Ettra

Дом Морель   — Вильгельм, Ринн, не делайте все еще только хуже, — покачала головой Адалин. Неваррец так активно сопротивлялся отряду, что теперь стало очевидно, что работать в команде он не хочет и кто знает, не станет ли это роковой ошибкой? А учитывая, что знает он достаточно, на ум приходил логичный вариант — проще всего избавиться от наемника. Потому что "уроки" скорее оттолкнут его еще больше. Адалин повидала таких "проученных" за детство проведенное в бандах и нет ничего хуже, чем затаивший злобу и обиду человек, готовый укусить в самый ответственный момент.   Но Рольф дал ему второй шанс. А раз так, то и последнее слово за ним. По крайней мере стоило подождать допроса.

Дом Морель   — Да, как и при первом нашем знакомстве, меня всё еще зовут Вильгельм. А Вильямом, насколько я помню, зовут Холта. Кстати, он не объявлялся?   — Нет, — коротко ответила Адалин, бросив тяжелый взгляд на неваррца. Даже она, со своими скудными навыками общения и неумением придержать язык, когда слишком зла или огорчена, понимала, что прямые оскорбления членов команды точно не добавят доверия. У "Скорпионов" был повод сомневаться в Вильгельме и дело не только в его поступке, но и в том, что он оказался "случайным попутчиком".    По крайней мере он не сбежал, хотя мог. Адалин совсем упустила контроль и забыла о нем, под навалившимися проблемами с мамой и Аквентусом. Еще одна ошибка в огромный список, который не уместился бы и на десяти свитках. Странно, но сейчас это почти не задевало. Перед предстоящей ночью ее охватило мрачное спокойствие, которое, как она знала, скорее всего даст трещину только на утро.   — Вопросы, Рольфу? Хм... — она пожевала губу, и нахмурилась. Испытав магию крови на себе, она представляла, как работает голова допрашиваемого. Не стоит спрашивать слишком конкретные вещи, ведь ответ будет односложный и может не совпасть с ожиданиями. Слишком расплывчатые — тоже плохой вариант. — Если у вас сомнения в его лояльности, то стоит спросить кому он верен. Хотя нет, не так. На кого он работает, так лучше. 

Дом Морель   — Но я полагаю, что ты имела в виду нечто иное. Нет, я не жертвовал ничем, что нельзя было бы исправить или пережить. Семью в жертву я приносить не стал бы, потому что я нахожусь здесь в первую очередь из-за неё. Если я намеренно лишусь её, то обесценю всё. А на что я готов...   — Тогда тебе повезло, что не приходилось. Мне... пришлось когда-то. И сомневаюсь, что я выбрала верно. — Адалин опустила голову и снова потерла лоб, путая пряди. Из-за неравномерного света свечей тени на ее лице сгустились и заострились, придав девушке еще более болезненный вид.    Альваро и впрямь было проще, ведь у него была четкая и ясная цель, он сражался ради себя и жизни, которую хотел бы прожить. Ему нужно было Сопротивление, он готов был отдавать может не все, но достаточно, чтобы шаг за шагом идти вперед к желаемому. Адалин же… казалось, чем сильнее она вкладывалась в дело Сопротивления, тем дальше оказывалась от свободы, покоя и мира не только в уме, но и в собственной жизни.    Действительно ли она нуждалась в этой нескончаемой и тянущей жилы борьбе? Когда у нее не было ничего и никого, кроме Десмонда и его идей, когда мир вокруг казался пустым и жестоким, она нашла пристанище и смысл. Мир таким и оставался, по большей части, но теперь вместо таких же агентов, как она сама, для которых не существует ничего, кроме цели, она видела… людей. Людей, у которых есть прошлое, настоящее и будущее вне Сопротивления. Которые могут смеяться, дружить, любить и дарить друг другу подарки. Таких, как Руфус, который оставил семью, но нашел призвание в науке. Как Альваро или Эльса, чьему легкому взгляду на проблемы можно было позавидовать. Даже беззаботность и наплевательское отношение Ринн, хоть и выводило из себя, было чем-то, крупицу чего Адалин хотела бы иметь сама.    И совсем не важно, летает ли над Тедасом безумная драконица или нет. Тысячам крестьян все равно, какой тевинтерец собирает их налоги, пока земля дает урожай. Если Империя падет, для Адалин почти ничего не изменится. Если Империя падет, мама не вспомнит свое прошлое, а брат не полюбит ее снова. Империя разрушила ее семью, но победа и Сопротивление не сможет ее вернуть. Потому счастье Адалин зависело нет от Империи или Сопротивления, а только от нее самой.   И все же, Сопротивление было нужно ей. Не только потому, что она взяла на себя обязательства и дала обещание закончить миссию, а затем, чтобы после нее иметь право просить об отставке. Конечно, никто не отпустит Адалин полностью, да и после того, как она увидела что стало с мамой, не смогла бы уйти, зная, что пока правит Империя, ей не видать покоя. Но Сопротивление это куда больше, чем убийцы, наемники и полевые агенты. Сопротивление это сеть информаторов, это спонсоры или сочувствующие, это ученые и работающие в штабах Антивы люди. Кто-то занимается бумагами, кто-то организует связь в городах. Адалин могла бы попросить о спокойной и тихой работе, на которой не придется ни убивать, ни рисковать каждый день.   Может ее мотив не был таким же честным и ясным, как у Альваро, но если он вернет ей силы продолжать и уверенность в том, что нужно делать, не все ли равно?   — Спасибо. За разговор, — кивнула Адалин и в этот же момент дверь дома распахнулась, впуская на порог Эльсу и Дамиана.    Доклад она выслушала молча, лишь поджимая губы, когда речь заходила об этом Косто, связанным с тайниками. Ему нельзя было верить, что бы ни говорила Эльса, и даже минимальный шанс, что он предаст, все еще шанс, который Сопротивление не хотело бы проверять на себе. Стоило бы убить его и это было бы “правильно”. Но похоже, никакого единственного “правильно”, подходящего под все ситуации не было.    — Мне нужно уходить через пару часов, — предупредила Адалин Рольфа. — Надеюсь, успеем с допросом. 

