Хиса

Спасииибо )) Да, есть, но оно не доделано:  http://tesall.ru/blog/437/entry-2216-otrajeniya-udachi-2/

Примятая трава расправлялась на глазах, вытягиваясь, поднимаясь все выше. Каждая травинка словно бы в одночасье стала жестче и заострилась на конце. Теперь поляна напоминала ощетинившегося ежа. Резкий, душный запах разогретой солнцем земли казался до невозможности чуждым там, где царил прохладный, тенистый сумрак, где дневной свет терялся в густой листве. Трое, сидящие под деревом, умерли лишь несколько дней назад, но тела уже их усохли, съёжились, словно вяленые рыбины, а одежда, выкрашенная в яркие, крикливые цвета, выцвела и побледнела. Он думал, что когда увидит все сам, то сразу поймет в чем дело и ему станет легче. Он увидел. Понял. Но легче не стало. — Вообще-то никто и не говорил, что будет легко. Когда наклевывается такой большой куш, даже ребенок должен сообразить, что просто пойти и забрать свои денюжки не выйдет. Да, никто не говорил… Но забери меня рогатый бог, они могли бы и не спускать собак! Все знают, как добропорядочные ловцы Удачи относятся к собакам! Гляди-ка, Шани, у меня на штанах прореха, да в самом срамном месте! — Помолчи хоть немного, Айк. Была бы у тебя хоть капля мозгов — ты бы не полез напролом за этой безделицей. Ты подцепил какую-то охранную гадость, ещё там, во дворце. По ней нас и нашли. — Охранную? Х-ха! — Айк на бегу потряс когтистой лапкой, презрительно морща светлый подвижный нос. Никто, даже он сам, не знал, к какому народу может принадлежать круглоухое круглоголовое и большеглазое существо в половину человеческого роста, с ног до головы покрытое рыжеватой шерсткой, завивающейся игривыми колечками на затылке. Сам Айк упорно именовал себя чистокровным человеком, на что чистокровный человек Шани, в данную минуту шагающий рядом, обычно хмыкал, но молчал. — Даже если бы я что-то и подцепил, как ты изволил выразиться, то почему нам не заплатили? Они сразу спустили собак, даже не удосужились позвать нас в дом, завершить сделку как следует, по обычаю. Вместо этого нас — ловцов Удачи — травят собаками, как последних бродяжек! Или ворьё! Нет, ты представляешь? Какой удар по моему самолюбию! — Айк театрально закатил глаза, блеснув белками в свете фонаря. — И отогнав нас подальше, отзывают псов. — Шани сделал пару неуверенных шагов. Остановился. — Я больше их не чувствую. — Превосходно. Уф, ненавижу собак! Жуткие твари! — Есть и похуже. Если бы нас продолжали преследовать эти волкодавы я чувствовал бы себя спокойнее, право слово. Тогда я хотя бы знал, чего… Пламя толстой свечи под тонкими слюдяными пластинками фонаря замигало, забилось золотистой бабочкой. Ни один порыв ветра не мог сделать с зачарованной свечкой, защищенной прямоугольными пластинами, то, что делала тень присутствия того, что было послано за ловцами. Только тень. Встречи лицом к лицу с этим существом ещё не пережил никто. — Бежим! — Айк взвизгнул противно, резко, ну точь в точь, сорвавшаяся пила по камню, но не двинулся с места. Шани его понимал — неверный круг желтого света сейчас казался единственным безопасным островком. За секунду до того, как свечка вспыхнула в последний раз, один чистокровный человек выхватил из лапок другого рубиновое ожерелье и швырнул его в морду надвигающейся тьме. А потом фонари разом погасли по всему пригороду. Погасли навсегда — слюдяные перегородки сплавились в бесформенные комья, перемешавшись с растаявшим воском. — Шани? — М-м-м. — Шани, сдается мне, мы живы. А? Живы? — Похоже на то. Чем это так воняет? — Очистками. — Чем? Воняло действительно очистками. А ещё гнилыми овощами и ещё чем-то сладковатым и тошнотворным. Шани приподнялся на локте, сощелкнул с рукава картофельную кожуру. Айк, устроившийся на плоском белом камне, с брезгливым выражением на подвижном личике, отскребал коготками со штанин какую-то белесую кашу. — Вот дрянь! Нет, ну Шани, какая гадость, а? Как же мы с тобой вляпались из-за этой побрякушки, будь она неладна! В следующий раз так и скажем — заброшенные дворцы, мол, не наше дело. Так и скажем, а Шани? — Угу. — отряхивающийся Шани и в добрые времена напоминающий свою геральдическую птицу — врана — черноглазый, худой, длинноносый, сейчас приобрел особенное сходство с ним. Пара настоящих воронов, увлеченно долбящих говяжий мосол с остатками мяса, даже не стали взлетать, когда человек прошествовал в двух шагах от них. — Интересно, где мы? — Мне не интересно, я знаю. Мы на мусорной куче, позади рынка. А вот как мы сюда попали — это уже вопрос. Внезапно Айк обеспокоенно, часто задышал. Сунул лапку в один карман, в другой. Сорвал со спины заплечный мешочек, торопливо распутал крученые завязки. — Ожерелье! Шани, ожерелье… — Знаю. Я его выбросил. — Что-о? Когда? Зачем? — Если бы мы его не отдали, нас бы сожрали за милую душу. Ну хватит, хватит, перестань голосить, словно девица. Жизнь дороже побрякушки. — Оно-то так, — Айк разочарованно шмыгнул носом, туго стянул завязки и забросил мешок за спину, — Да… Ладно, это дело провалилось, что теперь? — Пойдем ловить Удачу дальше, — Шани оправил куртку, пожал плечами. — На наш век дворцов, подземелий, усыпальниц и прочего добра — хватит. — Видок у вас судари, не слишком-то. — Толстый, краснолицый трактирщик, перетиравший мягкой тряпкой деревянные кубки, красноречиво, выразительно повел мясистым носом. Двое оборванцев, заглянувших на закате в «Веселую Свинью», одарили его одинаково гневными взглядами. — Я обед вам притащу, а вы поедите, да смоетесь… — Мы ловцы Удачи и не привыкли к подобному обращению, — высокомерно бросил черноволосый, худой как палка человек. Второй — низкий, коренастый, покрытый шерстью — сразу и не поймешь — жертва колдовства или же просто какая-то странная тварь, выразительно оскалил крепкие желтоватые зубы. — А чем докажете? — нагло и развязно поинтересовался трактирщик. — Ловцы — они ходят в шелках да бархате, а не в рванье вонючем. Нищие вы! Пшли прочь отсюда! — Это, чтобы вы не сомневались в нашей платежеспособности. — На темные доски в пятнах подливы и пива упала серебряная монетка. — А это, чтобы не возникало сомнений в нашей… профессии. Трактирщик, накрывший ладонью монетку, и подумывающий — не выгнать ли все-таки странную парочку, беззвучно охнул. Маленький кинжал — чуть больше указательного пальца, вонзился в доски, пробивая насквозь потную ладонь пожадничавшего человека. Бывалые воины говорят, страшная боль не ощущается сразу. Хозяин трактира взвизгнул, не хуже животного-символа своего заведения, побледнел, ожидая, что вот-вот и хлынет кровь, боль вцепится в руку зубастым зверьком… — Не волнуйтесь, почтенный, — волосатый карлик неприятно усмехнулся. — Как вам известно, оружие ловцов — не для людей. Побледневший, разом утративший свое ленивое высокомерие, засуетился хозяин, как будто встречал дорогих гостей. Кликнул девок, они поднесли человеку вина, а волосатому — свежую простоквашу, как тот и заказал. Жаркое вынес сам, дрожащими руками, чудом не сронив на присыпанный опилками земляной пол широкое деревянное блюдо, а после, за стойкой, с долгим, тупым удивлением рассматривал свою, совершенно невредимую ладонь и пробитую ровно посередине серебряную монетку. — Вот жулик! — Айк слизнул усы из простокваши темным языком и подпер голову кулаком. — Ведь с самого начала решил прикарманить себе наши монеты и угостить нас вместо обеда пинком под зад. Жулик, а? Шани кивнул, скользя рассеянным взглядам по плетенкам чеснока и перца, по букетикам сухих трав, развешанных под крышей — от нетопырей и визгунов. Нетопырям трава не слишком мешала — пара черных маленьких коконов висела совсем рядом с одной из плетенок, а визгунов никто никогда не видел, поэтому считалось, что свою охранную роль букетики выполняют с лихвой. — Господ ловцов ожидают две бадьи с подогретой водой, — хозяин был сама вежливость. — Господа изволят.? — Изволят! Бр-р-р, шерсть целый день сохнуть будет, ну зато хоть вонять перестанет. Шани, идем! Шани? — Сейчас… — напарник чистокровного человека привычным движением запустил руку в густую шевелюру. Что-то настораживало его во всем этом, что-то неправильное, лживое пряталось в тенях под самой крышей, скользило в нервных, торопливых движениях подавальщиц, вплеталось в многоголосый гул завсегдатаев. Гул! Шани прислушался, тряхнул головой — не разобрать ни слова в мерном гудении, словно не люди, а огромные шмели собрались в старом трактире. — Иллюзия, — наконец-то сформулировал свои подозрения Шани. — Что? — Прислушайся к голосам! Айк повернулся к напарнику и внезапно стал очень ярким, словно в заведение жадного трактирщика заглянуло солнце и озарило ловца, вызолотив каждую шерстинку, осветив огромные серые глаза с черными крапинками на радужке, глядевшие вопросительно и изумленно. Трактир в мгновение ока обесцветился, распался, как карточный домик, как декорации бродячего театра. Шани вздрогнул, глубоко вздохнул, хватая ртом воздух… и очнулся. — Ну и здоров же ты дрыхнуть, напарник! — выражение подвижной мордочки Айка было совершенно умиротворенным — ни следа недавнего тревожного изумления, совершенно чистый мех поблескивал на утреннем солнышке, озарявшем сухую степь и уходящий к горизонту тракт, на обочине которого расположились ловцы. — Трактир был? — неуверенно поинтересовался Шани, приподнимаясь на локте и остро чувствуя, что совсем недавно происходило то же самое. — Был, был. Да сплыл. — Айк помрачнел, потеребил завязки своего мешка, лежащего на траве. — Рогатый бог, что это за штучки? Я подумал, что вздремнул ненароком, хотел было тебе, как проснешься, рассказать забавный сон, а тут ты сам спрашиваешь, да ещё и смотришь так неприветливо, словно тот трактирщик. Хэй, может ты уже и не Шани, а? Сколько стоит сытный ужин и теплая постель для бедного ловца Удачи, господин хозяин нарисованного трактира? — Перестань придуриваться, — благородный вран устало потер подбородок, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли. Последнее дело… страшная тварь… иллюзия, причем иллюзия высшего класса, если он не распознал, не почувствовал сразу. Ещё чуть — и впрямь уверуешь в рогатого бога — кто ещё смог бы навести такой морок? Шани досадливо встряхнулся, поднимаясь на ноги и озираясь по сторонам. Куда же их занесло? Тракт, даром что неширокий, был наезженным — весь испещрен многочисленными отпечатками тележных колес, следами копыт, сапогов — старыми и совсем свежими, а значит, вел к одному из торговых городков, коими пестрела карта Дальногорья. Ловцы переглянулись. Айк шмыгнул носом, присел на корточки, пересыпал горстями нагретую землю, сорвал травинку, пожевал, скривившись сплюнул горький белый сок. — Вроде настоящая. А, Шани? Настоящая? Вран пожал плечами. Простенькие заморочки, на скорую руку создаваемые бродячими колдунам на ярмарках, развеивались от банального «не верю». Более сложные фантомы — эффектные, многокомпонентные, включающие в себя звуки и запахи, требовали всего лишь выхода из поля миража, которое никогда не достигало в диаметре больше пятисот шагов. Как только ты покидал его границы, то мог увидеть со стороны большой прозрачный пузырь, переливающийся многоцветными разводами, внутри которого был заключен пласт искусственной реальности, который, впрочем, был весьма недолговечным. Секрет длительных иллюзий, которые исчезали бы только тогда, когда завораживаемый не просто чувствовал, но и осознавал неправильность происходящего, были недосягаемой мечтой многих поколений волшебников. Считалось, что сотворение подобного миража обеспечило бы его создателя непоколебимой властью — ведь многие разумные предпочли бы красивую иллюзию реальной жизни, подкрепляя, подпитывая её своей убежденностью и верой, следовательно, разоблачения ждать не приходилось. Пока Шани размышлял над природой странной иллюзии и мучительно прислушивался к себе — вдруг интуиция подаст голос и поможет увидеть очередную неправильность, практичный Айк перетряхнул свой заплечный мешок, придирчиво проверяя — не пропало ли что, а после потянулся к сумке напарника. К чести Айка надо заметить, что он ни на миг не усомнился в словах друга, даже в ту секунду, когда нащупал что-то тяжелое и прохладное и, сдвинув брови, извлек на свет давешнее ожерелье. Несколько минут напарники молча глядели на драгоценность. — Недалеко, видно, ты его выбросил, — сумрачно вздохнул чистокровный человек. — Вернулось, видишь… А ну-ка, я его сейчас… — Если вернулось раз, вернется и второй, — заметил Шани. Напарник, размахнувшийся было, чтобы зашвырнуть драгоценность в ковыль, медленно опустил лапку. — Ох, не хочется мне снова лезть в ту душегубку, — пробормотал он. Благородный вран согласно кивнул. Возвращаться в полуразрушенный дворец, лабиринты под которым были напичканы разнообразными ловушками, ему тоже не хотелось, но что поделать? Ловцы Удачи с малых лет, среди многочисленных правил и кодексов, первым делом усваивали простую непреложную истину — заколдованные на возвращение предметы, как правило, несут с собой лишь неприятности, избавиться от которых можно только одним способом — вернуть артефакт на место. Смерть тех предприимчивых ловцов, которые пытались нажиться на продаже «неразменных» артефактов, как правило, была долгой и неприглядной. Почесав затылок, Айк протянул ожерелье напарнику. Благородный вран аккуратно опустил украшение в сумку, перешагнул через канавку, тянущуюся вдоль обочины, опустил глаза, присмотрелся к полотну дороги. — Айк, напомни-ка мне, что сейчас происходит в мире? — странным голосом попросил он. — На юго-западе Дальногорья идет война с нарии. Пограничные поселения постоянно переходят из рук в руки. Четыре города сожжены взбесившимися драконами, возле Тухлых Болот второй год гуляет мор, — быстро и четко, словно отвечая наизусть затверженный урок, откликнулся Айк. — Какая-то банда засела в Вековечных лесах и время от времени выбирается на торговый путь, ведущий от Красноселья к столице. Поговаривают, у них работает осведомителем кто-то из высокопоставленных чиновников, иначе с чего бы они грабят только обозы с драгоценностями, пряностями или тканями, а повозки с дегтем, веревками, кухонной утварью и прочим — пропускают беспрепятственно. А что? — Посмотри на путь. Все следы — в одном направлении, видишь? И свежие, и старые. — А обратно — ни одного, — подхватил Айк. — Словно все эти… ну, кем бы они ни были, от кого-то бежали. Напарники переглянулись. — Мор? — неуверенно предположил чистокровный человек. — Не знаю. Я не слышал о наплыве беженцев с Тухлых. Да и строго говоря, вообще о беженцах не слышал, потому тебя и спрашивал. А ведь такие вести вмиг разносятся по городам и весям, оседая в питейных заведениях, до коих ты у нас большой охотник. — Значит, никто из них не добрался до города? — в ужасе взъерошился Айк — даже рыжие колечки на затылке встопорщились ежиными иглами. Шпильку друга он привычно пропустил мимо ушей — в кабаках ловцы Удачи, соблюдая обет, не пили ничего крепче молодого вина, да и то в весьма умеренных количествах, а в том, чтобы посидеть в тепле да почесать язык с завсегдатаями, Айк беды не видел. — Или не добрался… или же снова иллюзия, — протянул вран. — Иллюзия! — повторил увереннее, громче. — И вот почему я так считаю: чтобы заставить тронуться с места население крупного поселка, нужна серьёзная причина. Тракт лишен пограничных камней, значит от эпицентра войны — далеко. Драконы взбесились несколько лун назад, а большая часть следов — по меньшей мере трехдневной давности. Остаются Тухлые Болота и свирепствующий мор, но в таком случае слухи о большом количестве людей и нелюдей хлынувших в любой торговый городок, среди которых найдется обязательно десяток-другой больных, через пару месяцев охватили бы все Дальногорье. Этого не происходит. Вспышек эпидемии в городах не было. О внезапно опустевшем поселке тоже никто не говорил. Поэтому… Дорога