«Горан Ируканский в "Истории Пришествия" писал: "Когда бог, спустившись с неба, вышел к народу из Питанских болот, ноги его были в грязи". - За что Горана и сожгли, - мрачно сказал Румата».
1.
В этот день дождь шел с самого утра. Машина выехала из ворот дома, разбрызгивая огромные прозрачные тучи на асфальте, и помчалась прочь из города, чтобы через несколько километров остановиться у небольшой церкви.
Ханна сидела в машине, глядя в запотевающее боковое окно, и скучала. Точнее, ей было все равно – чего было не скажешь о ее матушке – полноватая брюнетка на сидении рядом с ней, одетая строго и со вкусом, нервно вертела сумочку в руках, поправляя и без того идеальную укладку под жесткой шляпкой и все время поглядывала на часы. Они ждали, когда вернется джентльмен, который вышел из машины всего несколько минут назад, но видимо из-за того что шел дождь, время тянулось куда медленнее. Шофер за рулем судорожно давился зевотой, поскрипывая кожаными перчатками без пальцев и осоловелыми глазами смотрел на неподвижное дерево за лобовым стеклом.
Наконец, спустя около пяти минут, джентльмен вернулся и распахнул дверцу, в которую тут же ворвались капли дождя, и, прикрываясь сверху черным зонтом, сообщил, что их ожидают. Полноватая дама рванулась на улицу так быстро, что шофер не успел раскрыть над ней зонт. Джентльмен открыл дверцу со стороны Ханны и замер в ожидании – девушка не двигалась с места, упрямо глядя перед собой.
-- Ханни, дорогая, не заставляй людей ждать! – ее матушка была уже на пороге церкви.
-- Я не пойду…
-- Как это ты не пойдешь??!!
-- Миссис Лоутер, прошу вас, не горячитесь, она просто напугана неизвестным.
-- Ничерта я не напугана, тоже мне, знаток детских душ…мне просто не хочется туда идти.
-- Ханни, как ты разговариваешь с директором?!
Девушка закатила густо накрашенные глаза, засунула жвачку за щеку и нехотя вылезла из машины.
В церкви было совершенно пусто, потому что день был будничный и дождливый. Огромные гулкие своды вздымались вверх сотнями каменных арок, порождая эхо от малейшего звука – в вышине по крыше гулко барабанил дождь, а вдалеке, в полутьме на возвышении скрывался алтарь и огромное деревянное распятие.
-- Потрясающе… - выдохнула восхищенно девушка, оборачиваясь вокруг себя и чуть не наступив на директора, который пытался сложить зонт.
-- Я рада, что тебе понравилось, – ее матушка поправила шарф на шее.
-- Да, нехватает только мертвых, вампиров и еще чего-нибудь…свечей…крови…прямо сюжет для клипа! Класс…
Миссис Лоутер не удержалась и вкатила дочери затрещину. В этот самый момент по проходу слева раздались шаги, и в холл церкви вышли трое – один из них - облаченный в белое и золотое - был престарелый настоятель этой церкви , двое других матушка - настоятельница и одна из прихожанок, наиболее рьяно соблюдавшая христианские обеты и потому даже в дождь пришедшая на исповедь.
-- О, мистер Берсбери, это ваша воспитанница, о которой вы говорили? Добрый день, конечно же, и господь да благословит вас…
-- Добрый день, пусть и дождливый, падре… - директор приложился к перстню настоятеля, с ангельской улыбкой оглядывающего прихожан. – Да, это именно та девушка. А это, позвольте представить, миссис Лоутер.
-- Здравствуйте, падре… - полноватая дама слегка присела.
-- Я знаю о вашем горе, дитя мое, но утешьтесь, ибо праведных ждет рай на небесах, где и встретятся чистые души. Там, несомненно, вы обретете вновь своего супруга, ибо он был подлинно добрым человеком.
-- О, падре… - миссис Лоутер вынула платочек и приложила к увлажнившимся глазам. – Я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что его нет с нами…
-- Господь да утешит безутешных вдов. Мужайтесь.
Ханна во время этого душещипательного разговора тихонько извлекла наушники из кармана юбки и пристроила их туда, где они и должны располагаться, дабы не слушать весь этот бред.
-- И по поводу этого…мне хотелось бы, чтобы вы каким-то образом повлияли на нее…
-- Пройдемте в мой кабинет. Мы с вами современные люди миссис Лоутер, а подобные дела лучше обсуждать сидя. Да и возраст мой не позволяет мне все время проводить на ногах, служа Господу нашему. Идемте, заварим чаю…
Следующий час они провели в кабинете у падре Климентия за обсуждением деталей дела, которые виновнице торжества были абсолютно до лампочки.
-- Я думаю, ей лучше будет пожить здесь некоторое время, для того чтобы отгородиться от мирской суеты и ослабить связь с тем пороком, который питает ее.
-- Вы бесконечно правы, падре…я пришлю для не вещи.
-- Запомните, что там должно быть только необходимое.
-- Да, да, безусловно…я понимаю…но все же это тяжело, вот так оторвать от себя дочь.