Дом Морель   — Но никто из нас не агент душой и телом, с головы до пят. Никто из нас не лишен бытия человека. И как человек я не могу дать тебе однозначного ответа. Я пытаюсь представить, смог бы ли я отринуть всю свою память и человеческие связи, увидев в аналогичной ситуации, например, моего брата. Или сестру. Или отца. Или... кого-то ещё важного. И я не могу сказать точно, не попытался ли бы я тоже что-то сделать, помочь им. Может умом все мы можем понять, что раб уже не тот человек, которого мы когда-то знали, но насколько проще от этого становится? Боюсь, что недостаточно, чтобы сохранить спокойное состояние духа. По крайней мере для того, кто ещё не лишился сердца.   Ответ Альваро только сильнее запутал. Адалин убрала кусок вяленого мяса, вкуса которого все равно не чувствовала, и потерла нахмуренный лоб. "Как агент". "Как человек". Неужели нельзя быть и тем и другим сразу? Хорошим агентом и при этом оставаться... целой внутри. Раньше все было проще. С Десмондом ей не приходилось делать выбор, она просто шла по проложенной им дороге и была рада только лишь от того, что угождала ему. И сам Десмонд не испытывал мук выбора. Он всегда был собой, какую бы маску не носил, и делал то, что казалось ему верным, не считаясь с идеями Сопротивления. Наверное сейчас, стоя во главе собственного отряда, он наконец полностью свободен.    Но Адалин не могла бросить Сопротивление. Она ведь сама решила вернуться, взяла на себя ответственность и, более того, теперь как никогда прежде хотела, чтобы Империи и драконице пришел конец. Никакого больше рабства, никакого больше страха перед альтусами, для которых не существует закона ни на своей земле, ни на той, что раньше им не принадлежала.    Самым сложным было совладать со своими вдруг начавшимися появляться желаниями и мечтами. Даже такими маленькими, как мечты о спокойной и совершенно обычной жизни.    — Разве тебе не приходилось жертвовать чем-то ради Сопротивления? Хоть чем-нибудь? — наконец спросила Адалин. — Ты не боишься, что тебе придется выбирать между Эльсой и долгом? Между семьей и долгом? На что ты пойдешь, чтобы мы победили? Мы ведь не наемники. Мы чаще всего не можем выбирать какую работу делать или сказать "хватит" и уйти. 

Дом Моро   Адалин вынырнула из под мягкого желтого пледа и потирая глаза, заслезившиеся от пляшущего пламени свечей, села на печи. Удивительно, что после всего произошедшего у нее получилось подремать, проваливаясь в некрепкий и тревожный, но все же сон. Но после бессонной ночи, проведенной в страхе перед тем, что еще для нее может придумать Аквентус и размышлениях о судьбе матери, Десмонда и собственном будущем, разуму и телу нужен был хоть какой-то отдых. И сейчас Адалин чувствовала себя чуть лучше, чем с утра.   Ополоснув лицо из кувшина, она кивнула присутствующим, села за стол и с неохотой стала жевать один из оставшихся после Фамарнаса сухих пайков. Теперь, когда она проснулась, мысли снова стали жить сами по себе и из головы не выходили слова Эльсы о том, что Адалин поступила правильно. И собственные возражения. Но Эльса была всего лишь наемницей, свободной делать что ей хочется и как ей хочется. Вряд ли за ней тянулся след трупов и ошибок, иначе она не была бы такой... жизнелюбивой.    Наверное, Уилл бы понял ее. Понял, но скорее всего осудил бы, особенно после того, как сам пренебрег долгом, поставив под угрозу миссию. Но от него до сих пор не было вестей и из агентов оставались только Рольф и Альваро.    Она подвинулась на лавке, чтобы оказаться напротив антиванца и опустила взгляд. Наверное, вопрос прозвучит глупо. Но у кого, как не у него спрашивать такое? Почти пять лет он работал в Сопротивлении, но будто бы вовсе не сомневался, выбирая между "должно" и "правильно". Будто бы не терял близких и не боялся будущего. Он, как и Эльса, жил полной жизнью, которой у Адалин... не было, наверное, никогда.   — Скажи. Как агент. — Адалин подняла взгляд, ее глаза посерьезнели, но руки, не нашедшие покоя, дергали ленту в косе. — То, что я сделала — правильно или глупо? Как бы поступил ты? Подумал бы о последствиях и оставил все, как есть? 

Дом Моро   Адалин еще некоторое время смотрела на закрытую дверь. Викториа ее снова удивила. Чаще всего, да что говорить — почти всегда, она была невыносима и высокомерна. Но вот, за безразличием и пренебрежением снова показалось человеческое лицо. И если после кошмара это можно было списать за треснувшую от страха маску, то сейчас не было повода для доброты. А может быть Викториа, как и Аквентус, очень хорошо играла разные роли ради своей выгоды или забавы.    Потому несмотря на объяснение тевинтерки, Адалин не была уверена, что это правда. Сама она мало что в этом понимала, но не хотела допускать даже маленького шанса, что внутри нее будет жить ребенок Аквентуса. К сожалению, в этой деревне вряд ли знали о сухостебле, а просить альтуса использовать другой способ, Адалин не стала — он скорее стал бы стараться чаще. Потому Феликс был ее последней надеждой.   Маг крови все еще сидел в зале, и в коротком разговоре в стороне от остальных, уверил ее, что справится с проблемой и подтвердил слова Виктории о том, что стоит подождать. И Адалин, с одной стороны успокоенная его словами, с другой — встревоженная, что кто-то из девушек ей солгал, забралась на печь и, укрывшись пледом, попыталась задремать. Впереди ждала еще одна долгая и мучительная ночь.

Дом Морель   — С чего ты взяла, что именно я умею подобное делать? Мне никогда это бы не пригодилось, поэтому обратись к кому-то другому. К Феликсу, например. Или спроси у Эльсы сухостебель, может, у нее он имеется.   — Ты маг крови. И женщина. Как-то же ты справл... — Адалин замолкла и закусила губу, Внимательно посмотрев на Викторию. Еще давно, в бане Монтсиммара, у них и Эльсы был интересный разговор из которого можно было сделать определенные выводы. — А. Я вспомнила, ты же не была с мужчиной. Ладно. Как знаешь.   Викториа вполне могла врать. По крайней мере, в отличие от Эльсы у нее был хоть какой-то повод — обида и личная неприязнь. В последние дни их общение не заладилось, да и раньше было напряженным. И Адалин понимала, что отчасти сама в этом виновата, огрызаясь в ответ на жестокую, но правдивую холодность.   — Извини, я была груба утром. Может бы не всегда ладим, но я не хочу враждовать.

Дом Морель   — Только быстро, — наконец кивнула девушка и, слегка подобрав полу длинной робы, медленно направилась вверх по лестнице.   Закрыв дверь, когда Виктория зашла в комнату, Адалин обернулась к тевинтерке. Она и впрямь могла попросить Феликса, от него, по крайней мере не стоило ожидать насмешек и жестокости. Но он был мужчиной и в таком деликатном деле пол имел значение. Наверняка Виктория куда лучше знакома с подобного рода магией и справится без неожиданностей. Тем более Эльса не жаловалась на побочные эффекты.    — Ты могла бы... сделать так, чтобы у меня не появилось ребенка от Аквентуса? Своей магией. — спросила она, решив умолчать об Эльсе, как та и просила. — Пожалуйста.