взвихрилась, обернулась вокруг лодыжек жемчужно-серыми дымными струйками, трава вмиг пожелтела, осыпалась трухой. Линия горизонта изогнулась чудовищной ухмылкой и врану почудился тихий, досадливый шепот: «Опять угадал…» Шани коротко всхлипнул и опять провалился в забытье. Очередное пробуждение оказалось не из приятных — благородный вран очутился в воде. Собственно, это даже водой было сложно назвать — так, лужа, чтоб её. Но тонкая рубашка сразу промокла насквозь, и влажная, холодная ткань неприятно облепила тело. Айк по обыкновению обнаружился рядом — уже в сознании, мокрый и жалкий. Шерсть свисала сосульками, ясные глаза потускнели. — Хоть бы на сухое меня перетащил, — проворчал Шани поднимаясь. — Куда? — безнадежно вопросил ловец. — Я для тебя и так выбрал местечко посуше. Тут, знаешь ли, не вода на земле, а земля на воде. В Тухлых мы, Шани. Не смотри так, не сомневайся. Я эту трясину поганую с кривыми деревьями где хочешь узнаю. Пока рубашка сушилась на сучке ближайшего деревца — тонкого, хилого, с уродливо искривленным, чуть ли не в штопор закрученным стволом, Шани молча страдал — его заживо ели комары. Айк был далек от подобных сложностей — прожорливые монстры досаждали ему только своим писком, неизменно запутываясь в густой шерсти, при попытке атаковать. С четверть часа ловцы молчали. Шани, ёрзая на относительно сухом клочке почвы — штаны уже тоже начали подмокать — и время от времени хлестко охлопывая себя по плечам, почему-то особенно глянувшимся кровожадным хищникам, смотрел по сторонам в поисках очередной странности или нестыковки, тем не менее каким-то особым внутренним чутьём понимая — просто и легко уже не будет. Неведомый маг наверняка учел предыдущие промахи, да и сюда их отправил не случайно. Что такого неправильного, лживого можно увидеть в болоте? Крапинок на спинках квакшей больше, чем обычно? А сколько их вообще должно быть? Шани нервно хмыкнул. Мысли скакали и путались, Знать бы ещё кто этот мастер иллюзий и что ему надобно от них с Айком. Если волшебник прицепился к ним из-за ожерелья-обратки, мог бы так не стараться — отдали бы и торговаться не стали. Кстати, где оно? Ага, теперь уже в наружном кармане сумки. Словно выбраться пытается, уйти. — Да кто ж тебя держит, — со злой досадой рявкнул вран, заставив подскочить напарника. Заслон тишины прорвался. Айк не выдержал. — Вот же дрянь, Шани. А, Шани? Вот же впутались мы на потеху рогатому богу, — запричитал он, обхватив круглую голову пушистыми лапами и раскачиваясь из стороны в сторону, как детская игрушка. — Вот же занесло нас в тот дворец треклятый, вот же поверили слухам. Ай-й, что же теперь делать, а Шани? Нет, Шани, молчи, подожди, я знаю, знаю. Ты говорил… — на мгновение Айк умолк, хватая ртом воздух и сглотнув тугой комок продолжил непривычно высоким голосом, едва не срываясь на визг. — Охранка там, во дворце. Это я виноват. Я тут останусь, ладно, Шани? А ты иди, может, хоть тебя выпустят. — Прекрати, — попросил Шани очень ровным и спокойным голосом. — Сейчас же. Напарник умолк сразу, послушно, по-детски глядя в рот благородному врану. Ждет, что я прикажу — вдруг с ужасом понял Шани. Скажи ему — иди в трясину топись — пойдет ведь и утопится, потому как за эти несколько секунд вбил себе в голову, что виноват. Внезапно, благородный вран ощутил злость. Чистую здоровую злость. Он нарочито неторопливо поднялся с кочки, медленно снял с сучка рубашку, облачился, подтянул шнуры сумки. Айк зачарованно наблюдал за ним, поводя круглой головой. — Вину, значит, на себя решил взять, — спокойно констатировал ловец Удачи. — Храбрец, ничего не скажешь. Сам себя тоже храбрецом мнишь? Айк обалдело затряс головой, уставился на напарника. — Правильно, — ласково улыбнулся Шани. — Потому что трус ты. И себялюбец. Дождавшись, пока мина на лице друга сменится с туповато-покорной на обиженную, благородный вран подошел вплотную к чистокровному человеку и сильно тряхнул его за плечи, так, что у бедняги клацнули зубы. — Умереть он видите ли решил, — рявкнул Шани, что было мочи. — И меня бросить! Здесь, в этих топях гиблых! А не подумал, герой, что я отсюда в одиночку ни в жизнь не выберусь? О себе только и мыслишь! Благородство явить решил? Да в домовине видал я такое благородство! Вот выберемся отсюда и будешь… благородничать в свое удовольствие! Шани орал до тех пор, пока не заметил, что в глазах напарника появилось осмысленное выражение и только после этого позволил себе перевести дух, не отпуская, впрочем, Айка. — Шани, — чистокровный человек устало потер лоб, — Ты извини, ладно? Не знаю, что на меня нашло, вот правда не знаю. Просто топь эта гадостная, ожерелье проклятущее и иллюзии вдобавок! У меня уже такое чувство, что ещё чуть — и сдвинусь окончательно. — Не у тебя одного, — ловец отпустил напарника, подхватил сумку, огляделся. — Нам нужно уходить отсюда. Чем скорее найдем что-нибудь подозрительное, тем скорее поймем — иллюзия это или нет. — Я поведу, — быстро кивнул Айк. — Я знаю, как ходить по Тухлому, я когда-то… В общем, идем, Шани! Он шел на зов, но дорога вечно подводила его — растягивалась в мили, когда до цели оставалось два шага. Понимание гнало его вперед и тогда он побежал. Кажется, он кричал, а может просто воздух вырывался из горла с клокочущим хрипом. Он мчался вперед, пока хватало сил — до подгибающихся ног, до колотья в боку, которого никогда не бывало у него-прежнего. Молодого. Сильного. Отличного бегуна. Что ж, хотел вспомнить каково это — быть смертным? Вспоминай. Он спешил сюда на пределе человеческих сил, нещадно загоняя свою смертную оболочку, но все равно не успел. Взгляд скользил по распростертым телам, машинально отмечая никому уже не нужные подробности. Снова мертвые ловцы, на сей раз — двое. Человек и… тшайрин? Вот уж кого не думал увидеть вновь, их почти уже не осталось, м-да. Молодые совсем — человек едва-едва перевалил за полтора десятка, и куда симпатичнее чем те трое в лесу, потому, что ещё не испорчены богатством, не успели ещё его накопить и распробовать вседозволенность, ценою в две-три горсти золотых монет. Черноволосый высокий парень был явно из благородных — тонкая кость, узкие кисти холеных рук, непривычных ни к сохе пахаря, ни к тяжелому мечу воина. Меч-то ему, впрочем, без надобности, ведь оружием ловца являются исключительно смекалка и нож-хранитель, безвредный для разумных существ. Иного ловцам-людям не полагается. Другое дело — ловцы-нелюди — им от века послаблений больше. Крепенький круглолицый тшайрин ухватился за рукоять анеласа, готовился, видно, защищать и себя, и друга. Да, именно друга, потому что за хозяина или напарника по ремеслу не умирают с таким лицом — и ярость, и страх — за двоих разом, и горькое сожаление. На удивление живая мимика у этих созданий, до сих пор чудится, что выражение лица тшайрина меняется, становясь все более испуганным. Чудится ли? Он с облегчением выдохнул, негромко обругал свое смертное тело, не умеющее вмещать в себя больше нужного, не почуявшего слабого биения жизни. Да, эти двое были живы. Ещё пока живы. Он осторожно склонился над ними, готовый отпрянуть в любой момент — как знать, что им внушит злокозненная тварь, захватившая ловцов. Но нет, мальчишки были на диво спокойны, лежали, обращенные лицами друг к другу, а значит и там, друг друга видели. Наверное, это было хорошо. Он не мог сказать точно, так как по личному опыту знал — видение видению рознь и порою, со своим личным безумием лучше остаться наедине, бороться самолично. Впрочем, пусть будет что будет. Если они вошли туда вместе, пусть не теряют друг друга из виду. Быть может, хоть один сумеет вырваться. Дело шло к рассвету и он обеспокоенно огляделся по сторонам. Скоро пригород начнет просыпаться и двумя ловцами, валяющимися на мостовой, непременно кто-нибудь заинтересуется. Стоит людям сдвинуть с места тела и мальчишки тут же расстанутся там, в отражениях, впадут в панику и тогда пиши пропало. Ещё хуже будет, если кто-то додумается обыскать их и найдет… эту гадость. Нет, придется вмешаться сейчас, раз не успел к сроку. Случайный прохожий, окажись он в столь ранний час на улочке, смог бы наблюдать презанимательное, но жутковатое зрелище: лежащие без движения ловцы поднялись легко и плавно, немыслимо изогнувшись, чтобы сохранить позы, в которых лежали и так же странно, боком, раскачиваясь и мелко переступая ногами, двинулись вслед за невысоким полноватым человеком. Вскоре странная троица растворилась в предрассветных сумерках и улица снова опустела. Болото сменилось чахленьким редколесьем — топким, кочковатым, по-прежнему комариным, но Айк заметно повеселел. Круглые уши Ловца стояли торчком, а глаза снова обрели задорный блеск. От недавнего уныния не осталось и следа — чистокровный человек уверенно вел своего друга вперед, время от времени замирая, принюхиваясь, а то и прощупывая дорогу импровизированной слегой — тоненьким, кривым стволом молодой рябинки. Шани устало брел следом, радуясь уже тому, что твердой земли стало хоть немного больше. Ожерелье, переместившееся в задний карман сумы, жгло бок сквозь кожаные стенки и тонкую ткань рубашки; сама же сумка, казалось, была набита булыжниками; напряженные глаза болели — Ловец старательно высматривал что-нибудь абсурдное, чуждое. Так старательно, что скользнул было равнодушным взглядом по широкоплечей фигуре, выступившей из-за деревьев, и лишь через несколько мгновений, опомнившись, остановился, негромко свистнул, привлекая внимание напарника. Айк резко обернулся, выхватывая из ножен анелас. Незнакомец стоял меж двух кривых берез, не торопясь приближаться к Ловцам. Несколько мгновений он пристально изучал ребят, после чего махнул рукой, подзывая напарников к себе. — Шани? — неуверенно поинтересовался чистокровный человек, не отрывая глаз от неизвестного. — Надеюсь, ему нравятся рубиновые ожерелья, — криво усмехнулся благородный вран. — Или он пожелает нас ограбить. Пошли. По мере приближения двух Ловцов, широкоплечая фигура отдалялась, время от времени делая приглашающие жесты, видимо, чтобы ребята не повернули обратно. Айк то и дело оборачивался к напарнику и в его огромных глазах без труда можно было прочесть волнующий его вопрос: «А не дать ли нам дёру, а, Шани? Заманивает же, вот чую заманивает». Благородный вран неизменно качал головой, удивляясь самому себе. Почему-то следовать за неизвестным казалось ему правильным, и даже необходимым. Так понемножку, шаг за шагом, ребята добрались до круглой, как блюдечко, полянки, частично окаймленной, горящими осенним золотом кустами боярышника. Шани оглянулся. Вопреки его ожиданиям Тухлые Болота никуда не делись, остались позади, отделенные от полянки тонкой колышущейся туманной пеленой. Незнакомец остановился в нескольких шагах от Ловцов, скрестив руки на широкой груди, и учтиво кивнул в знак приветствия. Айк и Шани, не сговариваясь поклонились. Стоило лишь им распрямиться, как мир вокруг задрожал, поплыл, теряя очертания, а после — и вовсе полетел в бесконечность, то погружаясь в бархатную тьму, то вспыхивая мириадами сияющих огней. Напарники вцепились друг в друга, судорожно хватая ртами воздух и каждый миг ожидая, что почва уйдет из-под ног. И почва действительно ушла, но удар оказался на диво мягким — словно друзья приземлились не на землю, а на пуховую перину. С трудом разжав сведенные судорогой пальцы и отпустив, наконец, друг друга, Ловцы Удачи ошеломленно огляделись. Золотистый костерок, огороженный крупными светлыми камнями, освещал небольшой грот, в котором и очутились напарники. — Ну вот, — обреченно вздохнул Айк. — Опять странное искать. Что же за беда такая, рогатый бог её побери? — На самом деле, уже побрал, — весело откликнулся густой сочный бас. — Впрочем, ты прав, юный тшайрин — беда действительно редкостная. Была. Пламя костра колыхнулось, пригибаясь к земле, словно от мощного порыва ветра, и в пещеру шагнул невысокий полноватый человек. Обошел костер противосолонь, присел на корточки рядом с ловцами. — Керн, — представился незнакомец и продолжил, словно не услышав, как ахнул Шани при звуках этого имени. — Удачно я на вас наткнулся в отражениях. Повезло. Причем, повезло и вам, и мне — давно уже я ищу это ожерелье. — Керн? — Благородный вран потряс головой и переспросил снова: — Кернуннос? Рогатый бог? Человек кивнул, и на мгновение юноше показалось, что вместо невзрачного смертного рядом с ними сидит высокий мускулистый воин в охотничьей одежде из оленьих шкур и короне рогов, венчающих его голову. Благородный вран моргнул — и видение исчезло. Рогатый бог улыбнулся, понимающе кивнул. Шани потянулся к завязкам сумки, но Керн, мягко отстранил его. — Не трожь. Я сам. Спустя мгновение, страшное украшение оказалось в руке спасителя Ловцов и в этот миг и Айк, и Шани ощутили неимоверное облегчение. — Легче дышится, правда? — Проницательно усмехнулся Керн. — Вижу, вам не терпится обо всем меня расспросить? Ну что же. Спрашивайте. — Зачем ты искал ожерелье? — Пискнул Айк. — Зачем оно тебе? — Хороший вопрос, — усмехнулся Кернуннос. — Я, видишь ли, решил заняться на досуге вашим ремеслом. Вы — собираете древние вещи и относите их людям. Я — поступаю почти так же, но цель моя — вещи не просто древние, но и опасные. Причем, опасные не только и не столько для обладателя, но и для доброй половины этого мира. — Мира? Шани перевел взгляд на украшение, поблескивающее в руках божества. — Именно. Власть, знаешь ли, чрезвычайно соблазнительная штука. — Керн брезгливо поморщился и крутанул на пальце ожерелье. — Вот эта вещица, к примеру… Заманивает в непознанные глубины разума, создает великолепные, изощренные иллюзии, вытаскивая на поверхность ваши страхи, сводит с ума. Как прекрасно, если правитель тех же нарии перестанет отличать реальность от реалистичного бреда, верно? А если убьёт в отражениях сам себя — и того лучше. Что же для этого нужно? Да так, малость. Всего лишь отправить подарок, приложив к нему покаянное письмецо, мол признаем вашу силу и смиренно склоняемся. — Ну и мерзость же! — Часто закивал Айк. — Верно, Шани? Верно? — Верно, — задумчиво откликнулся Шани. — Спасибо, что спас нас, Керн. — Сказать по правде, спасая вас я рассчитывал на кое-что большее, нежели простая благодарность, — усмехнулся Керн. Сердце Шани болезненно сжалось. Ну конечно! Чего же ещё ждать от рогатого бога — короля дикой, необузданной природы. Чего же он от них потребует в обмен на их жизни? — Так что спасение свое вам придется отработать. Я решил вас нанять, — невозмутимо продолжил Кернуннос. — Будете моими личными ловцами Удачи. Я научу вас искать по-настоящему опасные реликвии, вы будете приносить их мне, а я — отправлять туда, где они уже никому не сумеют навредить. Договорились? Ловцы просияли и одновременно кивнули. — В таком случае, пока что мы попрощаемся. Отдыхайте. Когда вы мне понадобитесь — я вас найду. — Айк? — Шани? — Мне кажется, или сейчас белый день и мы стоим на городской площади? — А ещё у нас чистая одежда и полные кошельки? Если тебе это кажется, Шани, то это — лучшая из всех иллюзий, что я повидал. Хотя, сказать по правде, не думаю, что рогатый бог нас обдурил. А ты как считаешь? Слово «иллюзия» заставило благородного врана перерыть всю сумку и только убедившись в отсутствии проклятого ожерелья, он немного успокоился. — Вроде бы все в порядке. Но Керн… Знаешь, я начал сомневаться — не привиделся ли он нам? Быть может, когда я выбросил ожерелье… Легкие пушистые облачка, проплывающие над самым шпилем ратуши, сложились в два слова: «Не привиделся» которые, спустя мгновение, были унесены прочь внезапно поднявшимся ветром. — Прекрасно. Так это что, мы теперь вправду ловцы Удачи для божества? — Пробормотал Шани. — Похоже на то, — глубокомысленно заметил Айк, почесав затылок и бросая лукавый взгляд на вывеску ближайшего трактира. — Ну что, пошли? Это дело определенно нужно отметить!