-- Постарайтесь понять, что это для ее же блага. В будущем ваша дочь должна стать достойным человеком и продолжить славный род своей семьи, так что пребывание здесь пойдет ей на пользу.
-- Благодарю вас падре, что согласились на все это, бесконечно благодарю вас.
-- Не нужно, мадам, это мой долг - воспитать и наставить на путь истинный заблудшую овцу, помочь ей обрести пастыря души ее. Христос был учителем и я считаю, что это очень важно – научить кого-то верть.
-- Еще рас спасибо вам, падре, звоните, если что-то будет необходимо, – она еще раз сердечно пожала руки настоятелю, с которым они беседовали уже на пороге, и направилась к машине под проливным дождем, от которого мало защищал даже раскрытый над ее головой зонт.
Ханну проводили в небольшое помещение с коридором позади холла, которое располагалась на втором этаже. Рядом проживала матушка настоятельница и еще несколько человек, прибирающие церковь или просто ошивающиеся вокруг.
-- Вот это ваша комната. – Матушка настоятельница распахнула перед ней дверь и слегка подтолкнула ее вперед. В комнате стояла одна кровать, застеленная коричневым шерстяным покрывалом, стул возле нее и небольшой комод у другой стены. Против окна в беленой арке висело небольшое распятие.
-- И что теперь? – Ханна прошлась по комнате и кинула рюкзак на кровать.
-- Располагайтесь. Скоро вам принесут вещи на смену – в том, что вы сейчас одеты, ни в коем случае нельзя появляться в божьей обители. – Она скептически окинула взглядом девушку с головы до ног. На ней была шотландская юбка едва ли до колен, драные колготки, кожаная куртка с заклепками, что-то невообразимо лохматое вместо футболки на голое тело и множество браслетов и цепей. Длинные черные волосы свисали в беспорядке спутанными прядями, кое-где заплетенные в мелкие косички.
– В два часа будет подан обед вон в той комнате в конце коридора, это кухня. Потом вами займутся, наверное…
Она еще раз посмотрела на нее и вышла, прикрыв за собой дверь.
Ханна плюхнулась на кровать, раскинув руки в шипастых браслетах, и стала разглядывать потолок с одинокой лампой.
-- Черт…черт, как все хреново…
Она повернулась на бок и подтянула колени к груди, потому что основательно намокшая одежда и холодная комната давали о себе знать – ее начал колотить озноб. Дождь стучал по крыше и бурлил в водосточной трубе с шумом проливаясь на камни маленького садика под окнами церкви.
Какого черта они притащили ее сюда? Она-то думала, что ее отдадут на перевоспитание в какой-нибудь частный психологический колледж или тому подобнее, но маменька приперла ее в эту дыру, да еще и оставила жить здесь. Это было просто невыносимо! Нужно будет свалить отсюда при первой же возможности – до автострады недалеко, а там, глядишь, на попутке можно добраться до ее друзей, которые жили в соседнем городе. Точно – здесь ей совсем не место – что они в средневековье что ли?
Тут она представила се6бя героиней исторического романа, которую за бунтарство и инакомыслие выперли в монастырь на островах в бушующем море, откуда не убежать и теперь она сгниет здесь заживо вместе со своими мечтами и желаниями, медленно старея под черной монашеской одеждой.
Она даже снова повернулась на спину и сложила руки на груди чтобы больше походить на покойницу или смертельно больную.
Когда позвали к обеду, она промолчала и отвернулась к стене – матушка настоятельница, видимо рассудив, что это не ее дело, молча ушла из комнаты, в которой уже начали сгущаться сумерки. Небо по-прежнему было затянуто тучами – дождь припустил все сильнее, не смотря на то, что должен был по идее прекратиться. Ханна снова свернулась калачиком на жесткой постели и вынула плеер – зарядка батареи сиротливо показывала одно деление. Вот черт…но ничего, нужно будет перекантоваться до вечера, а потом он ей уже не понадобиться. Воткнув в уши наушники она сунула голову под подушку и вскоре задремала, убаюканная мрачноватыми напевами своей любимой группы.
В комнате было уже совсем темно, когда она проснулась и, зябко поежившись, вытянула затекшие ноги. В огромное без штор окно проникал слабый свет. Она поднялась и стала быстро перебирать сумку, вытащив оттуда только сигареты и деньги на попутку. Вещи ей были не нужны – тут ее взгляд упал на черный сверток, лежащий на стуле у изголовья кровати – и правда монашеское платье. Уроды…нет, матушке она этого точно не простит. Вот, если бы отец был жив…
Она сложила все по карманам и осторожно подошла к двери – старые доски на полу протяжно заскрипели. В коридоре было темновато и пусто. По стенам виднелись несколько дверей – три или четыре впереди и две двери в концах коридора. Из одной они пришли, а вот другая вела на кухню, как жаль, что она была слишком расстроена происходящим, чтобы наблюдать за тем, что происходит вокруг, когда ее привели сюда. Кажется, они пришли вон из той двери. Да за ней есть свет – пойдем тихонько туда.