Дом Моро   Отчаявшись найти облегчение в плаче, Адалин сильнее надавила на мочалку, отчего на коже остались красноватые пятна. Она могла стереть следы прикосновений Аквентуса, ощущение его рук на бедрах и груди. Могла дождаться пока уставшие и измученные мышцы расслабятся в теплой воде. Ее тело всегда было крепким и выносливым. Но вот разум никогда не был сильным и вчерашний день, вечер, ночь отпечатались в нем очередным клеймом. Наверное, когда-нибудь оно зарубцуется и почти не будет мешать, но едва ли сотрется совсем.    За этим занятием застала ее Эльса, забежавшая в комнату переодеться. Бросив взгляд на Адалин, девушка первым делом положила на кровать мантилью, а затем стащила с себя верхний, подбитый мехом слой платья, оставшись лишь в шелковом белом нижнем. Подошла поближе, присаживаясь на край бадьи. Достаточно далеко, чтобы не казаться навязчивой, но так, чтобы привлечь целиком на себя внимание витавшей в своих мыслях ферелденки. После всего услышанного внизу не сложно было догадаться о причине столь тщательных попыток стереть несуществующую грязь.    — Позволь мне помочь, — не спрашивая, а мягко настаивая предложила она и протянула руку за мочалкой. — Есть такое выражение “клин клином вышибают”. Может, будет легче забыть это все, если твоя память будет помнить как более свежие — мои прикосновения, а не его. Самообман, без сомнения. Но почему бы немножко не обмануть темные нехорошие мысли, от которых лучше точно не станет?   Ей никогда не приходилось переживать ничего подобного, но зато целительница хорошо знала, как люди постепенно, шаг за шагом надламываются от подобных ментальных травм, чтобы в конце концов сломаться окончательно. Как жук-древоточец понемногу подтачивает деревянную балку, пока та не рухнет, так и людские души подвергались разрушению и эрозии, если не давать им должный уход. Она не испытывала к Адалин то, что люди называли жалостью. Просто не хотела, чтобы еще одна душа оказалась сломанной, когда это еще можно предотвратить.   — Я в порядке, — глухо ответила Адалин. Скользнув по Эльсе пустым и безразличным взглядом, она снова уставилась перед собой, продолжив растирать плечо на одном и том же месте, пока мочалка не выпала из обессиленных пальцев и не поплыла по воде.    Адалин снова сжалась в комок, обхватив себя руками. Волосы рассыпались по плечам, спине и поджатым коленям, укрыв ее надежным коконом. Вздохнув, она посмотрела на наемницу, но та не собиралась ни уходить, ни переодеваться и терпеливо ждала… чего-то. Едва ли слова Адалин звучали убедительно. Всем ясно, что ее состояние далеко от порядка. Но бывало и хуже, гораздо хуже. Когда ушел Десмонд или когда брат отказался с ней говорить и видеться. Тогда ей действительно хотелось умереть, лишь бы все прекратилось. Сейчас же ее переживания не стоили ни внимания, ни заботы. Но Адалин отчаянно хотела и того, и другого.   — Как скажешь, — она наконец снова заговорила и, выловив мочалку из воды, протянула Эльсе.   Девушка взяла мочалку. Поддерживая руку ферелденки свободной рукой, она выжала на нее воды, ведя вдоль и омывая. Затем снова окунула мочалку и провела уже ею по руке. Мягко, медленно, отчасти даже нежно. Задача была вовсе не в том, чтобы смыть грязь. Дело было в ином.    Некоторое время Эльса молчала, ухаживая за Адалин. Омывая ее предплечья, плечи, собирала руками длинные волосы и перекладывала их на другую часть тела, чтобы омыть все целиком. Движения девушки были неторопливыми и успокаивающими.    — Ты все сделала правильно, — нарушила тишину альтус, закончив омывать спину и снова переключаясь на переднюю часть. — Неосмотрительно, неразумно, нерационально, но.. правильно. Не позволяй никому посеять сомнения в этом. Если бы ты оставила свою мать там, ты бы никогда себе этого не смогла простить. Будем надеяться, что Реморрий не переменит решения и выполнит свою часть сделки.   — У агентов другое правильно, Эльса, — вздохнула Адалин. Встав во весь рост, она забрала мочалку у Эльсы и принялась мыть ноги. Уже без нажима и резких движений, медленно и спокойно. — Я должна следить за безопасностью миссии. И не делать неосмотрительных, неразумных, нерациональных вещей. Ты сама считаешь, что это риск. От того, что это моя мама, риск меньше не станет.   Что бы не говорила Эльса, Адалин понимала, что поступила вопреки здравому смыслу. Такая роскошь как семья, любовь и привязанность не для тех, кто служит Сопротивлению. Многие агенты предпочитали одиночество, потому что либо теряли и боялись потерять близких, либо не хотели оказываться в ситуации, когда придется выбирать.    — А Аквентус… Я не знаю. Ему скучно. И я его развлекаю. Он… знает, как мне противен. Знает, что я каждую минуту думаю о том, как убила бы его. Но он хочет, чтобы я изображала любовь, будто мы какие-то голубки-молодожены или я не знаю кто. Ему так веселее, понимаешь? Потому что я вынуждена делать, как он говорит. Иначе пострадает мама.    Адалин отбросила мочалку и вышла из ванны, расплескав за собой воду. Зря она все это наговорила, ведь именно эта вынужденная покорность унизила ее куда больше, чем необходимость делить с альтусом постель. Но… может быть, раз она не способна отпустить все со слезами, помогут слова.   — Это вполне в духе таких, как он. Могло быть намного, намного хуже. — Эльса тоже отошла от бадьи и принялась переодеваться в дорогу. — Попытайся воспринимать это как игру. Не увеселительные игрища, а в смысле лицедейства. Это не тобой он пользуется, а лишь твоей маской. Оболочкой, созданной для того, чтобы ему подыграть, но не тобой настоящей. Ты — это ты, Адалин. Никто кроме тебя не вправе решать, как это все на тебя повлияет, как на все реагировать, какой быть. Играй перед ним свою роль, но помни себя настоящую. Это то, что у тебя никто не способен отнять, просто по определению.  Натягивая рубаху и брюки, магесса задумалась, могут ли вообще ее слова достичь своей цели? Может ли понять что такое — быть самим собой, человек, который думает в первую очередь о том, что он агент какого-то там вшивого сопротивления? Но, возможно, если Адалин пока так и не думала о себе, то слова Алисии ее к этому подтолкнут? Хотелось бы надеяться.   Адалин вскинула бровь, уставившись на Эльсу, вытащенное из сумки полотенце повисло у нее в руках.    — Тебя что, Руфус покусал? — удивилась она. Казалось, даже от Ринн легче дождаться советов и размышлений, чем от вечно дурачащейся наемницы. — Он пользуется мной настоящей. Потому что он знает, что мне настоящей отвратительно находиться с ним в одной комнате. Что мне настоящей приходится пересиливать себя. Он видит то, что под маской, как бы я не играла.    Эльса скользнула по Адалин взглядом и продолжила одеваться. Руфус вряд ли смог что-то такое посоветовать. Хоть и дворянин по рождению, он слишком давно и слишком глубоко зарылся в свои книги, теряя связь с реальностью. Но способна ли она объяснить тонкости игры такой как Адалин? Ведь она не варилась с детства в такой обстановке, где подобные игры были нормой и повседневностью.    — Только ты сама можешь решать, что тебя задевает, а что нет, — повторила альтус. — Людей легко обманывать, когда знаешь, в чем они хотят обмануться, и чего они от тебя ждут. Но только от тебя зависит, давать это на самом деле или создавать видимость. Не стоит разочаровывать молодого Аквентиуса, но хотя бы какую-то часть себя можно закрыть и не позволить до нее добраться. — обернувшись, она посмотрела прямо в глаза девушке. — Аквентиус думает, что создал для тебя непростую ситуацию, и это так. Он считает, что загнал тебя в угол и сам диктует тебе, какой сделать выбор. Но вот это уже не правда. Покоряться или нет — решение в любом случае только твое. Принятое тобой самой, потому что только ты хозяйка своему “я”. И никакой убогий мужлан этого не изменит.   — Мое, — согласилась Адалин, дернув плечами. В Руссильоне, после ухода Уилла, у нее был похожий разговор о собственном выборе и последствиях с Руфусом. И ни тогда, ни сейчас, девушка не могла понять и принять идеи собеседника. Но, по крайней мере, раздражение очень удачно прогнало дурные мысли и чувство невыносимого одиночества. — Я сама предложила ему себя. И что? У меня не было выбора. Точне… был. Из дерьма и другого дерьма. Что не возьми, на вкус одинаковое дерьмо, даже если в уме повторять, что это тортик. Я к тому, что нет, я не могу решать, что меня задевает, а что нет. Иначе бы я давно была нормальной и делала свою работу без… этого всего.    Адалин неопределенно махнула рукой в сторону ванны, в которой все еще плавала мочалка и, отвернувшись, принялась одеваться сама.   — Кстати, ты можешь продать мне немного настойки сухостебля? — перевела тему Адалин. — Не хочу последствий.   — Сухостебля? — удивилась Эльса, и даже на миг отвлеклась от надевания нагрудника доспеха, чтобы посмотреть на Адалин. — У меня такого добра нет. С чего бы?   — В смысле нет? Ты же спишь с Альваро. И с Рольфом. Ты разве не знаешь, что от этого дети берутся?    — А, ты об этом. — про детей она, разумеется, знала, но сама избавлялась от нежеланных последствий с помощью магии крови. Вот только теперь возникла крайне неловкая ситуация. Не сказываться же бесплодной, в самом деле. Такое было редкостью. — С ними никаких настоек не напасешься, я к Виктории бегаю. Она с помощью магии крови что-то такое делает, что все потом в порядке остается. Только никому, ладно? Мне кажется, она не обрадуется, если узнает, что я об этом распространяюсь. Лучше обратиться к Феликсу, наверное.    Весьма достоверно изобразив презрение к подобным мыслям, Эльса махнула головой и продолжила собираться, не теряя даром времени. Дамиан уже ждал внизу, и следовало поторопиться. На счет того, что Адалин отправится с этим вопросом к Виктории, она не волновалась. Леди Авгур была альтус, и уж точно сумеет удержать невозмутимость и сообразить что к чему, если Алисия не успеет ее уведомить раньше.   — Позволь задать вопрос, Адалин. Вот ты говоришь: агент Сопротивления должен это и то. А, собственно, ради чего это все? Зачем вообще люди идут в Сопротивление? Для того, чтобы что?   — Чтобы ненормальная драконица не жгла страны? Чтобы имперские выродки не забирали людей в рабство? — запал раздражения от советов Эльсы еще не прошел и в голосе Адалин прозвучали резкие ноты. Это оказалось даже приятно — не обязательно больше держать лицо. — Зачем остальные нанялись на миссию? Ты? Любая причина подходит. Хотя ты же вроде из-за денег тут? Тогда любая, кроме этой.    Закрепив одну из подаренных Эльсой лент на основании косы, Адалин замешкалась, но все же принялась вплетать ее в волосы. Просто так. Может она и не могла управлять своими эмоциями, вопреки тому, что говорила Эльса, но уж точно могла решать, как ей выглядеть. И если нарядившись на Первый День она почувствовала себя… свободнее, почему бы не попробовать снова?   — У меня был… человек, который меня всему научил. Оказалось, он агент. Так что когда я стала старше, он привел в Сопротивление и меня. Сопротивление это все, что у меня сейчас есть, Эльса. Я не могу потерять еще и его из-за тупых ошибок и собственных хотелок.  Эльса обдумала ее слова.    — То есть, ты в Сопротивлении ради.. Сопротивления? — уточнила она. — Или все-таки, потому что сама хочешь, чтобы драконица не драконилась, а людей не забирали в рабство? А те, кто за последнее — они все сплошь альтуисты или все же стараются и рискуют жопами ради близких? Ради того, чтобы родные, любимые и друзья жили в лучшем мире, чем он есть сейчас? Если так, то не следует им забывать об этом, чтобы борьба не превратилась в борьбу ради борьбы. Помнить, для кого эти все усилия.    Набросив на плечи сумку и плащ, Эльса взяла мечи и собралась уходить, но еще немного позволила себе задержаться.    — Может, хороший агент и обязан быть таким, как ты говоришь: не совершать неразумного, нерационального и неосмотрительного. Но если делать это все не ради матери, то в чем тогда смысл?   — Нет Эльса. Это ты ради близких можешь нырять в лириум. А еще ты можешь дружить, влюбляться, ходить на свидания и жить как тебе вздумается. Я — нет. У меня есть ответственность. За отряд, за мою ячейку, за будущее, — жестким, но немного печальным тоном сказала Адалин, наблюдая за наемницей. Ее жизнь казалась такой… простой, понятной и беспроблемной, что нельзя было не позавидовать. — Он… мог допросить меня магией крови. Узнать про Сопротивление. И что тогда? Убивать его? А потом бежать через весь Тедас? Или еще хуже — оставить как есть и надеяться, что он забудет? Ради мамы я могла все погубить. Вас всех. Моя мама — не одна, за кого стоит сражаться. В мире тысячи таких, как она.    Взяв ведро, Адалин как-то безразлично дернула подбородком и добавила:   — Я все равно бы не смогла ее оставить. Просто я плохой агент.   — Это всего лишь значит, что правильно бы поступил плохой агент. А хороший — нет. — Эльса скосила глаза в сторону бадьи и лишь добавила перед тем, как уйти вниз. — Можешь не убирать, если устала. Я потом сама.   Закончив выносить за собой воду, Адалин задержалась на первом этаже, поглядывая на Викторию. Она слышала обрывок разговора и поняла о чем речь. Идея привести в отряд незнакомую эльфийку, пусть она и была информатором Сопротивления, ей все еще не нравилась, ведь чем меньше людей знает их тайну, тем меньше рисков.    Но она ничего не сказала. После того, как сама Адалин собиралась связать “исчезновение” рабыни со “Скорпионами”, она явно не имела права судить Викторию. К тому же у них был Рольф, за которым оставалось окончательное решение.    Дождавшись, пока организатор скажет свое слово, Адалин поднялась на пару ступеней и обратилась к тевинтерке:   — Можно с тобой поговорить? Наверху.