Не, это кроссовер с выживалкой "Пять ночей с Фредди". Суть игрушки такова: нужно продержаться пять ночей в качестве охранника пиццерии. Сложность в том, что вместе с тобой в закусочной сидят четыре аниматроника со сбоем сканеров лиц. Медведь Фредди, заяц-гитарист Бонни, курочка Чика и лис-пират Фокси. После закрытия пиццерии они попытаются пробраться в комнату охранника и если им это удастся - то утащат с собой и попробуют запихнуть в пустующий костюм робота в подсобке. Если ты не успеешь вовремя отгородиться железными дверями - конец игры. (В дальнейших частях говорится о неприкаянных детских душах, вселившихся в роботов.) Отсюда отсылки: цвет шерсти Фокси - красный. В пиццерии он тоже был красным лисом. Цвет кожи Бонни - сиреневый кролик - плюс гитарист - поэтому в Скайриме схватился за лютню. Цвет волос Чики (золотистый). Жили вместе - в пиццерии, но не потому, что хотели, а потому, что если брать версию с убитыми в закусочной детьми, чьи души заняли механические оболочки - просто не могли уйти - тоже отсылка.

 Мур-мур))Спасибо) 

Фокси. Бонни. — Возблагодарим же отца нашего, Ситиса, за то, что он послал нам своё дитя. — Каджит? Я не думала, что он будет каджитом. — Тсс, Бабетта. Он просыпается. Эти слова — первые, что он услышал после отключения — остались в его памяти навсегда. И лица людей, обступивших его. И чувство безмерного удивления при взгляде в отполированную выпуклую двемеритовую пластину, служившую всем в Убежище импровизированным зеркалом. Кот? Разве он был котом? Шерсть, усы, когти — это объяснимо, это привычно, но он готов был поклясться, что природа его была другой, не кошачьей. Мысли расплывались, путались. Тем временем Астрид, Бабетта и Назир — эти имена он узнал позже — рассматривали рослого каджита с шерстью красной, как кровь, с тяжелыми золотыми кольцами в ушах. — Все тело в старых шрамах, — одобрительно кивнул Назир. — Наверняка был славным воином в своем Эльсвейре. Эй, парень, слышишь меня? Как тебя зовут? Имя! Он вцепился в свое имя, как утопающий хватается за соломинку. — Фокси. Голос оказался хриплым, словно со сна. — Фог-Сии? — Переспросила девочка, стоявшая к нему ближе всех. — С каджитского, вроде, Лёгкий Шаг? А по тебе и не скажешь. — Служи верно отцу ужаса Ситису и Матери Ночи, — светловолосая женщина дружелюбно улыбнулась, обнажив влажно блестящие зубы. — Убивай хорошо, брат. Тёмное Братство охотно принимает прирожденных убийц. И не задает вопросов о прошлом. Фокси это вполне устраивало, тем более, что былое осталось в его памяти лишь смазанным коридором, выложенным цветными кафельными плитками. Молчаливого каджита уважали, но сторонились все, кроме Бабетты. Вечное дитя старалось проводить с посланником Ситиса как можно больше времени, рассказывая ему о Скайриме и Братстве. Именно от неё кот узнал, что появился в Убежище внезапно, сформировавшись из сияющего сгустка света. — Тебя прислал Ситис, — убежденно заявляла девочка. Фокси не спорил. В Убежище его в шутку называли Подарком пустоты. Фокси молча улыбался-скалился. Во сне он постоянно бежал по коридору, длинному пустому коридору, зная, что в конце его ждет заветная цель… и никак не мог добежать. Иногда снилось другое — фиолетовая штора — беспрестанно колышущаяся, словно от сильного ветра. — Ты поёшь во сне? — Удивлялась Бабетта по утрам. — Разве? — Равнодушно откликался асассин. — Да, я сама слышала. Что-то вроде «Дам-ди-ди-дам». Что это за песенка? — Не помню. Со временем, у посланца Ситиса обнаружились другие странности. Блюдо с тушеной зайчатиной, однажды поставленное на стол Габриэлой, Фокси проигнорировал, предпочтя мясу зачерствевший хлеб, чем немало обидел данмерку. После, наедине с Бабеттой, он заметил, что запах заячьего мяса вызывает у него тошноту и ощущение неправильности, словно бы он явился на пир почитателей Намиры. Вечное дитя удивилось, но с тех пор зайчатину каджиту никогда не предлагали. Вскоре возле Убежища поселился выводок лис — мрачный кот любил играть с этими зверьками и они — обычно недоверчивые и осторожные — охотно, безбоязненно подходили к нему. Спустя год верной службы Ситису, у него возникло стойкое чувство, что он должен кого-то отыскать. — Их было трое, — уверенно говорил Фокси Бабетте, затачивая эбонитовый кинжал. Яркие искры летели от точильного колеса, вечное дитя задумчиво смотрело на них, бессознательно теребя в пальцах простенький медный амулет. — Как ты их узнаешь, если даже не помнишь? — Может быть, они меня узнают. Или Ситис даст знак. — Или Мать Ночи будет благосклонна к тебе и кто-то из них сотворит Черное Таинство, — подхватывала Бабетта. — Они — твоя семья? Вырастили тебя? — Нет. Не думаю. Но мы долгое время жили вместе. Не потому, что хотели этого, просто не было другого выхода. — Это было время твоего ученичества? Или ты состоял в тайном ордене? — Нет. Не знаю. Не помню. Молодой данмер-бард в «Смеющейся Крысе» ударил по струнам старенькой лютни, затянув одну из местных воинственных песен. Каджит, переодетый торговцем, пристально всматривался в движения рук лютниста. Они казались до боли знакомыми. — Понравилось? Может, господин каджит желает заказать песню? — Желаю, но позже. Присядь. Выпьем, — неожиданно для самого себя произнес Фокси. — Откуда ты? — Хороший вопрос. — В неверном, колеблющемся свете свечей серая кожа данмера казалась сиреневатой. — Сказать по правде, я не помню кем был раньше. Наверное, шахтером. Видишь ли, меня нашли без сознания в эбонитовой шахте близ Камня Шора. Видимо, махал киркой и получил камешком по голове. Но вот чудеса, как только я пришел в себя, руки потянулись не к рабочему инструменту, а к лютне. С тех пор — бродил по дорогам Скайрима, пока не решил осесть здесь. Славный город, славные люди и девчонка одна славная есть на примете. Скоро посватаюсь, пожалуй. — Тебя зовут Бонни, — каджит не спрашивал, он знал. — Верно, — изумился данмер. — А ты сам-то кто? Кажешься знакомым, вроде… Друг, ты прости, на лица у меня плохая память с детства. Эй! Друг! Да куда же ты?! Мешочек с полусотней золотых остался лежать на столе, рядом с кружкой данмера. Еще несколько минут чувствительный лютнист сокрушался: может, они с котом этим дружили раньше? Может, он чем обидел хвостатого? Но вот трактирщик сделал знак — и пальцы барда вновь ударили по струнам. Заработок он сегодня получил неплохой, но почему бы не сыграть, если душа поёт? Вскоре золото разошлось на повседневные нужды, а кот с необычной красной шерстью постепенно стерся из памяти. Чика. Фредди — Я так и знала, что кто-нибудь меня найдет! — Смеющаяся золотоволосая нордка крепко, по-сестрински, обняла каджита, на миг отстранилась, изучающе всмотрелась в его морду. — Надо же! Ты так изменился. А я ведь всё помню, представляешь? А ты? Кот молчал, пристально глядя на свою собеседницу. Контракт в Виндхельме был выполнен, ему следовало убраться из города, пока стражники не обнаружили тело очередного несчастного, но это было выше его сил. Девушка случайно столкнулась с ним на улице, яблоки вылетели из корзинки, висевшей на сгибе руки, покатились по мостовой. Автоматически проверив не потерял ли в весе кошель у пояса (после трех контрактов в Рифтене, Фокси научился серьёзно относиться к «случайным столкновениям»), он воззрился на незнакомку, ожидая извинений, но вместо них последовала сцена узнавания, бурная радость и вот теперь они вдвоем сидели в «Очаге и свече». Каждую минуту в таверну могли ворваться стражники, но уйти Фокси просто не мог. Не теперь. — Нет, как же я рада тебя видеть, Фокси! Как рада! Ты тоже рад, правда? Ну, не будь таким хмурым, прошу! Хочешь знать, как я тут устроилась? Торстен и Хиллеви всегда мечтали о дочери. Они рассказали, что я возникла прямо у них в доме в потоке золотого сияния. Они сразу поняли, что Мара услышала их молитвы и послала меня! Теперь у меня есть отец, мать и младший братик! — Я рад, — сухо уронил асассин. Он действительно был рад за Чику, но она, как и Бонни, в нем более не нуждалась и от этого становилось горько. То, что связывало их компанию раньше, исчезло, растворилось в этом самом золотом потоке, разбросавшем их души по огромному заснеженному миру. Каждый обрел своё место. Каждый, похоже, был доволен. Каджиту отчего-то казалось, что и Фредди тоже повезло, а если так — есть ли смысл искать его? — Ты меня совсем не слушаешь, — девушка потеребила убийцу за рукав и лукаво улыбнулась, отчего на её щеках возникли две милые ямочки. — Впрочем, мог и не слушать — ведь я последние минуты только и болтала о том, как же хорошо быть по-настоящему живой! Кстати, ты слышал последние новости? Говорят, Виндхельмский Мясник нападает на красивых девушек. Как считаешь, мне есть чего бояться? Конечно же, это было чистой воды кокетство. Асассин это понял. — Ты можешь быть его лучшей жертвой, — усмехнулся Фокси и Чика засияла так, словно ни разу в жизни не слышала ничего прекраснее этих слов. В страшилку о Мяснике она, разумеется, не верила. Слова каджита обернулись мрачным пророчеством. — Я живу совсем недалеко, провожать меня незачем, — Чика смущенно опустила глаза. — Я очень рада была тебя видеть, правда, но мои родители очень строгих правил. Извини. Решив все же проводить Чику до дома, он неслышно скользил за девушкой по крышам, будучи уверен, что успеет предотвратить беду, ежели таковая случится, но внезапно выметнувшаяся из-за угла тень оказалась быстрее. Полувскрик-полувсхлип замер на остывающих губах — Мясник проявил редкостное милосердие к юной нордке, покончив с жертвой одним молниеносным ударом. Фокси, в отличие от него, быть милосердным не собирался. — Пощади! Пощади! Кто она тебе? — слова выходили изо рта Каликсто вместе с кровавыми сгустками. — Любовница? Жена? Приемная дочка? Любая скорбь утихает, когда звенит золото. А у меня много золота и редких вещей! Всё, всё будет твоё! Фокси всегда выполнял заказы быстро и чисто. В отличие от некоторых братьев и сестер, вид мучений жертвы не доставлял ему удовольствия. Обычно. Обезображенный до неузнаваемости Виндхельмский Мясник затих навсегда лишь к рассвету. С рассветом же из города исчез странный каджит, прошлым вечером любезничавший с покойной ныне дочерью клана Жестокое Море. Многие поговаривали, что он-то и был тем самым Мясником, а несчастный коллекционер редкостей, видимо попытавшийся вступиться за девушку, принял страшную смерть от его руки. Что ж. Отчасти они были правы. После расправы над Мясником, Фокси вернулся в Убежище и погрузился в мрачную меланхолию на долгое, очень долгое время. Тем не менее, работал он по прежнему хорошо, контракты выполнял исправно и равнодушно, поэтому не удивился, когда Астрид в очередной раз велела зайти к ней за новым направлением. — Твоя будущая цель — знатный имперский купец, — заявила нордка. — Он остановился в Маркарте на месяц. Вечера проводит в таверне «Серебряная кровь», под охраной парочки наемных головорезов. Легкая добыча для тебя. Каджит равнодушно кивнул и развернулся, чтобы уходить. — Имя у него странное, даже для имперца, — бросила вдогонку Астрид. — Фредерик. Представляешь? — На самом деле я никуда не спешу, так что можем и поболтать немного, Фокси. Дородный имперец в роскошной одежде, отослал наемников повелительным взмахом руки, тяжело опустился в кресло, стоящее у камина, жестом предложив незваному гостю занять соседнее. — Ты что-нибудь помнишь о нашей жизни в пиццерии? — Пиццерии? — С усилием произнес каджит, прикрывая глаза. Темные коридоры, фиолетовый занавес, песенка, дети… — Нас отключили, дружище. И боюсь, что навсегда. Я был последним, — Фредерик задумчиво взглянул на кота. — Говорят, я появился во время заседания Совета Старейшин и меня окружало золотое сияние. Меня признали посланником Акатоша, рассказали историю этого мира, а после — попросили выбрать дело себе по душе, веря в то, что благословение дракона принесет удачу любым моим начинаниям. С тех пор я разъезжаю по Тамриэлю, веду торговые дела с крупными компаниями. Я честен и это не всем по нраву. — Каждого из нас окружал золотистый свет. Во всяком случае, так мне говорили остальные, — пробормотал Фокси. — Вот как? — Фредерик с живейшим интересом взглянул на каджита. — Ты нашел их? — Бонни стал бардом и осел в Солитьюде. Чику… Чика мертва. — Что ж, хотя бы один из нас будет счастлив, — вздохнул имперец. — Или двое? Что насчет тебя, друг мой? — По мне похоже, что я счастлив? — Саркастически осведомился каджит. — Нет, но по мне ты явно на своем месте. Знаешь, Фокси, я часто вижу во сне пиццерию и задумываюсь, а что если наша жизнь здесь — всего лишь видение. Там, в родном нам мире, мы лежим в куче бесполезного железа — немые, остывшие, беспомощные и видим долгий-долгий сон, длиною в нашу нынешнюю жизнь. Интересно, что же случится потом? После смерти здесь? Заметив, что кот вздрогнул, имперец понимающе улыбнулся. — Прости, мой друг. Я вовсе не хотел тебя пугать. Я рад был повидать тебя, а теперь, прошу, приступай к делу. Исполни свой долг. Фокси поднял на Фредерика затравленный взгляд, — Я не могу. Не стану. — Ты должен. Мне все равно не уйти от Темного Братства, а ты… Если ты сломаешься, тебя просто заменят. Как и любого из нас, — заметил купец, спокойно и с достоинством глядя на убийцу. — Ты же понимаешь о чем я. Если выбирать между тобой и неизвестным мне Темным братом… В последний раз пожав друг другу руки, имперец и каджит прощально кивнули друг другу. Наутро Маркарт гудел, обсуждая странную гибель приезжего богача, убитого ударом в сердце. Говорили, что на губах мертвеца играла умиротворенная улыбка, а глаза были закрыты. Впрочем, чего еще ожидать от города, в котором Изгои нападают на людей прямо на улицах? В Темном Братстве и поныне ходят рассказы о странном каджите с шерстью необычного, кроваво-красного цвета. Если захочешь послушать о нем ещё, брат мой, расспроси Бабетту. Она знала его куда лучше других и до сих пор не расстается с игрушкой, подаренной ей котом. Ты наверняка видел эту странную куклу - лисенка, наспех сшитого из обрывка меха. Говорят, контракт в Маркарте был его последним. Он ушел куда-то далеко, к Морю Призраков, туда, где медленные белые льдины вечно ползут к горизонту. Что с ним теперь - я не знаю, да и никто не знает, кроме, пожалуй, милостивой Матери Ночи и всемогущего Ситиса. Бабетта говорила, что Фог-Сии ушел, чтобы обрести покой и я искренне надеюсь, что он его обрел.