Она на цыпочках направилась к двери, придерживая рукой цепи на боку, чтобы не звякали на ходу. До двери оставалось еще несколько шагов – в коридоре было по-прежнему пустынно и тихо – видимо матушка-настоятельница улеглась спать или уперлась куда-то. Ханна прибавила шаг и оказалась у двери – поворот ручки и дверь открыта. Хана замерла на пороге, едва высунувшись в проем.
В комнате, освещенной только одной люстрой, стоял большой длинный стол с поднятыми на него стульями. В дальнем конце располагалась плитка и стол поменьше, видимо, для того чтобы готовить еду. Небольшой шкаф с посудой дополнял всю убогость этого помещения. На первый взгляд комната казалась пустынной, но вот из-за стола выпрямился человек с тряпкой в руках – это был мужчина на вид лет тридцати с небольшим, в тонких очках и с седеющими волосами, забранными в длинный хвост на затылке. На нем была белая простая рубашка с закатанными рукавами - он мыл пол. Рядом на стуле лежала еще какая-то темная вещь. Мужчина, кряхтя, отжал тряпку, намочил ее вновь, снова отжал и потер нос тыльной стороной руки, потому что его щекотали выбивавшиеся из прически пряди. Затем нырнул за стол и стал протирать доски пола, тихонько отступая назад.
Это была кухня…черт, значит, что она перепутала двери и ошиблась с направлением! Быстро назад, пока ее не услышали…
Ханна повернулась и сделала несколько шагов по коридору, как вдруг противоположная дверь распахнулась, и в ней показался падре и матушка-настоятельница. Они, конечно, тут же увидели ее.
-- А, дитя мое, ты проголодалась? Господь наш не поощряет чревоугодие, однако помимо строгого поста прием пищи необходим.
-- Она отказалась от обеда и ужина, – настоятельница сварливо поджала губы.
-- Что ж, такое смирение похвально! – падре расплылся в милостивой улыбке.
-- Не думаю, что это было святое воздержание, скорее это просто протест против ее пребывания здесь.
-- Не судите так строго матушка. Просто это дитя еще не осознало своего благословления и скоро привыкнет, я уверен.
Ханна стояла неподвижно, глядя в сторону, пока они вежливо перепирались.
-- Однако, все же, тебе необходимо поесть. Я думаю, Матушка Мария найдет, чем подкрепиться.
Он жестом указал ей на дверь, и девушке пришлось подчиниться. Когда они вошли в кухню, то она увидела, что человек занимавшийся, уборкой тут же выпрямился во весь рост.
-- Доброго вечера вам, падре…
-- Доброго вечера, Джон, я смотрю твоя очередь сегодня дежурить по кухне?
-- Да, я как раз почти закончил, – он сложил тряпку и стал одеваться.
-- Пользуясь случаем, представлю вас - это отец Джонатан Мор. Он служит у нас в приходе уже шесть лет и получил посвящение в пасторы. Это замечательный человек, хотя перед богом все равны на земле, однако он заслужил свои похвалы. И, кстати, он будет вашим наставником на это время, мисс Лоутер.
Ханна посмотрела на то, как он быстро и ловко переоделся – черный плащ перекочевал на его худощавые плечи и застегнулся у самого горла, оставив только белый квадратик рубашки, волосы он пригладил рукой, поправил слетевшие с носа очки и улыбнулся застенчивой и мягкой улыбкой.
-- Он пастор?
-- Да, дитя мое, и не только – он твой учитель. Я думаю, вы найдете общий язык…Господь да вложит в уста твои, Джон, красноречие дабы излечить эту заблудшую душу… - Святой отец благоговейно закатил глаза. Видимо, все это доставляло ему нешуточное удовольствие и он искренне верил в то, что делает. Хана не мигая смотрела на это чудо в монашеском фраке, которое переминалось с ноги на ногу.
-- Я пойду, падре, из-за дежурства по кухне я опоздал на вечернюю мессу – хочу наверстать упущенное.
-- Конечно же, дитя мое, идите…поспешите…а вы матушка настоятельница, позаботьтесь о девочке. Я хочу, чтобы она поужинала. Я отправляюсь к себе и прошу меня не беспокоить.
Падре величественно удалился, а матушка настоятельница с деревянным лицом стала направлять ей еду.
-- Почему они так относятся ко мне? Я что, хуже других? Почему меня отдали сюда?
-- На вашем месте я бы задавала меньше вопросов и просто поужинала. В монастыре рано ложатся и рано встают. Так что ешьте поскорее и отправляйтесь к себе. – Она быстро наставила на стол хлеб, масло, ветчину и стакан молока.
-- Я возьму с собой это.
-- Нет мисс, ешьте здесь. Господь создал стол и место для приема пищи не просто так.
-- Стол сделали в мастерской… - Ханна отпила из стакана, стараясь не смотреть на матушку настоятельницу, которая буквально буравила ее осуждающим взглядом.