Дом Моро   Пока наемники обсуждали очередное задание, Адалин таскала воду из колодца за домом, выливая ведро за ведром в ванну на втором этаже. Наполнив ее почти до краев, попросила Альваро подогреть и, когда маг ушел, скинула одежду и забралась внутрь.    Она осталась одна и наконец-то перестала держать мысли и чувства в клетке и позволила им вырваться, затопить себя. Сжалась, притянув ноги к подбородку, крепко обхватила руками и уронила лицо на колени. Она вновь содрогнулась, вспомнив, как увидела имя Альма на плече рабыни. Как земля резко ушла из под ног и все остальное кроме нее вдруг перестало иметь значение.  И сколько бы усилий она не прилагала, на какие бы жертвы ни шла, маму не спасти. Ее тело — да. Но это всего лишь искалеченная оболочка для какой-то чужой личности, удобной Империи. И Аквентусу.    За время проведенное с ним, Адалин кажется поняла, как он смотрит на людей. Рабы для него не ценнее вилки или ложки, которую можно заменить парой монет или одним движением руки. А сама Адалин была для него не больше, чем игрушкой, которой он надел петлю на шею и дергал, заставляя танцевать под выбранную им музыку.    Схватив мочалку и мыло, она принялась растирать кожу, начав с левого запястья — первого, чего коснулись пальцы Аквентуса.    То, что происходило между ними совсем, совсем не было похоже на случившееся с Кириэ. Альтус не был с ней груб или жесток, не принуждал силой и очень хорошо изображал "любовь". Он не делал ничего очевидно болезненного — на ее теле не осталось ни синяков, ни ссадин — но наверняка понимал, что с каждым разом Адалин становилось все сложнее и мучительнее его терпеть. Похоже, он даже наслаждался этим — не ее дискомфортом и болью, а тем, что несмотря на них она послушно играла выданную ей ненавистную роль.    От собственной беспомощности перед ним, перед судьбой мамы, перед "Скорпионами", которым она призналась почти во всем, и перед самой собой, Адалин хотелось плакать. Во весь голос, с всхлипами и сипами, чтобы со слезами и дрожью вышло все накопившееся горе. Только вот глаза оставались сухими, как будто в лицо ей дул горячий ветер на выжженных наваррских пустошах. Она не могла выдавить из себя ни слезинки, не помогла даже оглушающая боль в ожоге на бедре, куда впились ее ногти. У нее не получалось заполучить даже такую малость, как слезы.   Отчаявшись найти облегчение в плаче, Адалин сильнее надавила на мочалку, отчего на коже остались красноватые пятна. Она могла стереть следы прикосновений Аквентуса, ощущение его рук на бедрах и груди. Могла дождаться пока уставшие и измученные мышцы расслабятся в теплой воде. Ее тело всегда было крепким и выносливым. Но вот разум никогда не был сильным и вчерашний день, вечер, ночь отпечатались в нем очередным клеймом. Наверное, когда-нибудь оно зарубцуется и почти не будет мешать, но едва ли сотрется совсем.    Но пока что ей будет больно и от этого не убежать и не скрыться. Ведь несмотря на то, что вокруг вроде бы неплохие и небезразличные люди, люди готовые помочь, только самой Адалин  придется справляться с собственным изувеченным разумом. И она пыталась. Все это время, почти двадцать лет, с тех пор как маму забрали, она пыталась. И несмотря на то, что прошлое оставило на ней слишком много шрамов, Адалин каким-то образом все еще продолжала жить. Праздничные фонарики, все еще развешенные по дому, напоминали, что она все же была способна на счастье. Но сейчас в глубине души ее преследовало совершенно детское желание: чтобы нашелся человек, который несмотря на ее попытки спрятаться, подошел бы, сжал в теплых и надежных объятиях и пообещал, что все обязательно будет хорошо.