Бесспорно, можно прожить без крыльев, в них, скажем прямо, немного толку... Как быть бескрылым? Сначала больно, а вот теперь ничего, привык. /Под песню старенькой грампластинки, под серым небом танцует польку, кружит беспечно девчонка-осень в атласном платье цветной листвы; соленый ветер зовет в дорогу, ерошит перья, гудит натужно, в ответ - пронзительно и высОко поет развернутое крыло.../ Да не смешите меня, ей-богу, как будто это кому-то нужно... Нелепо думать, что всем бескрылым, к примеру, страшно не повезло. /Маршрут проложен: от праха к звездам - сердечным ритмом записан в душу, азартной дрожью дрожат закрылки, когда заложишь крутой вираж... Штурвал - крылатым. Закон не писан, но кто посмеет его нарушить? Чуть слышно щелкнет под пальцем кнопка: добавить тягу...! включить форсаж!/ Да кто сказал, что мне снится небо? Нет, жизнь наземных вполне подходит. Ещё вопросы? Нет? Что ж, прощайте. Мне в самом деле уже пора... А впрочем, ладно, открою тайну - лопатки в шрамах всё чаще ноют, и я вчера на ковре заметил два нежных, белых, как снег, пера.

   Благодарю вас за тепло )  Так приятно)))

Нам с тобой сейчас хорошо... молчать. На витой веревочке ждет печать - только знак сургучный оплавь, свеча, и слова взметнутся осиным роем. И опять война, и опять беда, и нужны герои - ну как всегда. Не читай, не надо, давай сюда. Этот мир, ты знаешь, того не стоит. Пусть другие выйдут хотя бы раз - за любовь, за правду, за нежность глаз, пусть увидят подлинный, без прикрас, ядовитый облик войны и горя. Пусть другие... те, кто горазд орать, про сирот-несчастных, старушку-мать, кто с восторгом песни идет слагать, отвергая истину - вздору вторя. Не читай, не надо... Не твой удел прикрываться подленьким "не у дел", даже если ты бы и захотел отдохнуть немного от вихря боя. Понимаю. Знаю твою звезду. Потому и в битву с тобой пойду. Вот ведь угораздило на беду, на свою беду полюбить героя.

О, спасибо! Буду знать! ))

Администрация поправила ) А я не знала просто, что темно-синий фон есть ) У меня форум светло-серенький.

О, ясненько. Я не знала, спасибо! У меня форум всегда был сероватого оттенка, так что думала, что так оно и есть. И спасибо за положительную оценку )))

