледяное озеро, на островках которого растут снежные ели. — неопределённо пожевав губами, пояснил его молодой собеседник. — Каждую ночь время в том месте перематывается обратно – таким образом, у нас есть практически бесконечные запасы древесины! Правда, когда это происходит, там появляется… всякое. Когда мы вас увидели, уж было подумали – что-то поднялось наверх.
— А почему вы построили свои дома из камня? — упрямо допытывался кузнец, скрестив руки на груди.
Надо было отдать ему должное – новость о еженощном обращении времени вспять и всяком он воспринял с невозмутимостью крепостного тарана.
— Так крепче же!
— Хмф. И что, выходит, это «Подземье» — лишь озеро с деревьями и «всяким»?
— Ну… — юноша растерянно почесал затылок, — В самом дальнем конце находится сооружение, которое мы называем «Кузней вечной мерзлоты». Но мы туда не лезем – всё равно никто не в силах с нею справиться. Все кузнецы ведь… того.
В горле человека встал тугой комок. Подозрительно взглянув в глаза юноши, с аппетитом вгрызшегося в приготовленное мясо, он незаметно покачал головой. Что это за место такое? С каждой проведённой здесь минутой он всё сильнее сомневался в том, что это был Нифльхейм, один из первомиров и родина инеистых великанов.
Мелочь перед ним совсем не тянула на великана.
— «Того», значит… — задумчиво протянул он, уставившись в гипнотически потрескивающий огонь. Это место, в котором он очутился без каких-либо воспоминаний о том, кем он был и что с ним произошло прежде, казалось плодом чьей-то воспалённой фантазии. Тем, что никогда не должно было существовать. Мужчина помнил лишь то, что он – Харальд Ларсен. Кузнец.
Он не знал, что делать дальше. Лишь только то, что ему нельзя здесь оставаться. Он должен идти вперёд.
И он чувствовал, что это «вперед» находилось внизу. Там, где находилась та кузница с чрезмерно пафосным названием.
— Мне нужно выйти, — глухо заявил он, резко поднявшись на ноги.
Когда юноша одарил его растерянным взглядом и всё же неуверенно кивнул в ответ, кузнец уже сдвинул хлипкий шкаф и, раскрыв дверь, вышел наружу.
Белый песок приветственно примялся под его ботинками. Нахмурившись, человек подозрительно сощурился и наклонился, зачерпнув ладонью небольшую щепоть. Хлопья мягкие, немного липкие, напоминающие тонюсенькую пленочку. От осознания, ударившего его как обухом по голове, у кузнеца мурашки по коже пробежали и он с омерзением отшвырнул щепоть хлопьев, отряхивая руку от прилипших к коже частичек. Это был не песок и не снег.
Это был пепел.
Он пошёл к подъёмнику, не оборачиваясь.
Малец из той дикой деревеньки не солгал, когда говорил о «всяком».
По пути через подземный пепельный лес, окружённый со всех сторон скованным льдом озером, к которому его привёл старинный рунный подъёмник, Харальд действительно повидал всякое. Тёмные звери с шерстью из клубящейся тьмы. Человеческие силуэты, сидящие над зеркальными лужицами льда и с бесконечным терпением разглядывающие свои отражения.
Никто из них его не трогал.
Чем дальше он шёл, тем реже становились редкие «островки» растительности посреди ледяной пустоши. Деревья становились низкими, тощими кустарниками с белыми ягодами на сухих веточках, есть которые он не отважился – очень уж напоминали ядовитый снежноягодник. Не сказать, что он чувствовал голод вообще – совсем как холод.
Спустя несколько невыносимых часов упорного пути он достиг противоположного конца этой ледяной пещеры. Пришлось долго взбираться на утёс; Харальд, ни разу не задумавшись о том, стоит ли это вообще того, начал усердно взбираться. Всё тело болело и ныло, но Ларсен с каким-то бараньим упрямством поднимался всё выше и выше, цепляясь за припорошённые белоснежным пеплом выступы. Наконец, он достиг вершины – более карабкаться было некуда.
Упёршись ладонями в колени, пытавшийся отдышаться кузнец помутневшим, не осознающим ничего взглядом окинул представшую пред ним «кузницу вечной мерзлоты». Устрашающий, покрытый тем же пеплом череп шестиглазой твари с острейшими зубами, по размерам способный посоперничать с пятиэтажным корпусом полицейского участка, освещался ниспадающими на него лучами света, пробивающими из пролома во своде.