Дом Морель   На обвинения Виктории Адалин не ответила. Понимала, что тевинтерка права и оттого только больше хотелось уколоть и задеть ее, лишь бы только заткнулась поскорее. Все, что она говорила Адалин могла сказать себе сама и сама могла причинить себе столько боли, как никто другой.    — Хорошо. Если это возможно, хорошо. Ринн, ты напишешь письмо? — спросила Адалин. Фрименка была одной из последних людей, от кого она ждала бы помощи. Но вот, именно она предложила укрыть ее мать в общине. Это все еще не сделает ее прежней, ничего не сделает, но хотя бы даст шанс на спокойную и тихую жизнь, пока Адалин не закончит миссию. А потом они уедут куда-нибудь далеко-далеко, где никакая Империя их не достанет.   — Тебе следует отдохнуть. Как целитель я более не рекомендую задерживаться на обсуждении этой темы. Если захочешь к ней еще вернуться — отложи на потом.   — Как скажешь, — все еще пустым и бесцветным голосом согласилась Адалин, но посмотрела на мага с проблеском теплоты. — Теперь все? Я могу быть свободна?

Дом Морель   — Это уже не тот человек, которого ты помнишь. Ты ничем ей не поможешь. То, что ты сделала, абсолютно бессмысленно, к тому же, рискованно. Тебе нужно было просто развернуться и уйти. Это было... глупо.   Конечно Адалин знала. Она прекрасно понимала, что ее мама — всего лишь образ придуманный на основе размытых и обрывочных воспоминаний трехлетней девочки и фантазий о том, какой должна быть любящая семья. Но это ничего не меняло. Пусть Империя и Аквентус покопались в ее сознании, украли память, волю и голос, она все еще была мамой. Живым человеком, который чувствует боль и страх, который все равно пытается бороться ради свободы. Пусть не от самой Империи, но хотя бы от садиста-альтуса.    — Он отрезал ей язык. Он наказывает ее за малейшую провинность. Он собирается продать ее на рудники. Или скормить собакам. Кажется, для него это одинаково. Он называет ее Первой. Это даже не кличка, это...  Она не может говорить, не может бежать или неповиноваться. Но все равно пытается сопротивляться. Режет себе кожу. Вырезает свое имя, — сказала Адалин, глядя Виктории в глаза. — Я не могла ее оставить. Но тебе, наверное, не понять. Сомневаюсь, что ты вообще способна чувствовать хоть что-то.   Адалин отвернулась и взглянула на Ринн, которую удостоила коротким ответом:   — Нет. Я ничего не рассказала.   Ее маска безразличия все еще держалась, но изнутри уже дала трещину. Следовало ожидать и нападок, и расспросов и слов о том, как сильно она облажалась. Это все было знакомо еще со времен, когда Адалин жила с Десмондом. Но сейчас было куда больнее. Горькая обида расползалась из центра груди, душа и разливая лед по телу. Обида на себя и на ситуацию.   — Я понимаю, почему тебе так важно забрать маму. Но что мы здесь можем сделать, чтобы не потонуть из-за этого и не подвести под удар всю мисиию? Хорошо бы о таких вещах задумываться до того, как что-либо предпринимать. Но и сейчас еще можно, наверное.    — Я готова ее убить, Эльса, — наконец произнесла Адалин вслух то, о чем боялась даже думать. — Но я не могу оставить все так, как есть и знать, что он будет продолжать ее мучить. Даже если Ринн отправит ее к фрименам, кто помешает Аквентусу повесить на нас пропажу имущества?