Особенности эсхатологии Однажды, Истинный Герой пошел биться с Мировым Злом. Зло, сопоставив древние пророчества, проведя высокоточные гадания и узнав, что следом за ним придет зло ещё ужаснее, немного поразмыслило и взялось за перо. К тому времени, когда Герой достиг Мрачной Цитадели, Мировое Зло, по уши вымазанное в чернилах, со вздохом облегчения отложило последний том описания Зла Вселенского и подробных методов его истребления. Труд и впрямь был титаническим... и ненапрасным. После усекновения Мирового Зла и разграбления Цитадели, книги Герой тоже прихватил. Ночи обещали быть холодными, а увесистые тома горели хорошо. Формальности На смену Мировому Злу пришло Вселенское Добро. Сначала, пока оно только набирало силу, оно ни у кого не вызывало тревоги, но чем дальше — тем больше оно беспокоило Мировое Добро. Теперь Добро номер два, безжалостно вытесненное на задворки бытия, искренне раскаивалось в своем решении уничтожить Мировое Зло посредством Истинного Героя. В свою очередь немного поразмыслив, Мировое Добро призвало Героя и произнесло торжественную речь. Вселенское Добро должно было быть ликвидировано и предано забвению, причем в кратчайшие сроки. Герой задумался. Он совершенно точно знал, что Истинные Герои во все времена выступали на стороне добра и боролись против зла. О борьбе за добро с добром в героических летописях не говорилось. — Ну хорошо, — вздохнуло Мировое Добро. — Придется менять профессию. Найму тебя и переквалифицируюсь в Мировое Зло. — Но ты ведь будешь уже Злом, — резонно возразил Герой. — А Герои не сражаются за зло. — Но найму-то я тебя, пока ещё буду Добром, так что формально все будет правильно, — успокоило Героя Мировое Добро. На это возразить было нечего. Мировые проблемы Чтобы стать Мировым Злом, недостаточно просто поменять Сияющий Замок на Мрачную Цитадель. Нужно мыслить, как Зло! Действовать, как Зло! Поэтому у бывшего Мирового Добра возникли поистине вселенские проблемы: оно не умело со вкусом развешивать паутину, командовать злобными ордами (хотя, если уж начистоту, то орды не слишком-то отличались от буйной компании героев, но само название обязывало отдавать им поистине зловещие приказы) и, что самое главное, печь черное печенье, не сделав его подгорелым до черноты. И если первые две проблемы как-то ещё поддавались разрешению, то с печеньем была беда. У Истинного Героя оно тоже не получалось. Насущный вопрос Однажды, Истинный Герой крепко задумался о вопросе оплаты труда. — Герои всегда геройствуют бескорыстно, — наставительно произнесло Мировое Зло, надкусывая подгоревшее печенье. — Ты же Герой. Не забывай. — А Зло всегда щедро платит своим подельникам, — решил не сдаваться Герой. — Вот когда дорастешь до Истинного Злодея, тогда и поговорим, — меланхолично откликнулось Зло. Тяжко вздохнув, Истинный Герой побрел к выходу из Зловещих Чертогов. — Стой! Погоди-ка, — вдруг оживилось бывшее Мировое Добро. — Как хорошо, что ты напомнил мне о золоте! Если я не ошибаюсь, ты должен вернуть сюда все, что награбил при моем предшественнике. — Но… — Деньги — зло! И принадлежать должны Злу! Истинный Герой мысленно произнес несколько совершенно истиннозлодейских выражений и зарекся боле говорить с бывшим Добром о таком дорогостоящем зле. Старые привычки — Это что? — брезгливо поинтересовалось Мировое Зло, вытягивая вперед ногу и шевеля носком сапога лежащий на ковре перед троном мешок. — Как сказать… Трофей, — осторожно пояснил Истинный Герой. — Достанешь? Посмотришь? Нет? Ну тогда давай сам покажу. — Это что??? — завопило Мировое Зло во всю глотку, узрев содержимое мешка, неаппетитно шлепнувшееся на роскошный черный ковер. — Ты что натворил, маньяк??? — Трофей принес. А что не так-то? — искренне удивился Герой, приподнимая за светлые волосы голову Прекрасного Эльфа. — Он ведь и не испортился в дороге почти. Даже не пахнет. Кажется. — Это же Алувириносиэль! Мой ближайший советник! Вернейший соратник! — Гнусный предатель, — охотно продолжил Истинный Герой. — Он же добру служит, негодяй! Не то, что мы! — М-да, — закусило губу Мировое Зло. — Прости. Я забылось. — Ничего, бывает, — снисходительно кивнул Герой. — Я на первых порах тоже все огров да кобольдов рубил, пока не запомнил, что они теперь — свои. Старые привычки — они такие. Привязчивые. Новый советник — А-а-а-а-а!!! — Чего орать-то? — Мировое Зло устало потерло виски и посмотрело на стол осовелым взглядом. — Третий час без перерыва. Ну скажи, что тебя не устраивает? Причесан, украшен, трупные пятна замазаны, процесс разложения — остановлен. И даже все знакомые лица кругом. Я, вот, например. Истинный Герой. Помнишь его? Он к нам в Сияющий Замок время от времени заходил за очередным невыполнимым квестом. Мы потом дня три его уход праздновали… каждый раз. Мировое Зло кинуло извиняющийся взгляд на ошеломленного Истинного Героя. — Ты прости, Герой. Я вообще-то хотело сохранить такие подробности в тайне. Просто видишь, мой советник чуточку не в себе. Хочу ему напомнить земную жизнь во всех подробностях. — А-а-а-а-а!!! — Но что-то не получается, — продолжило Зло, нервно дергая правым глазом. — Все равно орет, зараза. Слушай, может, некромантский ритуал как-то не так прошел? Листья ясеня несвежие оказались? Или мелодия, исполненная на золотой лютне, недостаточно изысканная была? — А-а-а-а!!! Что вы натворили?! Я уже был в Вечнозеленых Садах, где наконец-то воссоединился со своей давно утерянной возлюбленной, павшей от жестокой руки Мирового Зла, а вы!!! Вы!!! — На меня не смотри, я возлюбленную твою не трогало, я тогда еще Добром было, — поспешно откликнулось Зло. Эльфийская голова неколько раз моргнула, прокашлялась и уже совсем другим голосом — деловитым, спокойным, осведомилась: — Добро? Мировое? Ты, что ли? Ну и зачем тебе понадобился весь этот фарс с подсыланием Героя-киллера и некромантским ритуалом? Могло бы просто записочку передать, я бы к вам и так присоединился. Мне, по правде сказать, всегда хотелось попробовать себя в другом амплуа. Надоело постоянно быть прекрасным и трогательно страдать. — Значит, ты согласен быть ближайшим сподвижником Мирового Зла? — радостно уточнило Зло. — Согласен. При одном условии. Пусть вот он вернет мне мое тело, которое Вселенское Добро захоронило с почестями в Кристальном Саркофаге на вершине Хрустальной Скалы. — Упс, — пробормотал Герой, прикидывая расстояние до двери. — И «кошек» ему не давай. Пусть ногтями ступени в хрустале выцарапывает, — мстительно добавил Прекрасный Светлый Эльф. Награда — О милостивейшее и величайшее Вселенское Добро! К тебе взываем! — Подождите-подождите! Вселенское Добро наскоро провело по волосам золотым гребнем, увеличило силу неземного сияния и повернулось к гостям. — Все. Теперь — взывайте, чада мои! Чего надобно? Гном, варвар и симпатичная юная девушка подняли взор на ослепительное Добро и из их глаз потекли восторженные слёзы. «Надо, пожалуй, поумерить светимость», — подумало Добро. — «А то еще ослепнут от радости.» — Ты направило нас совершать подвиги и сказало, что награда будет ожидать нас в горе. Дескать, стоит нам только приблизиться к ней с артефактом, как гора расступится и явит перед нами великие сокровища. — Ну да. А что? Какие-то проблемы? — Наша компания была больше, — грустно вздохнула девушка, размазывая слезы по щечкам. — Но спаслись только мы. Понимаете, пока гора расступалась, с ее вершины катились огромные валуны, земля под ногами шевелилась, а потом начала проваливаться… — Конечно, — кивнуло Добро. — Смещение тектонических плит — штука небезопасная, скажу я вам. — Но как же так? Мы ведь шли к горе за наградой, а не за смертью! — Возопил бородатый гном, в отчаянии выдирая у себя клок бороды. — Вселенское Добро! Почему ты нас не предупредило? — А кто заставлял вас стоять у самого подножия? — Удивилось Добро. — Только в сказке горы и моря расступаются без риска для окружающих. А у нас с вами разве сказка? Соображать же надо! Технику безопасности еще никто не отменял! Штатка Мировое Зло задумчиво погрызло перо, обмакнуло расщепившийся кончик в чернильницу и коряво вывело на листке пергамента: «ШтатЪ». Скоро чуть ниже появилось еще несколько надписей следующего содержания: «Истинный Герой — 1 единица.» «Ужасный Темный Эльф-Зомби (по совместительству главный советник) — 1 единица». «Злобная Орда — 4 единицы (разной степени злобности)». «Драконы боевые — много единиц (каждый день новые выводятся)». В массивную дверь тронного зала гулко постучали. — Не заперто, — буркнуло Зло. — Повелитель, я тут тебе штатку на подпись принес, — бывший Светлый Прекрасный эльф грохнул на стол толстенную книгу. — Смотри, вот тут, в первой части, поименная перепись всех слуг твоих, а также их рост, вес, возраст, цвет глаз и клыков, язык, уровень образования, род занятий и прочее по мелочи. Вторая часть — непосредственно штатное расписание — перечень должностей, сведения об окладах и прочее. Просмотри на досуге и утверди. Мировое Зло дождалось, пока за эльфом захлопнется дверь, спихнуло огромный фолиант на пол и умиротворенно мурлыча себе под нос какой-то ужасающе злобный мотивчик, почесало макушку. — А ведь Ал дело говорит. Про оклады я забыло! Спустя несколько минут к стене возле трона был приколочен все тот же листочек, над которым трудилось Зло. Возле слова «ШтатЪ» была добавлена следующая информация — «Оплата работниками осуществляется самостоятельно пятой (зачеркнуто), шестой (зачеркнуто), десятой частью добытых трофеев». — Где мой труд? — холодно осведомился зомбоэльф на следующий день, увидев пергаментный лист с корявыми надписями. — Ветром унесло, — честно ответило Мировое Зло. — Я вчера ураганы практиковалось насылать, ну и… фьюить. И в окно. Орда номер Один его уже ищет. Я им даже заплатило… Ал подозрительно сощурился. «Заплатило, чтобы не нашли», — мысленно уточнило Мировое Зло, сохраняя самое невинное выражение лица. — «А если попробуют найти — смерть примут лютую и неминучую. И трофеев лишу. Посмертно. » Вопрос безработицы Тем временем, Вселенское Добро не теряло времени и набирало обороты. По его повелению были отважно побеждены такие жуткие монстры, как как Мировой Экономический Кризис и Проблема Набегов Безработных Героев на Мирные Поселения Людей. — Это возмутительно! — нынешнее Мировое Зло подпрыгивало на троне, сложенном из окаменевших скелетов пленников Зла предыдущего. — Гнусные наёмники Вселенского Добра разоряют деревни нелюдей! — Конечно, — устало кивнул Истинный Герой. Он был Героем не первый год и ничуть не удивлялся существующему порядку вещей. — И как это, по-твоему, называется? — возопило Зло особенно громко — отчасти из-за душевного потрясения, отчасти — из-за чьего-то шипастого позвонка, выступавшего из сидения. — Борьба с безработицей, — пожал плечами Истинный Герой. — Видишь ли, в чем дело: если ты берешь что-либо у тех, кого защищаешь — это считается грабежом и не поощряется представителями светлых сил. А если берешь это же «что-либо» у тех, от кого защищаешь — это уже сбор трофеев! Славное и почетное занятие! Добро обычно такое одобряет. Извини за каламбур. Мировое Зло призадумалось и поёрзало на сидении. В бытность свою Добром, захват трофеев оно полагало вещью, само собою разумеющейся. — Приказ номер один, — пробормотало оно. — Организовать защиту пострадавших от героических побед и воспрепятствовать дальнейшим набегам. Приказ номер два — спилить, наконец, этот проклятый позвонок! Имидж — Вселенское Добро считает нас гнусными плагиаторами и прислало нам гневную ноту, — доложил зомбоэльф, входя в тронный зал Мирового Зла. — По поводу? — лениво осведомилось Зло. — По поводу наших последних нововведений, — туманно произнес Ал и заметив, что Зло заинтересованно вскинуло бровь, пояснил: — Истинный Герой внес очень интересное предложение и я взял на себя смелость его реализовать. Теперь доспехи наших воинов ничем не отличаются от обмундирования служителей Добра. Почти ничем. Во всяком случае, в глазах неискушенных обывателей, они выглядят одинаково. Крестьяне и горожане медленно сходят с ума, пытаясь понять кто явился их защищать, а кто — совсем наоборот. — Истинно злодейская задумка, — похвалило Зло изобретательного Героя. — Да, конечно, — согласился Алувириносиэль и, почему-то, шумно, тяжело вздохнул. Зло недоумённо повело носом. Потом принюхалось. Потом — чихнуло. Потом — снова втянуло носом воздух и стремглав бросилось к огромному, распахнутому настежь окну. Во двор Мрачной Цитадели медленно въезжала бесконечная вереница телег, нагруженных слегка увядшими цветами. — Это что? — поинтересовалось Мировое Зло, мрачно указывая на телеги. — Трофеи, — печально пояснил советник. — Я же говорил. Обыватели нас постоянно путают. А после церемонии вручения цветов маленькими очаровательными детишками различных рас, ребятам как-то неудобно начинать разрушать городские стены, грабить жителей и поджигать дома. Немного помолчав, зомбоэльф вопросил: — Прикажешь раздать злобным ордам доспехи прежнего образца, повелитель? Мировое Зло покосилось на окно. От души чихнуло (шесть раз). И елейным голосом осведомилось: — Послушай, Ал, а что там говорит наша разведка? Если цветы заслуженно достаются нам, то что достаётся воинам Вселенского Добра? Зомбоэльф улыбнулся и сказал. — О, — заметило Зло и на несколько минут умолкло, явно наслаждаясь воображаемой картиной. — Знаешь что, отправь Вселенскому Добру ответную ноту. Подчеркни, что мы идем в ногу со временем и поэтому ввели новые стандарты. Если они хотят — пусть сами меняют свой имидж. — Нечестная игра, — довольно кивнул Ал. — А разве от Мирового Зла ожидают чего-то другого? — пожало плечами Зло. — И да, выдай Герою награду. Пятьдесят… нет, семьдесят пять процентов захваченных трофеев.

 *Данира раскланивается и улыбается* ))   Спасио большое! )) Так тепло и приятно )

  Да, только иногда ) Сказка могла сложиться совсем по-другому, а вернее, стать куда более жизненной... но на то она и сказка, не так ли? )