Он не задумывался о том, откуда в его разуме появилась информация о некоем «полицейском участке», который, очевидно, был ниже этого черепа. Он просто, отдышавшись, шёл вперёд. В голове возникла стерильная чистота, столь же белая, как и мнущийся под его ногами пепел.
С трудом миновав зеркальное озеро льда, он протиснулся между щелей черепа. Гонимый неведомым ему чувством, он шёл вперёд – на оранжевый свет, горящий в конце глотки этого создания, зовущий его как мотылька.
Огненно-рыжая лава бурным потоком ревела вокруг него, когда Харальд с неразрушимым спокойствием взбирался по каменной лестнице. Исполинских размеров статуя каменного стражника, зорко взиравшая на новоприбывшего кузнеца с каким-то пристальным отчуждением, пропустила его безо всяких вопросов. На втором участке пути, когда на ступеньках начали появляться укрытые истлевшими тряпками человеческие кости, он даже на них не взглянул. Подошва ботинок сокрушила их без какой-либо пощады.
Они понесли поражение. Большего они и не заслуживали.
Поднявшись на самую верхнюю ступеньку, Ларсен окинул зажжённое в центре горнило пустым, стеклянным взглядом. Пламя, полыхавшее не первое столетие, с бесплотным отчаянием взвилось под самым потолком, словно празднуя его прибытие. Ни единый мускул не дёрнулся на лице кузнеца, когда он, засучив рукава, вытащил из кармана брюк присыпанную пеплом бандану и повязал её на голову. Он не чувствовал ничего – лишь необходимость того, что должно произойти дальше. Не было никаких слов, ни единого звука – лишь дело.
Металл, который он плавил и из которого плёл кольчугу, словно пел в его руках. Каждая полоска, каждый металлический кружок глухо мурлыкал и ластился к его рукам, как приручённая кошка. Харальду было безразличны черепа за его спиной, тщетно пытавшиеся его предупредить. Никто не должен был посягать на то, что сейчас собирался сделать он – даже боги. Это было не для этого мира.
Кузнецы исчезли неспроста.
Но ему было безразлично. Он был им, был кузнецом, последним кузнецом. Не имело значения, кем он был раньше и по каким причинам оказался в этом мёртвом месте – имело значение лишь его дело. Он плёл и ковал, плёл и ковал до тех пор, пока его пальцы не истёрлись в кровь, навеки впитавшуюся в его шедевр. Ничто не могло сравниться с этим – абсолютно.
Одержимый своей работой, он не замечал того, насколько стремительно начинало стареть его тело. Лишь едва тронутые сединой волосы стали молочно-белыми, кожа покрылась морщинами, сердце начинало биться медленнее. Когда один из его мизинцев с печальным шорохом отвалился с его руки, он лишь продолжил работу с усиленным, отчаянным рвением. Те, кто сейчас смотрел на него со спины, умерли по той же причине. Но если ему суждено присоединиться к ним, он присоединится победителем.
И он победил. Они были готовы.
Его ноги с хрустом переломились, на глазах кузнеца рассыпаясь в белоснежный пепел. Но ничего не имело значения более – ни его неумолимая смерть, ни закат всей человеческой расы, ни даже Рагнарёк. Рассыпаясь в чистый, белый пепел, постаревший на сто лет кузнец улыбался так, как не улыбался никогда.
Он сумел создать их. Он был первым, кто выковал Трусы Невинности. Теперь он мог и умереть.
Когда Харальд с ужасающим рёвом проснулся, свалившись со своей кровати, мирно прогуливающийся возле его домика сосед с собакой споткнулся и припустил что есть мочи, таща на поводке своего недоумевающего бульдога и даже не понимая, почему он вообще так перепугался.
Простыни были мокрыми от пота. С силой тряхнув головой и прижав ладони к своему лицу, он тщетно пытался вытряхнуть из своей головы всё, что осталось в ней от его кошмара. Его осыпающееся в белый пепел тело, вид тех нелепых, окровавленных трусов, своё собственное кичливое удовлетворение, словно он сумел нечто, непосильное даже Вёлунду…
Он пока не знал, что проспал более двадцати часов. Но когда узнает – реакция у старого кузнеца будет ещё той.