Дом Морель   — Если причина личная, то пойдём поговорим наедине. Сейчас. Но нам всё равно надо будет всем вместе найти решение, чтобы не подставлять отряд и миссию под удар. Или по крайней мере понять, как ты собиралась это всё улаживать. Это не то дело, которое относится только к тебе, мы все здесь в одной лодке.    Адалин встала, но выядя из-за стола остановилась и оглядела наемников. И Эльса и Рольф были правы, она и сама знала, что своими решениями и действиями ставит под удар всю миссию. Если бы они только знали, на сколько опасно было то, что она делала и на сколько близко к краю прошла, когда попала под влияние магии крови... Мало того, что Адалин оказалась загнана в ловушку Аквентусом, она и сама запутывала себя все больше и больше, множа тайны и ложь.    Махнув рукой, она снова села.   — Рабыня — моя мама, — все таким же как и прежде ровным и безразличным голосом сказала Адалин. Она не прятала глаза, не перебирала пальцами под столом, не дергала ногой в нервном тике. Сидела ровно, будто статуя и внутри разрастался лед, такой же, какой она чувствовала во время допроса. — Она не станет проблемой. Я не собираюсь брать ее с собой. Я знаю, как это опасно и я все решу. Как-нибудь. И я знаю, что должно была ее оставить и не связываться с альтусом. Но я не смогла. И да, Ринн. Моя семья это настолько личное и важное, что ради нее я трахалась бы с Аквентусом и всей его паршивой семьей разом, если бы пришлось. Это все? 

Дом Морель   — Потому что пока этот ход с рабыней никому не очевиден. Расскажешь, в чём дело и что произошло? Можем присесть.   Адалин села, как и было сказано. Ее лицо все еще ничего не выражало и держать его ровным после фальшивых улыбок и нежных взглядов было на удивление легко. Хотя бы за этот урок она могла сказать Аквентусу "спасибо".    — Это личное. И расскажу я об этом лично, — настояла она и бросила короткий взгляд на Ринн. Никому кроме Рольфа знать о маме не стоило. Может, в их глазах это оправдает саму девушку, но если быть честной, ей было плевать, что о ней думают наемники. А вот узнай они об истинной причине ее поступка... фрименка наверняка найдет способ позлорадствовать. Как и Викториа. Другим будет плевать. А кто-то попытается залезть в душу с "благими намерениями" и последнее было бы хуже всего. Эти попытки помочь всегда порождали в ней еще больше сомнений. А сомнений после всего, что она сделала было предостаточно. — Я все улажу. Это не повредит ни вам, ни миссии.    Уладить... Государственному рабу не место среди отряда Сопротивления. Проще сразу сдаться первому попавшемуся легионеру как предатель "родины", чем надеяться, что мама не сдаст всех, едва попадает в город. Или что их не сдадут бдительные жители, увидевшие рабыню там, где ей быть не положено. Но единственный способ все уладить, который Адалин видела, разрывал сердце на куски.    — Есть кое-что еще. Феликс наверняка сказал, что на Аквентуса напали и он остался в деревне, чтобы переждать опасность. На него напала какая-то банда радикалов, которая орудует в окрестностях Монфорта, Лидса и Безье. Я слышала его разговор по кристаллу связи, подозреваю что с кем-то по имени Ниэлас. С. Аквентус просил его привлечь к поискам радикалов Тайную Службу. Нам это ничем не грозит, и "Скорпионами" он не интересуется. Также я нашла письмо от этого Ниэласа, но в целом — ничего важного. Там сообщалось, что сестра Аквентуса так же охотится на радикалов, но идет по ложному следу. Судя по всему у них есть план на их поимку. Это все.   Прежде чем встать, Адалин достала старый альбом, вырвала оттуда лист и быстро зарисовала герб, увиденный на письме.    — Викториа, тебе это знакомо? И имя Ниэлас. С. Слышала о таком?

Дом Морель   Когда Адалин наконец-то вернулась в дом Морель почти все наемники, к сожалению, были в сборе. Она надеялась, что "Скорпионы" уже разойдутся по своим делам и ей не придется встречать подозрительные или вопросительные взгляды на себе. Как и для местных жителей, для них не было секретом с кем Адалин провела ночь, и если взгляды фермеров ее скорее раздражали, чем унижали, то на расспросы наемников ей придется отвечать. Особенно на вопросы Рольфа, который как организатор миссии должен знать правду. Недостойную агента правду, что все это Адалин затеяла исключительно из-за того, что не способна оставить личное в стороне.    И как бы ей не хотелось сбежать и спрятаться, чтобы хотя бы какое-то время побыть одной, Адалин понимала, что такое поведение еще больше усугубит ситуацию.    — Доброе утро, — поздоровалась Адалин. Ее лицо, на котором всегда раньше читались хотя бы малейшие признаки эмоций, сейчас было ровным, лишь очень сильно уставшим и как будто похудевшим еще больше, с заострившимися скулами из-за которых тени под глазами казались только глубже. Привычной ей нервозности в движениях тоже не было. Адалин казалась полностью опустошенной и совершенно безразличной ко всему.

Дом Аквентуса (день - утро)

Я там написала в доке

Фермерский дом   — Зачем это мне? Вы пришли ко мне домой, высказали мне неуважение, хоть и извинились, но за ваши извинения я отплатил тем, что позволил вам завершить задание и даже оплатил его в полной мере. С чего мне продолжать с вами сотрудничество? Ради денег? Первую я купил за тридцать золотых, но тогда она была гораздо бодрее. Сейчас же ей красная цена — половина этой стоимости. Рисковать своим положением ради пятнадцати золотых...   Адалин спрятала руки под стол. Они дрожали и чтобы унять это пришлось надавить на ожог от чая. Ей нечего было предложить. Кроме денег она могла отдать только свои вещи, но зачем альтусу изрисованный альбом какой-то наемницы? Или ее оружие, если он может купить целую оружейную и кузню в придачу. Ее умения воровки Аквентусу тоже ни к чему. В Ивуаре украсть можно было только чью-нибудь козу и, учитывая, что деревенька была домов на двадцать, пропажу найдут сразу же. Могла ли она быть полезна ему как убийца? Покончить с преследователями, кем бы они ни были. Но если даже альтус не смог справиться с теми людьми и бежал, что сможет сделать одна женщина?   Женщина...    Единственное, что она могла предложить — себя. И если это именно та цена, на которую он согласится, мама получит свободу. Может быть не от Империи, но по крайней мере от этого выродка. Но чтобы получить желаемое, приходится идти на жертвы. Уилл... Уилл пожертвовал частью своей души ради того, что считал ценным. Руфус отказался от спокойного посмертия и трезвого разума, приняв в себя память Савир`Дала. По сравнению с этим, раздвинуть ноги перед ублюдком и изображать удовольствие — даже не жертва, так, ерунда.    Сейчас она как нельзя лучше понимала их, тех девочек из приюта, готовых продавать себя за пару виверн. Они не умели воровать, не были способны убить человека ради кошелька, у них не было ничего ценного, кроме своего тела. У них не было иного выбора и способа выжить. И хоть причины Адалин были далеки от выживания, у нее тоже не было выбора.   И все же Адалин медлила, все еще продолжая смотреть на Аквентуса. А потом ей пришлось улыбнуться. И мышцы лица послушались, ее губы чуть растянулись, а глаза прищурились.    — Феликс. Можешь быть свободен на сегодня. Доложи начальнику, что мы выполнили задание.   Поднявшись с места, Адалин вложила в руку мага пять драконов и дождалась, пока он уйдет, а затем снова обернулась к Аквентусу.    — Что на счет двадцати драконов за нее и... — она подошла к магу и легко запрыгнула на стол перед ним. Колено коснулось его плеча. Адалин ни раз видела, как подобное делают шлюхи в кабаках. "Случайные" прикосновения, широкие улыбки, низкий и глубокий голос с медовыми нотками. Адалин слегка нависла над магом и склонила голову набок, заглядывая в его глаза. Казалось, она смотрит на себя со стороны. — Вам наверное жутко скучно торчать в этой деревне. Я кое-что слышала о вашем доме. С таким влиянием, вы, наверное, можете заполучить любую женщину, какую только захотите. А тут... одни доярки. Я, конечно, всего лишь наемница, но могу скрасить вам компанию.    Шея Аквентуса была так близко, что ей едва пришлось бы тянуться. Чтобы сомкнуть на ней руки и давить, пока лицо не покраснеет. Но нет, надежнее будет всадить кинжал, распоров гортань. Он быстро истечет кровью и Адалин сможет забрать мать и сбежать с ней на край света. В леса или горы, где никто никогда их не найдет. А на "Скорпионов" плевать. Ни они, ни Сопротивление больше не будут ее заботой.   Только протянуть руку... И она протянула. Прикоснулась к основанию его шеи кончиками пальцев, скользнула ниже, до ключицы, не прикрытой воротом рубахи. Вместо того, чтобы убить Аквентия, Адалин мысленно молилась, чтобы он принял цену, которую она готова была заплатить.  