Нанель остановилась у большой двери, заложив руки за спину, и прислушалась. За дверью было тихо. Большой Совет давным давно закончился и все уже было решено. Как бы Нанель не злилась, она совершенно ничего не могла поделать. Уже через несколько дней в замке должна была появиться она. При одной только мысли о непрошеной гостье, Нанель почувствовала, как у неё в глазах начинают закипать злые слёзы. Тряхнув головой, отчего темные завитые локоны подпрыгнули, как пружинки, её высочество наследная принцесса Нанель, гордо зашагала дальше по коридору, выстеленному алой бархатной дорожкой. Старый замок всегда поддерживал Нанель в горестные дни. Пропускал золотые солнечные лучи через прекрасные витражи и щедро рассыпал по каменному полу разноцветные пятна — когда принцесса была чуть помладше, ей доставляло огромное удовольствие рассматривать эти пятна или прыгать от одного островка света к другому; открывал свои тайны одну за другой — лабиринт в Северной башне Нанель уже знала, как свои пять пальцев, а в потайных комнатах нередко пряталась от леди Анны и Лорда-Канцлера. Но сейчас принцессу не смогли развлечь ни причудливые световые узоры, ни искусно вытканные гобелены, ни библиотека, где Нанель иногда любила посидеть в тишине. Все прелести жизни десятилетней принцессы меркли перед скорым появлением неизвестной. Впрочем, не такой уж и неизвестной. Во всяком случае имя Нанель уже слышала, его называл Лорд-Канцлер. Крита. Жесткое, ядовитое имя, как свернувшаяся клубком гадюка! — Ваше Высочество! Ваше Высочество! Что случилось? Случилось? Словно очнувшись, Нанель опустила взгляд на испачканное платье с полуоторванными оборками, поцарапанные туфли… — С дерева упала, — коротко ответила она, отворачиваясь. Наигранная забота леди Анны была противна. — Вам ведь уже десять лет! Нельзя вести себя, словно уличный мальчишка! Где вы видели, чтобы наследные принцессы лазили по деревьям? А ну-ка пойдемте! Я лично вами займусь! Схватив Нанель за руку, леди поволокла её за собой. Спустя час, причесанная и припудренная, в чистом платье и новых туфельках, девочка уныло брела по очередному коридору. Замок притих, молчаливо спрашивая, что с ней произошло. И Нанель не выдержала. — У меня вся жизнь — как ты! — Крикнула она срывающимся голосом. — Коридоры, коридоры и стены. А теперь еще и змея поселится! — Тише, тише, деточка, что вы! Принцесса резко обернулась, сжимая кулачки, но это оказалась всего лишь её старенькая няня. — Тс-с-с! — Няня прижала палец к бесцветным губам, качая головой. — Если Лорд-Канцлер услышит… — А мне наплевать! — Громко крикнула Нанель. — Плевать на Лорда-Канцлера! Пусть слышит! В мой замок приедет змея! Чтобы занять моё место! — Ш-ш-ш! Во имя негасимого пламени, тише! Утешая и успокаивая свою воспитанницу, няня шептала ласковые слова, говорила, что никто в мире не посмеет вот так взять — и занять место Нанель. И пусть дочь Лорда-Канцлера даже не мечтает… — Так вот оно что, — протянула Нанель, ловко вывернувшись из объятий нянюшки. — Она его дочь? Тогда мне всё ясно. Няня прикусила язык, сообразив, что сболтнула лишнего, а Нанель развернулась и со всех ног помчалась по коридору мимо витражей, гобеленов, порталов, огромных, богато изукрашенных, дверей… Она выскочила на каменное крыльцо — задыхающаяся, с красными от слёз глазами, вихрем сбежала вниз по широким ступенькам и сбила с ног какую-то девочку, тащившую две шляпные коробки. От неожиданности обе вскрикнули, падая на землю. Уже сидя на земле, Нанель протерла глаза и уставилась на незнакомку. Перед ней оказалась смуглая девочка, всего на пару лет старше самой принцессы, с острыми чертами лица и копной блестящих черных волос, завивающихся крупными кольцами. Её одежда — простое полотняное платье с обрезанными рукавами — была чистой, но не новой, да и башмаки, казалось, вот-вот развалятся. Наверняка служанка какой-то знатной особы. Интересно, а кто там, в роскошном экипаже? — Извини, — улыбнулась девочка, подтягивая к себе упавшие коробки. — Тебе не больно? — Нет, — Нанель покачала головой, продолжая рассматривать незнакомку. — Да я и не боюсь боли. Знаешь, сколько раз с деревьев падала? — В дворцовом парке? — понимающе кивнула девочка. — Ага. Нанель встала, отряхнула платье и протянула руку служанке. — Давай коробку. Помогу отнести. А то твоя хозяйка тебя побьёт, если увидит, что ты вываляла в пыли все её вещи. — Спасибо, — девочка в свою очередь поднялась на ноги и протянула принцессе одну из коробок, оказавшуюся совсем не тяжелой. — Да только я давно уже сама себе хозяйка. — Говоришь, прямо как Лорд-Канцлер, — недовольно протянула Нанель, размахивая коробкой. — Он вечно повторяет, что сам себе хозяин и никто ему не указ. — Тут я с ним, пожалуй, согласна, но только отчасти… — начала было девочка. Нанель громко и презрительно фыркнула, не дав собеседнице договорить. — Согласна? Ну тогда ты тут приживешься. Видишь ли, Лорд-Канцлер очень любит, когда с ним соглашаются. Смуглая девочка промолчала. В молчании они наполовину преодолели парадную лестницу, как вдруг двери замка распахнулись и Лорд-Канцлер вышел на крыльцо. — Крита! Дочь моя! Как ты кстати! Я, правда, ждал тебя завтра, но… Нанель быстро оглянулась на экипаж, ожидая, что из него выйдет заранее ненавистная Крита, но Лорд-Канцлер, сбежав по ступеням, погладил смуглую девочку по голове. Страшная догадка поразила принцессу в самое сердце. Бросив на ступенях коробку, она повернулась к Крите. — Очень рада, что вы соизволили посетить мой замок, — ледяным тоном произнесла она. — Будьте… не как дома. С этими словами Нанель развернулась, медленно спустилась по лестнице и так же неспешно направилась в дворцовый парк. Только убедившись в том, что её не видно за деревьями, принцесса опустилась на землю у старой яблони и зарыдала. Пожелание Нанель исполнилось в точности, как она того и хотела. Замок не стал Крите домом. Слуги невзлюбили её лишь потому, что на неё злилась принцесса; отец — вспоминал о дочери лишь тогда, когда в замке принимали важных гостей. Леди Анна — хитрая и ласковая, подарила ей надушенный платочек и время от времени называла её «нашей маленькой принцессой». От запаха платочка Крите хотелось чихать. Замок давил на неё своими громадными холодными стенами, пугал шепотом и шорохом гобеленов. Не раз и не два Крита с тоской вспоминала о небольшом домике с крышей, поросшей травой. На этом пушистом зеленом одеяле так славно было лежать летним вечером и смотреть на звёзды… Девочка начала все чаще бывать в дворцовом парке, порою даже оставаясь там на ночь. Учитывая то, что и Нанель всей душой любила старый парк, они просто не могли не встретиться… Вот уже с четверть часа принцесса испытывала смешанные чувства, глядя на спину сидящей на берегу маленького озерца Криты. С одной стороны ей ужасно хотелось подойти к нахалке и заявить, чтобы она убиралась из парка, а с другой — не меньше хотелось дослушать мелодию, которую дочь Лорда-Канцлера наигрывала на тростниковой дудочке. Печальный напев рассказывал маленькой принцессе о бескрайних травянистых лугах, холмах, поросших молодыми деревцами, о маленьком доме притаившемся в зеленой лощине… Шаг за шагом Нанель вышла из своего укрытия, словно осторожный зверек, и присела на траву, неподалеку от Криты. Закончив играть, девочка негромко вздохнула и улыбнулась принцессе. — Не тревожься, — тихо произнесла она. — Твой замок никогда не будет мне домом. Он слишком огромный и пустой. — Если ты не мечтаешь стать принцессой и жить здесь, тогда зачем ты приехала? — Приехала? — Крита удивленно взмахнула длинными пушистыми ресницами. — Я не приехала. Меня привезли. Это разные вещи, Ваше Высочество. — Так ты не хотела ехать? — Дотошно уточнила Нанель. — И не хотела занять мое место, чтобы править королевством? — Зачем? Мне было хорошо дома, — Крита вздохнула. — Но когда у твоих дверей останавливается роскошная карета, а из неё выходят четверо стражников и велят немедленно поезжать во дворец, выбора почти не остается. — А ты пыталась сбежать? — Трижды. И каждый раз меня ловили. Поэтому я решила, что лучше будет покориться, пока не придумаю что-нибудь. — Придумала? — Еще нет. Завтра вечером я погадаю на картах. Посмотрим, что они скажут. — Ты гадать умеешь? — Удивилась Нанель. Про гадалок она читала в книгах, но считала их сказочными персонажами. — А меня научишь? — Попробую, — спокойно ответила Крита. Нельзя сказать, что юная принцесса и дочь Канцлера сразу же стали закадычными подругами, но искренняя тоска Криты по дому, растопила лёд в душе Нанель. Со временем девочки сблизились. Этому поспособствовали и карты, предрекшие их дружбу, и печальные наигрыши на тростниковой дудочке, и совместные прятки от противной леди Анны. Юная принцесса была совершенно очарована смуглой девочкой. Крита знала уйму всяких интересных вещей. Она любила сочинять волшебные сказки, умела подражать птичьему щебету, да так, что птицы жившие в парке отвечали ей весело и охотно. Девочки приручили рыжую белку, упросили садовника смастерить им качели из веревок и широкой доски. Нанель приказала, чтобы слуги относились к гостье, как к принцессе. Глядя на дружбу девочек, леди Анна улыбалась, прикрывая рот изящным веером, а Лорд-Канцлер удовлетворенно кивал в такт своим мыслям. Так незаметно пролетел год. — Читать книги — трудное дело, — Крита задумчиво перелистнула несколько страниц. — Вовсе нетрудное, если не лениться! А ты — ленишься, — с упреком ответила Нанель. Она взялась учить свою подругу чтению совсем недавно и теперь злилась оттого, что такая быстрая разумом и скорая на всевозможные выдумки Крита, овладевает искусством чтения так медленно и тяжело. — Читать карты гораздо легче. Не понимаю, почему нельзя писать картинками? — Крита пожала плечами. — Если я нарисую дом, то ты сразу поймешь о чем я тебе пишу, разве нет? Ну и зачем тогда эти закорючки? Нанель нахмурилась и откинулась на спинку кресла. — Я об этом не думала. Но любые книги пишутся буквами, а не картинками. Так что продолжай учить их! Подруга только вздохнула и снова прилежно склонилась над книгой. Впрочем, вскоре ученице наскучило это занятие и она сняла с пояса вышитый мешочек с картами. Причудливые звери и люди замелькали в тонких пальцах. Нанель с интересом посмотрела на подругу. Каждый раз, когда Крита гадала, её темные глаза начинали гореть особым блеском. Это завораживало и чуточку пугало. — Скоро тебе исполнится одиннадцать, верно? Хотя Крита прекрасно знала, когда королевство будет отмечать день рождения принцессы, ритуал требовал вопроса и Нанель послушно кивнула. Карты пёстрыми бабочками вырвались из рук Криты и полукругом легли на раскрытую книгу. В библиотеке потемнело. Нанель испуганно поёжилась, не сразу сообразив, что тяжелые тучи, последние несколько дней виднеющиеся вдали, приползли к замку и заслонили собой солнечный свет. — А я тебя не вижу, — испуганно прошептала Крита, вглядываясь в карты. — Не вижу. — Тогда говори, что ты видишь, — приказала принцесса. — Вижу… Вижу заросший парк. Он старый и грязный, а садовник, который делал нам качели давно умер. — Что ты еще видишь? — Вижу твой замок. Он постарел и обветшал. Стены его крошатся, а в выбоинах от выпавших камней поселились ласточки. Внутри нет ничего — ни золота, ни серебра, ни бархатных дорожек, ни шелковых занавесей. Всё пропало. Остался холод, паутина осталась и пыль. — Говори дальше, — потребовала принцесса. Её голос почти не дрожал, Нанель знала, что будущей королеве не к лицу показывать страх. — Вижу Лорда-Канцлера и леди Анну. Они венчаются в старой церкви. Двери церкви распахнуты и я вижу там, снаружи, две огромные армии, которые бьются друг с другом насмерть. Лорд-Канцлер улыбается, а леди Анна — смеётся, хотя их одежды залиты кровью. — Дальше, Крита! Что ты видишь ещё? — Вижу… Крита судорожно сглотнула, переводя дыхание. Не её лбу выступили блестящие капельки пота. — Вижу себя в королевской мантии и золотой короне. Я сижу на твоём троне в твоём паланкине и меня несут по улицам, чтобы люди приветствовали меня, как королеву. Но улицы пустынны и мрачны. Все ушли на войну. На мои колени осыпаются цветы старой яблони. — Хватит, Крита, хватит, — вскрикнула Нанель и словно вторя её крику, над самым замком раздался оглушительный раскат грома. Юная гадалка очнулась и посмотрела на принцессу. — Вот мы и знаем, когда тебя не станет, — тихо и твердо произнесла она. — Мы знаем, что будет война. Мы знаем, что нам надо сделать. В день одиннадцатилетия принцессы Нанель весь замок был убран зелеными ветвями и первыми весенними цветами. Лорд-Канцлер и леди Анна были необычайно приветливы и ласковы с обеими девочками. Все придворные льстиво восхищались великолепным нарядом Нанель, её царственной осанкой и повелительным голосом. Одиннадцать лет — срок начала настоящего правления, пусть и под мудрым руководством верного Лорда-Канцлера, преданно служившего ныне покойным королю и королеве. Нанель делала все, чтобы полностью завладеть вниманием собравшихся в тронном зале. Накануне она сочинила длинную речь и теперь произносила её по памяти, а сонм придворных подхалимов восхищался каждым словом юной принцессы и её недюжинным умом. Леди Анна и Лорд-Канцлер тоже изображали восхищение и смотрели только на будущую королеву. Тем временем, в одной из тайных комнат, Крита завершала странное и страшное дело. Бурые сморщенные семена, которые она толкла в тяжелой медной ступке, вскоре превратились в золотистый порошок. Набрав немного порошка в маленькую табакерку, девочка осторожно выскользнула из комнаты и вернулась в зал как раз к концу торжественной речи. После принцессы слово взял Лорд-Канцлер. Слова его были ласковые и пустые. Он в самой изысканной манере восхвалял ум и красоту принцессы и выражал надежду, что править она будет долго и справедливо. За торжественным обедом Нанель ничего не ела, незаметно скармливая все, что ей клали на тарелку, борзой из своей псарни. После памятного гадания Криты, у принцессы появилась странная прихоть — держать в обеденном зале собак. Леди Анна, вначале, возмущалась, но Лорд-Канцлер однажды что-то успокаивающе ей прошептал и желание Нанель было исполнено. Когда внесли огромный праздничный торт, принцесса едва не застонала. Торт был прекрасен. Он являл собою знакомый с детства замок, от рассыпчатого фундамента до леденцовых флюгеров на изящных башенках. На ступенях стояла крохотная марципановая принцесса в воздушном зефирном платье. От голода и сладкого запаха, у Нанель свело живот, и все же, памятуя долгие беседы с Критой, она решила, что сумеет удержаться. Гости шумели и радовались, а борзая, сидевшая рядом с принцессой, скулила тихо и жалобно. Внезапно, собака принялась судорожно сглатывать и дергать головой. Спустя минуту, она улеглась на пол возле ног своей хозяйки и, в последний раз дернувшись, затихла. Девочка грустно вздохнула. Ей было жаль борзую, но она ничего не могла поделать. Нанель встала со своего места и праздничный гомон стих. Все гости внимательно смотрели на маленькую принцессу. — Сегодня — особый день, — звонким и ясным голоском произнесла она. — День моего рождения. Я знаю, что после смерти моих царственных родителей, я всему обязана Лорду-Канцлеру и леди Анне. И я хочу достойно отблагодарить обоих за их любовь и заботу. Моя служанка Крита поднесет им особое вино. Золотистое вино, которое всегда любил мой отец. Он говорил, что оно пьянит, как власть, и как власть — лишает головы. Последние слова Нанель произнесла в упор глядя на Лорда-Канцлера и увидела, как он вздрогнул. Смуглая Крита, наряженная по случаю праздника в пышное зеленое платье, поднесла два высоких серебряных кубка, до краев полных золотого вина. — Мы выпьем это вино за здоровье и долгое правление Вашего Высочества, но после праздника, — заявил Лорд-Канцлер. — Когда вечер окутает замок лиловой дымкой, а в небе расцветут праздничные фейерверки, мы выпьем это вино. — О, нет. Вы выпьете его сейчас, — улыбнулась Нанель. — До вечера так далеко, а это вино может утратить свой тонкий вкус. Его недаром хранили в темной бутыли, чьё горлышко было залито сургучом. Это королевское вино, Лорд-Канцлер, и вам оно придется по вкусу. — Мы выпьем это вино, когда солнце будет клониться к закату и его нежные лучи благословят восхождение на престол нашей новой королевы. Тогда мы будем счастливы и в знак счастья выпьем это вино, — своим нежным голосом пропела леди Анна. — О, нет. Вы выпьете его сейчас, — произнесла Нанель. — Закат еще нескоро, да и стоит ли ждать так долго, чтобы испить до дна всё, что вам причитается. Лорд-Канцлер и леди Анна обменялись встревоженными взглядами, но поглядев на маленькую принцессу, успокоенно улыбнулись друг другу и взяли с подноса серебряные кубки. — Прекрасное вино, — заметил Лорд-Канцлер, ставя обратно опустевший кубок. — Поистине королевский напиток и мне он пришелся по вкусу. — Чудесное вино, — вторила ему леди Анна. — Пряное, нежное, чуть горьковатое, словно последнее прощание. — Вы правы как никогда, леди Анна, — серьёзно вымолвила Нанель. — Эй, стража. Возьмите то, что лежит у моего стула, и покажите всем гостям. — Что за затейница наша маленькая принцесса, — промурлыкал Лорд-Канцлер. — Верно, приготовила нам какую-то чудную шутку? Один из стражников подошел к девочке и легко поднял тело мертвой борзой. Онемев от изумления гости смотрели на бездыханную собаку. — Вот, что стало бы со мной, если бы я съела хоть кусочек тех кушаний, которыми потчевали меня мои заботливые друзья, — звонко и гневно произнесла Нанель. — Они хотели самолично править моим королевством. Побледневшие Лорд-Канцлер и леди Анна в ужасе воззрились на принцессу, рядом с которой в мгновение ока выросла верная Крита. — Но, как говорил мой отец, власть не только кружит голову, но и нередко лишает головы. А жажду власти можно утолить только одним, особым, вином. Лица леди Анны и Лорда-Канцлера побледнели ещё больше, а после — посинели. Ужасный кашель сотрясал их тела, глаза закатились, руки беспорядочно дергались. Перепуганные гости в ужасе побросали столовые приборы, отшатнувшись от блюд с изысканными кушаньями, а после — и вовсе бросились к дверям. Нанель и Крита — победили. И не было в королевстве войн, не обветшал старый замок. Поля были тучны, сады — плодородны, а королевский парк, который так любили Королева и её ближайшая советница, оставался все таким же прекрасным. И дети Криты качались на ветвях старой яблони, наигрывая на тростниковых дудочках печальные напевы, и дети Нанель сажали себе на плечи ручных белок.