После скромного ужина ей пришлось вернуться в комнату. Потом по просьбе настырной матушки, она посетила ванную комнату, где с ее лица, под пристальным и неумолимым оком служительницы бога, исчезла вся косметика и пирсинг. Затем ей помогли помыться и отправили обратно в келью. Оставшись снова одна в комнате, Ханна обнаружила на столе свечу в подсвечнике и одинокую книжку – без сомнения, это была библия. Она даже не стала прикасаться к ней. После горячего душа ее колотило от холода в жестком безразмерном халате, и она с подозрением развернула сверток, лежащий на стуле – там оказалось точно такое же платье, какое носила матушка настоятельница, только поменьше. Внутри платья, аккуратно свернутое, лежало еще одно, из материи - белое. Внутри которого содержалась безразмерная ночная сорочка. Ханна развернула платье на вытянутых руках и осмотрела со всех сторон.
Пастор…тоже мне.
Ладно, поиграем в ваши игры, коли вы так хотите.
Она со вздохом облачилась в сорочку, доходившую ей до пят и накинула снова халат. Потом достала зажигалку из кармана куртки и зажгла свечу в подсвечнике, затем забралась с ногами на кровать и потянулась к книге, лежавшей на стуле.
« …Вначале сотворил Бог небо и землю.
Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.
И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.
И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы…»
Бред какой-то…
Она придвинула свечу ближе и стала вчитываться в трудные слова книги, потом перелистнула ее, потом раскрыла на середине, затем закрыла совсем.
Точно бред…
Свеча горела ровным длинным пламенем, бросая на беленые стены причудливые угольно-черные тени и делая сумрак в углах маленькой комнатки непроницаемым, дождь по-прежнему шумел за окном, нагоняя дремоту. Ханна достала из сумки плеер и снова воткнула наушники, залезая под одеяло – ей вновь представилось, что она заложница злой судьбы в дремучем средневековье – все напоминало это, и крошечная спальня, и одиноко мерцавшая свеча, и эти странные вещи, надетые на ней…
Тут она как ошпаренная вскочила на постели – ведь она только что собиралась убежать отсюда! Как она могла разрешить кому-то, кроме мамы, так управляться с собой?!
Но тут в, отмытой от геля и лака и расчесанной голове, возник образ пастора, отжимающего тряпку.
Хана со всего размаху снова бухнулась на подушку и натянула одеяло до самого носа. Вот бы снять с него этот черный френч… [/spoiler]
2.
Ханна спала на удивление хорошо, и проснулась только после того, как в ее дверь громко и настойчиво постучали. Было ранее утро – окрестности тонули в густом тумане, так что от крыльца не было видно и за пару шагов, на деревьях собралась стая ворон, каркавших дико и уныло. В комнате стоял жуткий холод, и пахло сыростью. Хана с душевным стоном поднялась на постели и вынула из онемевшего за ночь уха молчавший наушник. Плеер в конец разрядился и сдох.
-- Вот черт… - она рукой пригладила перепутанные космы, и подогнула под себя замерзшие ноги.
-- Мисс Лоутер, прошу вас, поднимайтесь и приводите себя в порядок. Пастор Джонатан ждет вас в холле через полчаса, – настоятельница еще пару секунд постояла за дверью, и заторопилась по своим делам.
Хана с трудом поднялась и поставила ноги на ледяной коврик подле кровати, потом дотянулась до платья и стала одевать белую часть. Сущим мучением было вылезть из теплой сорочки и втиснуться в холодную ткань. В комнате, в которой она жила, был чудесный кондиционер, да еще и камин для особых случаев, а здесь было холодно, как в склепе.
Приведя себя в порядок, она спустилась вниз. Пастор не заставил себя ждать, появившись ровно в половине восьмого, как и обещал. Одет он был все так же, да и вообще не изменился со вчерашнего дня – словно нарисованный персонаж, который гоняет все время в одной одежке.
-- Доброе утро, Ханна..
Девушка слегка вздрогнула – так непривычно прозвучало ее имя из чужих уст.
-- Зачем меня подняли в такую рань?
-- Разве матушка Мария не сказала вам, что мы рано встаем? – пастор припрятал какие-то листочки в карман, и посмотрел на нее с укоризной.
-- Сказала, но ко мне-то это какое отношение имеет? – она нахмурилась.
-- Ты теперь часть этого монастыря, поэтому обязана соблюдать его распорядок и некоторые формальные требования.
-- А сколько меня здесь продержат? Это меня конечно всего больше интересует.
-- Матушка настояла на десяти днях. Она считает, что этого времени будет достаточно, однако я склонен полагать, что некоторым не хватит и жизни для того чтобы стать истинно верующим. Однако от вас этого и не требуется. Ваша матушка, похоже, считает, что смена климата пойдет вам на пользу и у нее есть планы насчет вас в будущем…и ее не совсем устраивает ваш внешний вид, я полагаю, и ваше отношение к жизни. Ровно как и ваше поведение.
-- Она что, решила меня перевоспитать?!
-- Видимо, так оно и есть, – пастор лукаво улыбнулся, сверкнув очками. Хана сложила руки на груди – ей почему-то стало нехорошо.
-- И вы этим займетесь?