Фермерский дом   — Ваши честно заработанные десять золотых, — наконец произнес он почти усталым голосом, кивнув на мешочек. — Признаться, я думал поначалу, что... впрочем, неважно. Вы выполнили условия сделки, несмотря на то, что у меня на короткое время возникло желание выгнать вас за дверь. Кстати, где ваша третья напарница? — спросил он, заметив, что Ринн с ними уже нет. Первой тоже было нигде не видно.   "Мамы нет. Мамы нет!", — билась в сознании паническая мысль, с которой Адалин ничего не могла поделать. Может быть он отослал ее с поручением, но что если нет? Что если она лежит где-то избитая и сломленная после его "урока". Что если как и грозился, он отдал ее...    Адалин надеялась, что паника не отразилась в ее движениях. Она старалась держаться прямо, как и положено наемнице, и поменьше озираться по сторонам. Взяв мешочек с золотом, она села перед альтусом и посмотрела в его глаза, на месте которых с радостью представляла пустые окровавленные глазницы. Когда-нибудь так и будет. Но пока что слишком рано.   — Ее отстранили от задания. Можете не беспокоиться, она понесет наказание больше не доставит вам проблем, — ответила Адалин, надеясь, что именно это он и желал услышать. Подвинувшись ближе, она уперлась локтями в стол и сплела пальцы. Ей нужно выглядеть серьезной и быть достаточно убедительной, ведь это единственный шанс вернуть мать без крови, которая алым следом потянется за "Скорпионами" — У меня к вам деловое предложение. Мы бы хотели купить у вас "Первую". В отряде пригодилась бы рабыня. Готовить, стирать. Убирать... нужники. Она вполне на это сгодится. "Вторая" конечно выглядит получше, молодая и здоровая, но кажется, она для вас ценнее.   За то, что Адалин говорила о своей матери и как она это говорила, хотелось вырвать себе язык. Она едва не прикусила кончик, но остановила себя, почувствовав тупую боль.  — Кстати, а где она? "Первая".

Берег реки   Эльфийка закончила говорить и ее стеклянные глаза начали обретать ясность. Рука Адалин тут же переместилась с плеча девушки на ее шею, туда, где слабо билась венка. Но давить на кожу не пришлось — веки девушки задрожали и закрылись, а дыхание стало глубоким и размеренным. Она спала. Должно быть, Феликс почувствовал, что контроль ускользает и тут же усыпил ее.    — Молодец, быстро сработал, — похвалила она мага и сняла с себя эльфийку, уложив на снег. Встала, вернула оружие на пояс. — Сотри ей память. Мы скажем Реморию, что нашли ее без сознания. Если он покопается у нее в голове, то ничего там не найдет. Скажи, когда закончишь.   Адалин спустилась по скользкому склону к реке и села на покрытое снегом бревно. Не хотела и дальше смотреть на совсем юную девушку, чья преданность хозяину напоминала Адалин свою собственную преданность Десмонду. Но если ее чувства к наставнику были добровольными, эльфийка не имела выбора. Что бы она не говорила о доброте хозяина, Аквентий относился к рабам хуже, чем к животным, хуже, чем к вещам, ведь любимые вещи по крайней мере ценят и берегут. Так что, она была обречена прожить остаток жизни в боли, страхе и ненависти к себе за то, что оказалась недостаточно хороша. Смерть была единственным спасением. И теперь, когда стало ясно, что Аквентус не связан с пропажей агента, можно было не искать его расположения и вместо рабыни вернуться ни с чем.    Несмотря на то, что Адалин в горячке говорила Холту после кошмара, настигшего ее в лесу, в глубине души она хотела верить, что все же не была бессердечным чудовищем. Она действительно желала дать эльфийке ту единственную свободу, которая еще была ей доступна. Но поступить так — означало рискнуть шансом забрать маму у тевинтерского ублюдка. Жизнь в обмен на жизнь. Очень простой выбор.   Но в сущности, несмотря на сожаления и внутреннюю боль, Адалин не отступилась бы от своего решения.   Может быть, она все же чудовище?

Берег Реки   — Он сказал, что так нужно. Мы ехали в Монфорт, на нас напали. Все умерли. И он сказал, что нужно свернуть и не ехать в Монфорт, а вместо этого посидеть тут, в Ивуаре. Я не знаю большего, он редко делится своими мыслями с рабынями. Вот мы и сидим здесь, ждем, пока он не скажет, что уже можно...   Адалин вздохнула. Ну конечно, вряд ли Аквентус откровенничает с рабами, едва ли она может знать подробности его дел. Но она все еще могла слышать какие-то имена, обрывки слов.    — Ты слышала имя Франсуа Дюмон? — спросила Адалин, все еще удерживая девушку. Хотелось поскорее закончить допрос. Магия крови была чудовищно эффективна, но смотреть на человека, чья воля полностью сломлена и подчинена, даже ей, привыкшей к жестокости, было тяжело. А еще, чем дольше она обнимала девушку, чем сильнее чувствовала как жизнь постепенно возвращается к ней и тепло согревает руки и дыхание. Эльфийка не умрет. По крайней мере сегодня. Адалин приняла решение и теперь оно ледяным камнем лежало в груди. Может быть кто-то сказал бы, что она пошла по легкому пути, сдалась, но нет. С первого взгляда на мать, она только и делала, что принимала самые тяжелые решения одно за другим. И примет еще, если придётся. Потому что знает, что стоит на кону.    Прежде чем задать следующий вопрос, пока эльфийка собиралась с силами говорить, Адалин задумалась. Чары Феликса могли сорваться в любой момент. Нельзя было полагаться только на них. Ей нужен был запасной план, страховка. В конце-концов все равно придется говорить с Аквинтусом. Лучше бы знать, с какой стороны подобраться. Она ведь не была Руфусом, у которого будто бы была прирожденная интуиция на подобные вещи.   — И еще. Как расположить к себе твоего хозяина, чтобы он мог поделиться с нами информацией?