  Ну просто бальзам на душеньку )) Мурлычу и улыбаюсь ))

Интересно, но...разве так бывает? Всегда найдется что-то, к чему можностремиться. Что-то, чего ты ещё не узнал, не совершил, не изобрел, чему не научился. Благородная цель "построить дом-посадить дерево-вырастить сына", вполне может перерасти в "спроектировать космолет-построить теплицу на Марсе-написать книгу". Желаемого так много... )

— Шевелись, шевелись, Ивар! Коза не доена, куры не кормлены. Ивар! Да ты слышишь ли меня? Что мне, за ухват браться? Аль скалкой тебе по бокам пройтись! — Да тише, мать, — высокий черноусый парень поморщился, недовольно сдвинул брови. — Раскричалась тут. Позоришь меня на всю улицу. — Я гляжу, лентяю и позор — не в укор, — сердито отрезала мать, гремя печной заслонкой. Шестнадцатилетний Ивар опасливо покосился на её широкую спину. Придется, видно, в день-перед-походом за работу приниматься, а то и впрямь за ухват схватиться может. Ох, и вредная же у него мать! Ничего понимать не желает! Во-первых, в день-перед-походом работать не принято, хоть и не запрещено. Для уходящих в поле этот день всегда считался их особым праздником. Самое время пройтись по городищу — важно, горделиво, ловя на себе восторженные взгляды девушек, и завистливые — ребятишек помладше. Самое время придумать пару баек про поле, да чтобы пострашнее. Чтобы было что рассказать, когда из похода вернешься. Ведь не каждый поход удачей завершается. Можно до заката пробродить по полоске поля возле самого городища — да так и уйти не солоно хлебавши. Или — не возвратиться вовсе. Тут уж как повезет. Потому-то и празднуют день-перед-походом, как последний в жизни — потому то и пьют ячменное пиво, кружат в лихом танце раскрасневшихся смеющихся девчонок, притоптывая кожаными сапогами по мягкой коричневой пыли. Ивар вздрогнул от обиды и закусил ус. Эх, мать! Дров попросила бы нарубить, воды натаскать — это ещё куда ни шло, так нет же. Козу ей подои, курам зерно насыпь! Сказать стыдно! Работу эту малым детям поручают да совсем немощным старикам и разве он виноват, что ни тех, ни других в его семье нету, а сама мать — не успевает? Молясь, чтобы соседская девчонка — конопатая, острая на язык Лирка — не заглянула во двор — попросить у матери соли, Ивар занялся домашней работой, в мыслях уже мечтая о том, как вместе с четырьмя охотниками, среди которых — его отец, покинет городище завтра на рассвете. И пойдут они не на зубастых полевых мавок, крадущих младенцев из колыбелей, не на соломенного человека, заглядывающего в окна по Беспокойным Ночам, а на дикий лен! Такой поход издавна считался самым тяжелым и опасным, а потому и славным. Семена льна составляли главное богатство городища — люди леса приносили за них звериные шкуры, клыки, мясо, особые ветки — в подспорье направляющим; люди реки — выменивали их на свежую рыбу, раковины, сушеные водоросли, которые очень любила домашняя скотина. Как ни крути — а зажиточностью своей полевые жители были обязаны одному из самых беспощадных слуг хозяев поля. Пустой короб из-под зерна Ивар оставил возле курятника, ведро, на четверть заполненное синеватым молоком, занес на кухню — и мать тут же озадачила его новой работой — двор подмести. Да что же за напасть! Ивар послушно шаркал метлой по утоптанной земле, продолжая размышлять… В целом, живут люди поля куда лучше других городищ. Нечасто приходится им рисковать собой. Речь, конечно, о простых людях — охотниках, жнецах, сборщиков трав. Бегунцы-то и направляющие во все времена по Грани ходят, а вот такие, как Ивар, семья его, соседи — мирно живут, спокойно. За стены городища, из поля, приходит разве что соломенный человек, но и на него нашлась управа — с приходом темноты в каждом доме вошло в привычку на ощупь, зажмурясь, завешивать окна кусками полотна. Даром, что гость поля чует за стенами теплую жизнь, елозит корявыми лапами по оконным рамам — пока ты его не видишь, он не опаснее скребущейся в подполе мыши. Помнится, даже хотели ставеньки деревянные на окна навесить — как у речных людей, но староста запретил. Нечего, мол, чужое перенимать — сто лет без ставень жили и ещё триста проживём. Да, хорошо живут люди поля… В самое неудачное голодное время не переводятся у них на столах круглые пшеничные лепешки. Ни мороз, ни свирепые метели не страшны полю — на месте срезанного руками человека или прибитого градом колоса, за ночь вырастают три новых — тяжелых, литых, колючих. Дань, которую приходится платить за благоденствие, сравнительно небольшая. Человек-другой в лунный месяц. В лесу и на речке куда чаще гибнут… Нет, видно не на стороне Ивара была сегодня удача — до глухой темноты занимался он разнообразными поручениями — мелкими, глупыми, ужасно раздражающими уже-почти-взрослого охотника. Ох и злился же парень, но перечить не смел, воля старшей в роду женщины — свята. Ивар не знал, что пока он был занят домашней работой, его мать сняла полотняную косынку, распустила длинные густые волосы, в русых прядях которых уже поблескивали серебряные нити — шептала над костяной иглой, вышивая его имя на куске бараньей кожи. Примета была верной. Никогда ещё не подводила… Мягкая рыхлая земля комочками рассыпалась под сапогом. Ивар ступал след в след за отцом, осторожно, бережно раздвигая руками тугие шелестящие колосья. Пройдена была безопасная земля. Ещё чуть — и начнутся владения льна. Отец поднял руку, описал в воздухе круг и охотники, привычно повинуясь знакомой команде, разошлись, встали в круг. — Помните, ни в коем случае не бежать. Лен не чувствует осторожных шагов, но стоит только побежать — он впитает дрожь земли и бросится на вас. Ивар устало вздохнул — все охотники, которых вел отец, ходили на дикий лен не в первый раз, а значит, наставления предназначены ему. Нет, ну право слово, что он — несмышленыш какой? Не знает, что ли, что подкрадываться ко льну надо осторожным, скользящим шагом, не отрывая подошв от земли, что когда лен вскинется, приготовившись поражать непрошеных гостей, нужно растянуть сеть перед собой и одновременно подпрыгнуть, чтобы почувствовав сотрясение земли, слуга хозяев поля выбросил в нужную сторону как можно больше трескучих коробочек с семенами. Ивар все это знал давным-давно, а посему, слова отца слушал без должного внимания, оглядываясь по сторонам. Там, на границе яркого синего неба и золотого поля, уже виднелись темные перекрученные силуэты — словно странные толстые нити, соединившие птичий вольный простор и землю. Стебли льна. Говорили, что в древние времена жили люди неописуемой силы — могли прийти в поле и легко, походя, вырвать куст льна вместе с корнями, но парень считал эти россказни — детскими сказками. Разве найдется такой великан, что сможет одной рукой выдернуть из земли стебель в три обхвата? Охотники развернулись цепью. Самый крайний держал туго скатанную сеть, готовясь передать её конец идущему рядом. Разматывать сеть заранее было ни к чему — через десяток шагов она была бы полна колосьев и всяческих жучков. Шли молча, шаркая ногами по теплой земле, изредка останавливались, переглядывались. Подходить ко льну слишком близко было нельзя — мало того, что чудовищный стебель может упасть на землю, намереваясь придавить охотника, так и сухие крепкие коробочки семян с близкого расстояния могут пробить тело насквозь. Слишком далеко стоять — тоже нет резона — выброшенные льном семена зарываются в землю, а зарывшись — проклевываются новыми ростками почти сразу же, значит, и толку от них не будет. Все ближе и ближе становились стебли льна, раскрывшие синие цветы навстречу солнцу. Наконец, охотники остановились, начали аккуратно разворачивать сеть… и вдруг случилось то, о чем после Ивар не рассказывал никогда и никому. Широкий цветок качнулся и повернулся в их сторону. Лен не должен был… не мог их услышать, но услышал. — Назад, назад, — зашипел отец Ивара, давая отмашку. Люди отступали — медленно, слаженно, а чашечка цветка так же медленно клонилась вперед, словно желая рассмотреть незваных гостей несуществующими глазами. Юный охотник почувствовал, как по спине катятся капли пота, а руки, сжимающие край сети, начинают мелко дрожать. Воздух застыл, стал тягучим, словно мед, и охотники вязли в нем, будто мухи в приснопамятном меду, каждый шаг давался с усилием ещё и потому, что отступать приходилось спиной вперед — цветок сковывал волю, притягивал к себе взгляды. Шаг. Ещё шаг… И тут земля справа от Ивара, словно взорвалась. Гибкий бугристый корень выметнулся из рыхлого чернозема. На лицо и одежду юноши полетели комочки земли вперемешку с алыми сгустками и парень сделал то единственное, что могло спасти его и то, за что он корил себя до конца жизни. Он бросил сеть, отшатываясь от человека, ещё минуту назад бывшего ему товарищем-охотником. Сеть ослабла, провисла, цепляясь за безжизненное тело пронзенного корнями льна. Отец Ивара закричал во весь голос, не таясь, чтобы бросали сеть и отступали…только не бежали, во имя всех богов, но двое оставшихся охотников будто бы и не слышали отчаянного призыва — вцепились руками в веревочный край, упрямо таща его за собой. Парень застыл на месте, глядя, как охотники тянут сеть с попавшими в неё коробочками — надо же, а Ивар даже не услышал, как выстрелил семенами лен — с телом погибшего, запутавшимся в тонких веревках, с корнем, вмиг переплетшим ячейки и удерживающим сеть на месте. Лен словно издевался над обреченными людьми, а те, не понимая, какая сила удерживает их на месте…, а может быть, считая, что движутся к спасению, отчаянно дергали перемет. Внезапно паренек ощутил странную смешливую легкость — ведь это всего лишь сон. Только сон. И как только Ивар это понял, сразу ушел страх. С отстраненным любопытством парень наблюдал, как медленно выпрямляется гибкий стебель дикого льна, а после, едва не переламываясь у основания, резко, с размаху, опускается на копошащиеся под сетью тела. Сон… Ну конечно, сон. Разве бывает кровь такой яркой, кости — такими белыми, а крики такими жуткими? Сон…сон… Сильный удар сбил парня на землю, Ивар покатился по полю, ломая колючие колосья и вполне явственно ощущая боль в разбитой скуле. Рядом упал отец, тяжело навалился на плечи, прижимая молодого охотника к земле, закрывая собой. Ивар видел, как над ними склонился лен. Потом — в глазах вспыхнуло ослепительное солнце, а следом за ним пришла темнота. Когда двое охотников, поддерживая друг друга, добрались-доковыляли до родного городища, на черной небесной пашне Сеятель уже рассыпал крупные частые звезды. Их встретили, подхватили, завели-затащили за ворота. Неделю Ивар провалялся в горячечном бреду, то и дело возвращаясь в видениях на поле. Неделю мать и отец сидели у его постели, поили горьким отваром лекарственных трав, шептали молитвы хозяевам поля. Кем бы ни были хозяева поля, но старые обычаи они чтили. Ивар не покидал двора до охоты — и лен отпустил его, вместе с отцом — не распознал двух душ, принял сжавшихся в комок людей за единую сущность. Мать шептала обереги над его именем, вышитым на клочке кожи, и жар отступил. Поле подарило жизнь двоим, взамен забрав троих. Что ж — не самый худший расклад. Только, скажу наперед, хоть хозяева и пощадили парня, не нашел Ивар в жизни счастья. Помню, когда мы были детьми, то дразнили его — взрослого — бирюком. Угрюмый, страшный, вечно шепчущий что-то себе под нос, он бродил по городищу, не поднимая головы — ну чисто волк. Говорят, вина его терзала за то, что выпустил сеть, за то, что спасся. Не знаю, может и терзала. Нам-то, карапузам, тогда мало было дела до того, что на душе у парня делалось. После смерти отца он, помнится, совсем сдал. Несколько дней отказывался от еды, на ночь уходил куда-то из горницы, хоть мать и плакала, и ругалась. Как темнота на порог, парень — вон из дома. Вот, однажды утром и нашли Ивара у колодца — поседевшего за одну ночь, с выпученными глазами и искаженным в предсмертном ужасе лицом — верно, соломенного человека встретил. Внученька, вечер близится. Завесь-ка окошко, а? Только глазоньки зажмурь, не забудь.

Мур-мур-мур, спасибо )) Очень приятно, что нравится ))   Конкретно эта серия - с дикой землей - планировалась пятичастной, но пока готовы только две. Вторую скоро выложу, а третья как раз пишется. Вообще на моей родной-любимой Книге Фанфиков (ссылка у меня в профиле) много всякого  ) Будет желание - велкам в гости )