-- Похоже, что так. Меня об этом настоятельно просил Святой Отец Клементий. Я уважаю просьбу своего падре и поэтому всецело подчиняюсь ему…по мере возможностей.
-- И что мы будем делать?
-- Для начала приглашаю вас прогуляться со мной по алее за церковью – прогулки перед едой полезны, они очищают дух и улучшают аппетит, – он сделал жест в сторону входной двери.
-- И всего-то? Вы не станете мучить меня проповедями и рассказами про грешников и страшный суд?
-- Я не верю в страшный суд, – пастор последовал чуть впереди, заложив руки за спину.
-- Вот как? Но вы же священник, не так ли? – Ханна пошла за ним.
-- Да, это вы правильно заметили. Однако не все то, что написано в Библии, соответствует правде. Вера для меня – это просто способ не лгать себе…
Они спустились с крыльца, и пошли по узкой дорожке между деревьями, обильно усыпанной осенними листьями. Вороны каркали в туманной вышине, вдалеке шумела невидимая вода.
-- Я вообще не понимаю, зачем меня приперли сюда. Я не верю во весь этот бред и не собираюсь верить, что бы вы там не говорили, меня раздражает весь этот пафос и особенно этот ваш падре…
-- Падре Клементий истинно верующий человек, – пастор слегка улыбнулся. – Он действительно уже много лет занимает эту должность и посвятил свою жизнь служению богу. Простит ему слабость проповедовать - к месту и нет.
-- А вы как с ним?
-- Он мой…начальник так скажем.
-- Подчиняетесь? – Ханна снова заглянула ему в лицо.
-- Обязательно. Однако в моей голове - с тех пор, как я пришел сюда, сложилось некое понимание всего, что происходит в этом мире…свое собственное.
Они шли рядом, бесшумно ступая по мягкой листве, промокшей от дождя и тумана. Аллея повернула за церковь и пошла вдоль по берегу реки, обсаженному редкими деревьями, уже облетевшими и сиротливо чернеющими голыми ветвями. Внизу, забирая на каменистый берег, неслась огромная река.
-- Я вот только одного не понимаю – что мне здесь делать? Это же такая дремучая старина – отдавать ребенка на воспитание в церковь! В монастырь!! Мама, что, ничего не могла больше придумать?! Это же не современно…
-- А что, по-твоему, современно? Слушать тяжелый рок, вызывающе одеваться, иметь в комнате все плакаты Guns n’Rose с концертов, спать с незнакомыми парнями, как это делают многие твои знакомые девушки, и курить траву? А, забыл еще про выпивку…полное пренебрежение учебой и правилами поведения, нужно так же хамить родителям и жить в гараже. Плюс – рано или поздно наркотики и полный хаос…так?
-- Ну не черта себе…
-- Прошу тебя не упоминай здесь это имя, – он слегка развернулся, сверкнув очками.
-- Вы, священники, меня просто убиваете…откуда вам все это известно?!
-- Любому известно, кто интересуется своей работой.
-- Так исправление погнутых душевно девушек у вас поставлено на поток? – она снова зашагала рядом с ним, но уже держась чуть дальше.
-- Напрасно ты так относишься к этому.
-- А что мне думать?
-- Просто нужно расслабиться и постараться наблюдать, за тем, что происходит вокруг, - пастор остановился снова и посмотрел на нее. – Эта дорога уведет нас в соседнюю деревню. Пора возвращаться.
На обратном пути они молчали. Больше пастор не улыбался и шел довольно быстро, все так же не разнимая сложенных за спиной рук.
После утренней проповеди, которую проводил падре Клементий, прихожане разошлись. Одна женщина проследовала зачем-то с матушкой настоятельницей в жилые помещения. Хана слонялась без дела по церкви, разглядывая резьбу на стенах и маленькие фигурки ангелов под потолком. В конце зала, против огромного окна с маленькими цветными стеклышками стояло распятие на небольшом возвышении – деревянный крест потемнел и отполировался от времени, там, где его брали для выноса в торжественные праздники. Хана медленно подошла и стала вглядываться – солнечный свет падал сквозь окно тонкими косыми лучами, пестря на полу мелкими пятнами и скрывал лицо спасителя, одевая его черты как бы светящимся ореолом, так, что нельзя было их хорошенько рассмотреть. Отчетливо выделялись только терновые шипы, торчащие по сторонам.
-- Больно, наверное… - она инстинктивно прижала пальцы к виску.
-- Боль телесная ничто в сравнении с болью душевной…не так ли?
Пастор остановился чуть позади. Глаза его за тонкими очками вновь лукаво улыбались.
-- О чем это вы? – Ханна слегка смутилась, потому что он застал ее за тем занятием, которое она начисто отрицала вот только что утром.
-- Разве тебе это не знакомо?
Она промолчала.
-- Итак, у меня есть кое какая работа для тебя, идем. В библиотеке я разобрал книги по разделам и теперь их просто нужно сложить. Я и сам справился бы, но есть кое-что по важнее, а это можно поручить и тебе.
Они проследовали в крошечную библиотеку, тесную и полутемную. Там и правда царил беспорядок – книги были разложены везде – на столе, стульях, на полу.