Берег реки   — Хотела бы я верить, что смогу не подвести его снова, но я слаба. Слаба и глупа. Вот даже сейчас я слишком труслива, чтобы войти в ледяные воды реки и навсегда покончить с этим. Я так слаба, что прошу других взять на себя этот грех, потому что боюсь гнева богини. Я ужасна! — внезапно едва ли не выкрикнула она с неожиданной злостью, но тут же снова сжалась в комок, теряя интерес к происходящему.   Адалин присела рядом с эльфийкой и притянула к себе, обняв за плечи. Это было не притворство. Не только попытка успокоить ее, убедить оставить попытки убить себя и вернуться домой. Не только способ создать себе удобную позицию для того, что произойдет дальше. Кроме этого всего, Адалин действительно было больно смотреть, как она плачет, как корит и мучает себя. Пусть ее покорность — навязанная магией воля тевинтерского ублюдка, ненависть, которую она ощущала к себе была настоящей.    Было бы милосердно убить ее. Вложить в рот капсулу с ядом и, вернувшись, сказать Аквентию, что эльфийка замерзла насмерть. Но нет. Адалин знала, что должна делать, как хороший агент. И как человек, которому есть что терять.    Она отстегнула ножны с мечом и вытащила кинжал. Отложила их в сторону так, чтобы эльфийка не смогла дотянуться.    — Нам нужно знать правду, Феликс, — Адалин пристально посмотрела на мага и перевела взгляд на все еще дрожащую девушку, прижавшуюся к ее груди. Ненавязчиво, она взяла ее за ладонь, а вторую руку прижала к телу объятием. Эльфийка была слаба, но все еще могла сопротивляться. Могла попытаться ранить себя или напасть. — Ты знаешь, что делать.

Берег реки   — Я... не могу сказать. Я не хочу наводить тень на хозяина, — после долгой паузы неуверенно ответила ему Вторая. — Я хотела бы служить ему верой и правдой и быть полезной, но это невозможно. Первая намного лучше меня. Пусть она не услаждает взор, но она выполняет все приказы беспрекословно, только иногда режет себя, но это ведь ничуть ему не вредит? А я ослушалась. И не один раз. Скажите ему, что я умерла, прошу вас. Это все, чего я теперь хочу, чтобы он оставил меня и нашел себе лучшую Вторую. Если вы не хотите помочь мне, то просто оставьте здесь. В конце концов голод и холод сделают то, чего сделать самой у меня не хватило духа. — Она прикоснулась тонкими, остывшими пальцами к щеке, будто бы ощупывая свежее клеймо.   Чудовище. Тот, кто способен подчинить себе волю другого, сломать его до такой степени, что смерть будет казаться единственным способом загладить вину, не может называться иначе. И этому чудовищу она, Адалин, должна вернуть эльфийку. Имущество. А потом забыть, будто ничего не было.    И... она понимала, что может так поступить. Отдать эльфийку, надеясь, что получив одну рабыню, Аквентий легче откажется от второй, от ее матери. Легче поддастся на расспросы и может быть выдаст то, что Сопротивление сможет использовать.    Адалин мотнула головой, отгоняя всякие сомнения. Взяв подогретую флягу, она приложила ее к губам эльфийки, но та махнула головой так уверенно и резко, будто бы не ослабела от холода. Обычно люди борются с желанием жить, но она явно боролась затем, чтобы умереть. Вместо того, чтобы пытаться напоить ее второй раз, Адалин вложила флягу в ее руки и обхватила ладони своими, не давая отпустить тепло.   — Он давно простил тебя, чтобы ты не натворила. Хозяин очень доволен тобой и хочет, чтобы ты скорее вернулась. Ты ему нужна. Ты очень ему нужна. Ты хорошая. Ты полезная. — Тон Адалин изменился, стал приглушенным. Она была так близко к эльфийке, что почти шептала в ухо. Феликс едва ли мог разобрать слова. Она не хотела, чтобы слышал, потому что слишком много в них было личного, того, что сама Адалин так отчаянно желала когда-то получить. Это было ложью. Каждое слово — сплошная ложь. — Все будет хорошо, обещаю. Я отведу тебя хозяину и прослежу, чтобы он не держал на тебя зла. И ты больше не будешь его разочаровывать, ведь он для тебя важнее всего остального. Верно? Но для начала сможешь ответить мне на несколько вопросов?

Берег реки   Адалин подошла к девушке, но та не подняла головы. Была ли это рабская прошивка или холод настолько сковал ее тело и разум, что она едва осознавала реальность? Адалин знала каково это — проводить дни и ночи на морозе, без клочка теплой одежды. Сначала ты дрожишь от холода так, что кажется кости сломаются от вибрации, но потом становится легко, хорошо и очень безразлично. Самое опасное состояние.  — Э-э... — Адалин замялась, не зная как называть девушку. Не "Вторая". Обращаться к ней по прозвищу, значило признать, что она не более, чем вещь. И пусть она не двигалась, не подавала признаков жизни, будто была куклой, из ее рта выплывали редкие и едва заметные облачка пара.    Адалин присела перед ней и кивнула, когда Феликс укрыл ее плечи своим плащом. Сняв флягу с пояса, она кинула ее магу. — Погрей. Немного, чтобы была слегка теплая, — попросила, или приказала — по лишенному эмоций голосу не разберешь — Адалин, и снова повернулась к эльфийке. — Ты меня слышишь? Понимаешь, что я говорю? 

Ивуар   - Я хоть и маг, но работа корректора мне не ведома. Что ты думаешь о нашем нанимателе? - спросил Фел после долго молчания. вернее тут подразумевалось, что с ним сделать потом, когда получат от него нужные данные  - Думаю нам придется расположить его к себе, чтобы получить информацию от него?    — Да. Хороший способ получить все, что нам нужно. Тебя это смущает? — Адалин бросила на Феликса быстрый взгляд, пытаясь считать что-то по его лицу. В доме он был не сильно рад тому, что увидел. — Нам нужно выполнить задачу. Это прежде всего. Какие бы личные счеты у тебя ни были к Тевинтеру, они не должны повлиять на работу. Ринн проявила слабость и сбежала. Информация. Отальное не важно. Понятно? Она обращалась к Феликсу. но на самом деле пыталась убедить себя. Поверить в то, что считала правдой, но в глубине души ощущала как ложь. Но пусть маг слышит это. Пусть считает ее бессердечной и жестокой сукой, которой плевать на чужую боль и жизнь. Так только легче будет играть роль.