— Четыре шага вперед. Так. Хорошо. Два вправо и прыжок. Ещё прыжок. Когда я скажу «давай» — беги не останавливаясь до тех пор, пока не услышишь «стоп». Бежать — только по прямой. Ты понял меня, Эмбер? Да понял я, понял, Кэсси. Только вот, зачем спрашивать? Все равно ведь не сможешь услышать моего ответа. — ДАВАЙ! Легко говори «беги только по прямой» — а как бежать, если впереди, скажем, куча хвороста или здоровенный муравейник, вот прямо как сейчас? И не обогнешь ведь — приходится скакать прямо через него и мчаться, мчаться вперед, оскальзываясь на мокрой листве. Впрочем, мне на самом деле крупно везет — Кэсси — лучшая из оставшихся в городище направляющих. За четыре года потеряла только семерых бегунцов, у других — счет пропавшим шел на десятки. Так что мне жаловаться, конечно, грех… Ух, ещё бы рыжие муравьи не были такими кусачими! Зацепил я всё-таки в прыжке этот клятый муравейник. Хорошо, конечно, что прыжок мой без последствий прошел, а вот что твари усатые в голень впились — это плохо. Тельца у них хиленькие, тощие, а жвала — будь здоров и хватка, что у твоих волкодавов. Ножом разжимать придется… — Стоп! Я затормозил, как вкопанный, и в ту же секунду, какая-то здоровенная тварь перелетела через меня, бестолково размахивая в воздухе длинными лапами. Перелетела — и сгинула — только воздух чуть качнулся. — Четыре шага вправо. Десять вперед, со смещением влево на три шага через каждый шаг. Потом замри. Исправно выполнив указания своей направляющей я замер. Прибыли. Теперь нужно подождать и постараться не шевелиться. Хоть бы муравьи уже угомонились, вот ведь создания нави! Я прикрыл глаза и словно наяву увидел комнату направляющих — пустая небеленая горница, посреди которой, прямо на земляном полу, сложен очаг из звонкого кирпича, а рядом с ним — сума из серого полотна. Ставни закрыты наглухо, все просветы замазаны глиной — нельзя, чтобы на очаг упал солнечный луч. Кэсси наверняка сидит на коленях у огня, держит в правой руке алеющий уголек — пальцы её давно покрылись грубой толстой кожей и стали почти нечувствительны к ожогам; а в левой — грубо сработанную голову из той же глины — глаза и нос — три дырки в неровном шаре, рот — криво процарапанная линия. Голова всегда улыбается и всем бегунцам, без исключения, внушает страх своей бессмысленной улыбкой. При помощи этой штуковины Кэсси сейчас спрашивает лесных хозяев — можно ли мне пройти. Они разрешат, конечно. Всегда разрешают. Тут, видите ли, выходит обоюдная выгода. В сердце чащобы бегунцам стать пищей хозяев — раз плюнуть. Они у себя дома и все загадки чащи знают. С другой стороны, ловушки можно обойти при помощи направляющего, если он, конечно, хорошо умеет видеть. Доберешься до сердца чащи — сможешь пройти через ворота и очутиться прямо у стен соседнего городища. У них, кстати, своя беда — не лес с тварями да обманными дорогами, а поле — да такое, что лес наш — раем кажется. То кровавая пшеница взойдет; то земля у ног жнеца всколыхнется — был работник — и нету его; то соломенный человек сквозь щели в бревенчатой стене пересыпется по соломинке, сам себя по ту сторону соберет, и пойдет по ночным улицам — в окна заглядывать. Посмотришь на него краем глаза — окосеешь, посмотришь прямо — и вовсе помрешь. А в сердце поля ворота ведут уже в две стороны — к нам — в чащу и к городищу, что на островке, окруженном речной петлей… Внезапно, трава вокруг меня вспыхнула огненным полукольцом, горячий воздух пахнул в лицо, заставил отшатнуться. Плохо дело. Очень, очень плохо… — Эмбер, — голос Кэсси спокойный, твердый, ни одной панической нотки. — Медленно разворачивайся спиной к огню. Во время поворота считай до семи. Вслух. — Раз, — покорно начал я, отчаянно борясь с подступающим ужасом. Хозяева меня не пустили. Не пустили! За их отказом всегда приходит темнота, от которой нет спасения. — Два. Тех, кого они не пропустили в сердце чащобы, находили у стен городища через седмицу-другую. Они приходили сами… — Три. И скреблись, и ревели, и причитали на разные голоса — от смешного детского до шамкающего старушечьего. Хотели домой. — Четыре. Только нет и не может быть веры тварям, вернувшимся из леса. — Пять. Потому что кем бы ни были они раньше… — Шесть. Они больше не люди. И правило таково… — Семь. Семь вёдер ключевой воды, превращающей плоть измененных в серый студень. Семь ударов хладного железа, которого так боятся хозяева. И семь алых угольков — живого огня — защитника людей, помощника направляющих. — Беги, Эмбер! Беги! Кэсси как могла старалась помочь мне. Как и все бегунцы в момент смертельной опасности, я обрел с ней невероятную связь, я видел одновременно и лес, и туманные очертания горницы. Вот, к очагу тянется тонкая дорожка соли, а взмах железного ножа перерезает её ровно посередине — в ту же минуту корчась и скрипя отдергивается толстый корень, протянувшийся поперек звериной тропки. Хозяева будут в ярости, но нам терять уже нечего — время осторожного обхода ловушек миновало. Теперь — только вперед — скорее, скорее… Рука Кэсси уже ныряет в чашу с водой, капли веером слетают с пальцев — листья с ольхи осыпаются и вянут на лету. Скрывавшийся в ветвях крылан раздосадованно визжит и я ускоряю бег, мчусь огромными прыжками, оставляя его далеко позади. Руки Кэсси порхают над камином, что-то выуживают из сумки, торопливо рассыпают темные зернышки мака. Ярким светом вспыхивает ниточка пути, расступается непролазный кустарник, четверо вурдалаков, чуть было не взявшие меня в клещи, падают на четвереньки, раздвигают лапами густую траву, суетливо сталкиваясь лбами. Я мчусь быстрее ветра — мне кажется, что ещё миг — и ноги мои оторвутся от земли. И отрываются. И я качусь кубарем по жирной черной земле, подскакиваю, словно подброшенный чьей-то невидимой рукой. Стены городища всё ближе и ближе… Осталось немного! Ну же! — Ну же, — горячо шепчет Кэсси. Семь продолговатых коричневых зернышек летят в костер, и передо мной раскрывают синие чаши семь огромных цветков на толстых стеблях. В отчаянном рывке я успеваю проскользнуть между ними, мимоходом ободрав плечо о шершавую зелень. Те, кто мчались за мною следом — кем бы они ни были — не успевают. Я слышу как дикий лён, драгоценные семена которого мы вымениваем у людей поля, жадно падает вперед, навстречу не-жизни, мчащейся за мной по пятам, давит стеблями, выбрасывает далеко вперед сухие трескучие коробочки. Льну все равно, в ком прорастут его семена — в человеке ли, в твари. Он не знает, что это — не поле, и хозяева леса не потерпят его. Он скоро сгинет в неравной борьбе с подступающей чащей, но прежде — успеет спасти меня. Я влетаю в распахнутые ворота — грязный, исцарапанный, падаю на четвереньки и дышу, дышу так, что больно груди, и все не могу надышаться. Я вижу над собой знакомые лица, слышу родные голоса. Все они сочувствуют мне, все меня жалеют, поднимают с колен, приносят ведро воды — умыться. Маленькая Нютка подает чистую тряпицу-полотенце и плачет, заливается слезами. За ней начинают рыдать-голосить и старшие девчонки — шутка ли — больше никогда не быть мне бегунцом. Если хозяева кому откажут в проходе — тот не ходок больше за ворота городища. Стоит такому только сделать шаг за бревенчатую ограду — на ровном месте шею свернет. — А ну, тихо! — Басовито рявкает кто-то из мужиков. — Вот ведь развылись, глупые бабы. Парню и так тошно! По моему лицу катятся капельки воды колодезной, рот мой искривлен в жалкой гримасе — все мыслят — едва удерживаюсь от слез. А мне не плакать хочется — смеяться. Сквозь толпу, как нож через масло, проходит Кэсси. Останавливается передо мной. Поднимает седую голову, подслеповато щурясь вглядывается в моё лицо и медленно кивает. Она-то знала, что я никогда не хотел быть бегунцом, никогда не желал возвращаться в проклятую чащу. Она понимает меня, как никто другой, ведь сама она тоже не жаждала становиться направляющей, тратить жизненную силу в жестокой борьбе с хозяевами, становиться седой трясущейся полуслепой старухой в неполные двадцать лет. Мы одновременно протягиваем друг другу руки, соединяем наши указательные пальцы в приветственном жесте направляющего и бегунца. — Тебе не повезло, — говорит она, шамкая беззубым ртом. «Не» звучит чуть слышно, и я улыбаюсь. — Повезло, — так же, едва шевеля губами, шепчу я. — Ты был моим последним, — с гордостью говорит Кэсси. — Я смогла. Я всегда была лу… Старушечий голос, в последней фразе обретший молодую силу, обрывается звенящей струной. Тело — лёгкое, словно пёрышко, опускается у моих ног. Люди вокруг замирают в молчании. Слишком сильны оказались хозяева чащи, слишком стара была моя направляющая, слишком много жизненных сил отдала она, чтобы меня спасти… Кэсси всегда была лучшей. На счету её лишь семь пропавших. До глубокой старости я был благодарен ей за то, что не стал восьмым.

Благодар-рствую  )

Как это оказалось легко - подхватить чужую сказку, выплести полотно собственных историй на чужих словах, достигая упоения - того, которое переполняет душу, когда в таверне смолкают голоса, когда взгляды обращаются на тебя - бродячую сказительницу, и в глазах даже самых распоследних выпивох, притихших, словно дети, пляшут не искры очага, но звёзды. Его слова. "Не искры, но звёзды". Именно ими он заканчивал каждую свою сказку, именно они были его секретом, который разгадала только она. Разгадала и незаметно подхватила, приказав себе не замечать фальшивой ноты... Может, и дрогнуло сердце - на миг, только на миг. Но что есть миг, когда сёла в эпоху Искры не так зажиточны, как прежде, когда миска похлёбки и теплое местечко на соломе в конюшне достанется только одному - тому, кто лучше развлечёт почтенную публику, уставшую от дневных забот? Сегодня позволишь дрогнуть сердцу - завтра будешь дрожать на холодном ветру. А она ещё молода, она хочет жизни яркой, сытой, чтобы в тепле да не в обносках. Так легко было взлететь на дубовую скамью, притопнуть сапожком, тряхнуть черной вьющейся гривой и воскликнуть: "Он - вор мыслей!" Такие слухи разносятся быстро. Даже в самой захудалой деревеньке вора мысли не пустят на порог, он обречен на голодную смерть, если не сумеет оставить ремесло бродячего сказителя. Успокаивала себя - он-то уж сумеет. Крепкий ещё старик. Дрова колоть, сети плести, ложки строгать... да хоть ломать прутья на корзины. Голодным не останется! Догадывались ли те бородатые лесорубы, которые поднялись из-за столов, кто подлинный воришка? Может и да, но рассуждали сходно: девка молодая, видная, ладная. Танцует - ужом вьётся. Поёт - колокольчиком звенит. Да и сказки ладит не хуже этого. А смотреть все ж приятнее на чернобровую девицу, чем на горбатого старика с носом-грушей. А что глаза у него сияют поистине звёздным светом, да голос молодой... что ж - и у этой глаза ничего. Тёмные лукавые вишенки. В общем, сумеет доказать, что он - не вор - ладно. Не сумеет - не обижайся, почтенный: не уйдешь сам - до дверей под руки доставим. Она тогда, помнится, замерла от собственной дерзости. Вот сейчас возьмёт он в руки видавшую виды лютню, вот сейчас... Не взял. Качнул головою, посмотрел на неё с горьким изумлением, повернулся и вышел за порог. Долго, долго вела она жизнь беспечальную, довольную. Когда устала кочевать, присмотрела деревеньку побогаче, осела в ней. За сказки и песни платили щедро, не скупясь. Через год-другой и дом себе построила. Невелики хоромы, а все ж свои. Кто ж знал, кто же знал, что он тоже поселился тут? - Я всё равно лучше тебя, слышишь?! Лучше! Лучше! Лучше! И песни мои живее! И сказки плету так, как никто... Никогда... От резкого ветра перехватывало дыхание, на глазах выступали слёзы. Желтеющая трава ложилась волнами, воздух был не по-осеннему душен и горяч. Надвигалась гроза. Старый дуб ронял сухие листья, поскрипывал, и не было в этом скрипе даже укоризны - только горькое изумление. "Не искр-р-ры, искр-р-ры..." - Но звёзды! - кричала она, заходясь в приступе безумного смеха, сменяющегося рыданием. Девятилетняя Магда единственная из всей деревни питала интерес и странную жалость к сумасшедшей сказительнице, жившей в грязной лачуге на окраине. Каждый день безумная приходила в таверну, где что-то шептала себе под нос, съедала миску похлебки, которую ей наливали из жалости, а потом шла за околицу к единственному дереву - кряжистому дубу. Древесный твердый гриб давно вырос на теле этого великана, и в причудливых наплывах виделось Магде человечье лицо с огромным носом. К лицу этому и шла безумная - то говорила ласково, то в чем-то каялась, то спорила, то в неистовстве обламывала ногти до крови, стремясь расцарапать крепкий нарост. - Звёзды, звёзды.. Почему не отпустишь меня? Почему? Стонал дуб, стонала седая женщина, кутающаяся в рваную выцветшую шаль, вздрагивала притаившаяся за кустом Магда. - Хватило же наглости тебе умереть, хватило же! Что стоило корзинщиком стать? Дворы мести у богатых? Нет - "песни не хлеб мой - душа моя"! - издевательски выкрикнула женщина и Магда поняла - чужие слова она повторяет. - Вот и подох! С голоду! Сам виноват! Зачем же после смерти пришел сюда? Зачем стал деревом? Чтобы мучить меня? Мучить? А-а-а-а! Над дальним лесом глухо громыхнуло. Магда нерешительно переступила пыльными босыми ногами. Назад нужно мчаться, назад, да поскорее - пока мамка не вернулась. А то увидит, что старшая дочка не присматривает за неразумной малышнёй, а лазит неведомо где - потирать Магде битую попу. А рука у мамки тяжелая... Но как уйти, если безумная опять что-то шепчет, припадая к дубу? - Прости, прости. Ну чего же ты хочешь? Чего? Чтобы я призналась? Чтобы сказала? Гром зарычал над головой, порыв ветра сорвал с плеч женщины шаль, бросил её на куст, за которым притаилась девочка, разметал по плечам старухи нечёсаные седые космы. Первые тяжёлые капли мягко упали в дорожную пыль, оставляя круглые лунки. Ох, хлынет, ох сейчас хлынет... Магда поёжилась, но всё же осторожно выглянула из-за куста. Женщина стояла, опустив голову. Потом резко вскинула голову и выкрикнула: - Я! Это я! Я - воровка мыслей! Ахнула девочка, прижав ладони к щекам. Видано ли, в таком признаться!.. И словно в ответ на слова бывшей сказительницы, упала стена воды, перемешав небо и землю. Магда застыла на месте - дрожащая, мокрая, будто из ведра окатили, но уйти не могла - приросла к земле. - Воровка, воровка! - кричала безумная. Раскинула руки, закружилась в танце странном и страшном. Ослепительно сверкнула молния и показалось девочке - серебряная стрела пронзила насквозь худое тело. Вторая - ударила в дуб. Удивительное увидела Магда - влажное дерево в мгновение ока стало чёрным, словно обуглилось, а белое лицо-кап, не задетое небесным огнем, словно светилось... - Мама, ма-а-ама! Измазанная, грязная, мокрая и ревущая влетела Магда домой и женщина, сдвинувшая уже брови, опустила занесенную для подзатыльника руку. - Маа-ма! Там, у дуба старого, вор... сказительница померла! На следующий день мужики ругались — тяжко рыть могилу под обгорелым дубом. Размокшая глина так и липнет к лопатам и к сапогам — противная, рыжая. Ну что стоило помереть по хорошей погоде, а? Магда смотрела на похороны издали, как пугливый зверёк, и видела то, чего никто не видел: кап оплывал, словно свечной воск. Клонился книзу нос-груша, затягивались впадины глазниц, перекашивался набок рот, смазывался подбородок… Порыв ветра заставил дерево скрипнуть и слышалось девочке: «Не искр-р-ры». Кап замер — бесформенный, уродливый наплыв. — Но звёзды, — тихо сказала Магда.