-- Вот, это отдельные кучки. На полках есть надписи, просто вложи их туда и все.
Он уже собирался уходить, но вдруг вернулся.
-- Можешь взять в келью любую книгу, какая тебе понравится. Только запомни, откуда взяла ее.
Хана молча кивнула и взялась за первую кучку – дело было сделано. Прошло около двух часов, прежде чем она смогла сделать все как надо, потому что литература была специфическая и многие книги написаны по латыни. Однако, не смотря на то, что Ханна была избалована и рано вступила на путь непослушания и распутства, получила, все же, хорошее образование и была далеко не глупа.
После того как она управилась в библиотеке, ее пригласили помочь в саду, и все время до вечера она была занята тем, что выкапывала корни цветов, рыхлила, сгребала листву или просто шаталась по двору. Во время ужина Ханна уплетала еду за обе щеки, потому что успела со вчерашнего дня страшно проголодаться. После вечерней службы все разошлись по комнатам, и Ханна вернулась в келью. Там все было по-прежнему – так же чисто и предельно просто. Приведя себя в порядок, она переоделась на ночь и забралась под одеяло, потому что ноги начали остывать. Завалившись на подушку она впервые почувствовала странное ощущение пристанища в этом странном месте. Ей вспомнились слова пастора о том, что нужно перестать думать и просто наблюдать за происходящим. Она задула свечу и некоторое время просто лежала на постели, прислушиваясь к ощущению ноющих от непривычной работы плеч. Потом отвернулась к беленой стене и почти мгновенно уснула. [/spoiler]
3.
На следующее утро ее все так же подняли настойчивым стуком в дверь. Утро было ясным, а день обещал порадовать редким осенним солнышком. Пастор ждал ее в холле церкви, как и в прошлый раз – теперь она не удивилась и просто молча последовала за ним в огромные распахнутые двери церкви.
-- Сегодня мне хотелось бы показать тебе одно секретное место. Это не далеко, идем.
-- Зачем вы все же со мной возитесь?
-- Кажется, это мы уже обсудили на прошлой прогулке…не будем возвращаться, у нас еще масса интересного впереди – ведь на пути познания истины многое нужно успеть.
Они стали спускаться по каменным ступеням к реке прямо за церковью. Дорожка была крутая, обочина поросла кустарником, желтевшим всеми оттенками осенних листьев, буйная трава доходила местами до пояса, Ханне приходилось подбирать подол платья, для того чтобы не мести им пол или не оставить кусок на колючих ветках. Наконец, тропинка вышла на огромные булыжники, словно уложенные рукой великана, которому было нечем заняться. В просветах между камнями плясала тонкая сеть воды, а у самой травы на берегу, там, где начинался обрыв, намело толстый слой песка и голых палок.
-- Вот оно…
Хана отпустила юбки и оглянулась – могучая, белая в утреннем свете, река, неслась огромной ширью в каменистых берегах. На той стороне возвышались тонкие сосны и стояли несколько дачных домиков. Остальное пространство занимали камни и облетающий осенний лес – ветер сдернул с него остатки и без того жидкой листвы, и она взметнулась с тихим трепетом, опадая на голые валуны и спокойную заводь. В том месте, где они вышли, река была более-менее спокойной, но чуть дальше, где из воды вылезали огромные камни, изломанные и жуткие, она бурлила пенным водоворотом, замешивая адские воронки. Беля пена растекалась со стремнины и плыла к берегу, собирая мелкий мусор и опавшие листья. Хана обернулась и прищурила глаза – шпиль церкви упирался в небо, на котором плыло бледное осеннее солнце.
-- Уныло тут как-то…это точно не Гаити.
-- Привыкла к другим пляжам? Это точно…идем.
Он стал перепрыгивать с камня на камень, и ей пришлось с душевным скрежетом последовать вперед.
Через какое-то время он остановился и привычным движением пригладил волосы.
-- Здесь уже много лет я провожу свободное время, или прихожу сюда в минуты душевной тоски. Видишь эти два валуна друг напротив друга? Здесь уже много лет мой невидимый собеседник, мой наставник и друг. Если бы Христос жил в Канаде, то он непременно уходил бы к этой реке, а не в пустыню.
Он сел на плоский камень уже пригретый солнцем и указал на второй. Хана недоверчиво опустилась, подбирая подолы, потому что вода плескалась почти у самых их ног.
-- Ну, давай разберемся – что именно тебя не устраивает в жизни?
-- Все. От начала и до конца. – Ханна отвернулась от его внимательного взгляда.
-- Вот как? Ты, наверное, забыла, что жизнь сама по себе - великое благо, которое нам даровано свыше?
-- Тоже мне, благо…скажете еще. Христианская теория учит, что жизнь это мучение…
-- Не христианская, а средневеково-христианская. Ты можешь воспринимать ее так или иначе…чего бы тебе хотелось?
-- Мне? – она метнула быстрый взгляд на пастора, неумолимо и внимательно наблюдавшего за ней, и снова отвела глаза. Ей как и в тот раз стало неуютно в груди. – Иной раз мне даже не хочется жить, если честно, меня так достают все, что просто невыносимо…хоть в петлю лезь. Я много раз думала об этом и решала, какой способ самоубийства выбрать…и если уж на то пошло, то…
-- Ханна. Посмотри на меня, – голос у него изменился, и девушка, почти помимо воли, обернулась, чтобы встретиться взглядом со священником. – Из жизни уходят только те, кому на самом деле нечего терять, те, у кого ничего…повторяю, ничего не осталось. Церковь не одобряет самоубийства, но дело даже не в этом.
-- А в чем?
-- Давай поиграем в смерть…закрой глаза, зажми уши и не дыши до тех пор, пока я не сниму своей ладони. Просто попробуй…
Он вдруг поднялся с места и оказался близко-близко, так что Ханна отчетливо видела пуговицы френча у него на груди.
-- Давай! – голос его стал жестким, а глаза потемнели.
Она медленно поднесла ладони к ушам, потом глубоко вдохнула и недоверчиво зажмурилась. В то же мгновение мир исчез для нее, а уверенная ладонь с длинными тонкими пальцами, торжественно опустилась ей на голову, утонув в беспорядке черных волос. Она знала, что она говорит…но слов было не разобрать…осталась только тьма, да шум реки едва слышный…или это шумела кровь в висках?
--… именем твоим, Господи, и благословением, прошу, очисти эту невинную душу от соблазна, вложи в сердце ее истину и разумение слов твоих и законов, прости ей прегрешения ее и дай веры и сил противостоять бесам ее терзающим…прости меня Господи, нерадивого раба твоего за то что осмелился встать на место твое и направить ее, помоги мне, Господи, веди речи мои дабы достигли они потемок души ее… - Хана стала задыхаться, стальной обруч стиснул ей ребра, в голове звенело, а сердце стучало горячим комом у самого горла. А пастор все молился, не снимая ладони с ее головы, все повторяя просьбу о наставлении и прощении…он молил о том, чтобы она поняла себя. - …Ниспошли на нее благодать твою и безмерную доброту к людям, дай ей сил идти вперед, ибо достигнут колодца утешения идущие. Аминь…
Он убрал ладонь с ее головы с глубоким вздохом, и в то же мгновение Ханна повалилась вперед, цепляясь за его руки и отчаянно хватая ртом воздух.
-- Боже мой, как страшно… - она все задыхалась, невидящими глазами глядя перед собой, пастор осторожно пожимал ей руки и беспокойно вглядывался в побледневшее лицо девушки, на которое возвращался румянец.
-- Все хорошо…ты молодец, потому что не вдохнула, ты смогла вытерпеть. Ответь мне, почему?
-- Я не знаю… - на глаза ее навернулись слезы. – Я просто не могла вдохнуть. Я не знаю…не знаю почему…
-- Это на самом деле страшно. Не думай больше, о том, что жить для тебя это сущее мучение. И помнишь, что я говорил, вчера, перед библиотекой, о боли душевной? Помнишь, как умер твой отец? Что ты чувствовала? А теперь представь, какую боль ты причинишь своей матери и своим близким, уйдя из мира молодой и здоровой, без особых на то причин…
Он поднялся на ноги.
-- Мне пора идти, потому что я в монастыре выполняю ряд обязанностей, которые не под силу другим его обитателям. А ты можешь пока быть свободной…здесь очень хорошо думается. Посиди пока…зазвонит колокол к обедне – вернешься в комнату.
Он развернулся и широко зашагал, перепрыгивая с камня на камень, а Ханна отвернулась к реке и стала неподвижно слушать ее шум, пригретая солнцем с одной стороны. Руки ее заледенели от ветра, но она не пыталась их согреть, а наоборот, опустила в воду – жгучий холод обнял ее до запястья и на секунду отнял способность чувствовать. После, ощущения вернулись в пальцы, и она погрузила их в тонкий песок, проводя по дну. Муть тут же снесло потоком, а она вынула руки – холодный, доселе, воздух, показался ей нежным и теплым, а дрожь в теле ушла. Но спустя минуту руки ее еще больше закостенели от того что были мокрыми, и она засунула их под подол.
Так и в жизни бывает – ищешь чего-то безумного, чтобы отвлечься, а потом становится еще хуже…
Хана сняла ботинки, и, подтянув колени к груди, заплакала неизвестно от чего.
В этот день ее никто не беспокоил работой, и она провела остаток его в келье, лежа в постели как больная.
Уже поздно вечером раздался тук в дверь – не такой как тот, что будил ее по утрам. Стук был короткий и не резко-настойчивый. Хана села на постели.
-- Да?
-- Ты еще не спишь? – пастор вошел чуть боком, прижимая к груди небольшую книжицу. – Я видел, что ты не взяла из библиотеки ни одной вещи, но я подумал, что это было бы тебе интересно, хотя на полке ты бы ее не нашла. Наш настоятель не очень одобряет подобные издания, поэтому я храню ее у себя.
С этими словами он протянул книгу ей.
-- Что это?
-- Молот ведьм. Девяностый год переиздания с комментариями историков.
-- Да вы что?! – Ханна взяла книгу обоими руками, глаза ее ожили и стали осмысленными. – Я всегда мечтала почитать ее, только возможности не было.
-- Я знал, что она будет тебе интересна. Только постарайся, чтобы ее не нашли. Доброй ночи, да пребудет с тобой благословение Господа нашего… - последние слова он прошептал, осеняя ее крестным знамением, но девушка не услышала, уже полностью погруженная в созерцание редкой книги.
Пастор вышел, а она забралась под одеяло и придвинула свечу ближе. Эта книга необыкновенным образом привлекала ее и в той обстановке, в которой она оказалась, ничего лучше для вечернего чтения было не придумать…
Хана пролистывала страницу за страницей, время шло – вечер за окном из пепельно-серого сделался непроницаемым, сгустились тени на стене и огарок свечи стал ощутимо меньше.
«Но именно в бесцветности, безличии, безымянности, серости и в типичности, а не индивидуальности этой книги лежит источник ее успеха. Будучи доступна самому невзыскательному читателю, не наталкиваясь ни на какие возражения с его стороны, воспринимаемая так же естественно, как погода или природа, книга эта стала всеобщим достоянием», гласило вступление. Хана стала читать дальше, но вскоре заметила, что на некоторых страницах верхние углы загнуты и тогда, сложив книгу, она стала выбирать те, которые были отмечены. Получилось нечто подобное:
«Свойство женщин - это плакать, ткать и обманывать».
«Жениться не подобает. Разве женщина - что-либо иное, как враг дружбы, неизбежное наказание, необходимое зло, естественное искушение, вожделенное несчастье, домашняя опасность, приятная поруха, изъян природы, подмалеванный красивой краской? Если отпустить ее
является грехом и приходится оставить ее при себе, то по необходимости надо ожидать муку. Ведь отпуская ее, мы начинаем прелюбодеять, а оставляя ее, имеем ежедневные столкновения с нею»
«Как будто признаки преступления и очевидность, основанная на тяжелом или тягчайшем подозрении, не достаточны для наказания».
«Красивая и беспутная женщина подобна золотому кольцу в носу у свиньи».
Все пометки, сделанные на страницах, были о женщинах…
Как странно. Но он же пастор – он вроде как должен хранить данный обет безбрачия, и вот теперь сам убеждает себя за счет книг в том, что весь род женский это зло. Все логично…но Молот Ведьм - это не библия! И он говорил, что не верит в страшный суд…тоже мне, священник…
Хана откинулась на подушку и заложила книгу пальцем. Пламя свечи едва вздрагивало от невидимого сквозняка – тени на стенах метались от света.
Такой странный человек…совсем не похож на падре Клементия или матушку-настоятельницу…как будто он всегда сам себе на уме….чуть не убил меня сегодня…
Она не заметила, как заснула.
Ей снился сон – она видела перед собой огромную пустошь из черного камня, заполненную провалами и массивными валунами, голую и безжизненную, край которой упирался в закатный горизонт. Она шла по этой пустоши, слева от которой высился накренившийся в бок не то старинный и заброшенный замок, не то причудливое скальное образование, напоминавшее издохшего дракона, ребра и спинные гребни которого рисовались на пурпурном небосклоне жуткими черными иглами.
Она все шла и шла вперед…но потом впереди появился еще кто-то…он тоже шел по этой безжизненной пустоши – это был человек, одетый в белый саван до пят, босой и сгорбившийся под тяжестью огромного мешка у него на спине. Приглядевшись, она поняла, что это не мешок, а пара настоящих крыльев, куда более реальных, чем пейзаж вокруг или это призрачное солнце.
Ангел…
Он все шел и шел вперед, ускоряя шаг, и Ханна заторопилась вслед за ним, не понимая, почему именно она должна догнать его. Он шагал босыми ногами по битому крошеву черного камня, оставляя кровавые следы, но шел легко…и чем дальше он уходил, тем труднее было догнать его. Она побежала и тут поняла, что пустошь пересекает огромный черный провал, в котором не было дна. Внизу отчетливо гремела река. Ангел ступил на мост, пересекающий реку и стал подниматься.
-- Постой! – голос ее был едва слышным. – Подожди меня!!
Она бежала изо всех сил, но до моста оставалось еще довольно далеко, и тут он оглянулся – каким бесконечно-печальным был его взгляд. И тут она поняла, что все это ложь – все, что она представляла себе, все, на что надеялась и во что верила раньше, все это было пылью, в сравнении с этим бесконечно знакомым взглядом...
Она уже стояла на мосту, узком каменном, как все остальное.
-- Не уходи…
И тут мост рухнул, увлекая ее за собой в темное чрево разверстой пропасти. Вопль застрял у нее в груди, судорожно хватанув за горло.
-- Господи!! – Ханна вскочила на постели, прижимая руки к намокшим вискам. Сердце колотилось, как бешеное, в голове звенело, а перед глазами все не отступала непроницаемая тьма бесконечной пропасти, в которую она падала вот только что.
Свеча давно догорела, была глубокая ночь. [/spoiler]
