Mr.Nobody

Прошу, вот этот кусок. Вот. Повествование от третьего лица внезапно перешло к первому и обратно.

В рамках конкурса   Ни завязки, ни развязки. Флафф в чистом виде, дистиллированный до кристального звона. Зарисовка попросту ни о чём.   Да, кстати, слово "там" не обособляется в предложении Также не вижу смысла в повторе фразы "протягивал мальчику".    Без оценки и критики, ибо не за что, Просто Никто.

В рамках конкурса.   Техническая сторона:   Мелкие ошибки. Ещё неплохо бы выучить производный предлог "вследствие".   Впечатления:  Неоднозначно. Первая половина понравилась, несмотря на такой приевшийся жанр, как фэнтези. Верхние строчки вообще заставили вспомнить Терри Пратчетта, и я уж понадеялся было, что найду что-нибудь достойное... Но с момента в таверне я вновь потерял нить. Налёт юмора исчез, сменившись историей любви. Притом историей необоснованной (с чего это молодому повесе, не гнушающемуся проститутками, заключать себя на века в камень с какой-то страхолюдиной, которую, видимо, прокляли), наигранной и пафосной. Ещё до меня не дошло, с чего это путана убежала от Рорна. Объяснения в тексте я не нашёл. Хм, или любовь любовью, но природа требует своё? Мутный тип этот ваш Рорн.   Логика персонажей второй половины рассказа сумрачна. Попросту сумрачна. И даже стиль, начинавшийся как довольно изящный и воздушный, скатился в косолапую нелепость. Всё бы им мрачно усмехаться да делать необычные пасы. Хотя лично этот троп (Луна заполнила городские улицы смолой и серебром) мне понравился. Веет от него чем-то таким таинственным.   Сколь хорошо начиналась первая часть, но вот, очевидно, потребовалось что-то душещипательное. Ан нет, господа, всё уже видено-перевидено много раз и ничего нового не открылось. Поступки героев поставили меня в тупик.   P.S. Всё же дефисы и тире — разные знаки. И в последнем предложении вопросительный знак заменяет собой одну точку (?..).    Оценка: первая часть — 8/10, вторая — 3/10 (и то балл за луну). Ваш критик,  Никто.    Как насчёт пробежаться по другим работам в блогах? С застоем чукчей-писателей, но не читателей надо что-то делать.

В рамках конкурса.   Техническая сторона: В прошлых текстах я отметил достаточно.   Впечатления:  Не знаю, о чём тут говорить. Довольно неплохой action с концовкой а-ля "я всех спас, сам умер, запомните меня героем". Ниже ляпы и интересные моменты, замеченные при беглом чтении.     К кому? Героев ещё не представили. Это как? Это задача штаба — предполагать. Подозреваю, что во время войны разрабатываются сценарии на случай самых непредвиденных действий. Кстати, вполне вероятно, что эти крутусы решили отбить сведения. Они же разумны, в конце концов. Да, но чуть раньше по тексту было сказано, что одному из бойцов оторвало руку выстрелом из винтовки пришельцев. То есть они вступили в огневой контакт во время обстрела? Но какой военачальник пошлёт бойцов под союзную бомбардировку? Обычно сначала идёт массированная атака, а уж потом идёт пехота. Не одновременно. Если, конечно, пехота ещё нужна крутусам. Ранее по тексту 35-ый. Он мутант? Я ориентируюсь на классическую фантастику, в которой боевой костюм весит под тонну. Человек бы не смог поднять руку, на которой висит мёртвым грузом пара сотен килограммов.  Мир будущего, как правило, контролирует психические отклонения. Объяснение вспышки агрессии очень бедное и неполное. Я бы мог допустить, что он сойдёт с ума уже на фронте, но и такое наблюдается и всячески пресекается. И да, отсутствие терпения и атака своих — это очень, очень разные вещи. Дёрнул что? Почему-то лезут в голову нехорошие ассоциации. Вау. Деформация гранаты ведёт к дестабилизации заряда и преждевременному взрыву. Но только не здесь. Здесь она обтекает руку. На кой чёрт, спрашивается? При чём тут гады? А если не убьют, то капитану светит лечебница и курс электротерапии. Half-Life 2? Как-то коряво звучит.   5/10, Ваш критик,  Никто.

В рамках конкурса   Юмористическая безыдейная зарисовка. Ни больше ни меньше.   Техническая сторона. Рекомендую повторить правописание "чтобы/что бы", выучить, что слово "не-а" пишется через дефис. Междометия типа "ну-у-у" и "э-э-э-э" тоже пишутся через дефис. Однородные придаточные предложения запятыми не отделяются, кроме отдельных случаев, которые настолько редки, что ими можно пренебречь. Ещё частица "-то" пишется через дефис со словами. Не путать с союзом и местоимениями!   Да, и слова "при чём" пишутся раздельно, если их нельзя заменить синонимом "притом". Всё, краткий урок русского закончен. Остальные ошибки не так существенны. Да и не всё сразу.   Собственные впечатления.   Нехитрая история. Стражники вели себя на редкость нелепо, но такой уж это жанр — юмор. Хотя Нирн не Плоский Мир, конечно.   Без оценки, ибо не за что. Ваш скромный критик вычитыватель,   Никто.

В рамках конкурса   Техническая сторона произведения: 1. Кое-где несогласованные предложения 2. Путаница с тся/ться 3. Пропущенные запятые. И да, обращения выделяются запятыми тоже. 4. Хроническое непонимание, что дефис и тире — разные знаки. 5. Весьма странные словосочетания на фоне общей скудности речи (то, что могло бы выглядеть авторской метафорой, смотрится слабо здесь) типа "обдать холодным потом". В них плеснули из бадьи, что ли? Обычно в пот бросает. Опять же, общий уровень стилистики говорит о том, что это скорее недоработка, нежели нечто специальное. Ну, хоть канцелярита нет.   Собственное впечатление.   Постно. Не слишком понятно. Люди бродят, бродят люди.... Жрецы вселяются в мальчиков, мальчики становятся жрецами. Идея странна: тут не было показано, как именно спасла вера. Просто в конце текста явился автор в обличье жреца и сказал: а мораль-то — в вере! Но из произведения этого самостоятельно не понять. Наверное, я буду слишком строг, но всё же скажу, что нет собственного стиля. Именно об этом я говорил, когда упоминал про "постность". Ни впечатляющих сравнений, ни своеобразных тропов (если не считать то, что кого-то облили потом), ни ярких эмоций героев, ни любопытных фигур речи. Всё стандартно, всё середнячково. В принципе, это и не может быть недостатком, потому что довольно немногие обладают своим стилем, но читать серые тексты скучновато, что ли. Рекомендую посетить блог этой барышни. У неё стиль есть, хотя то, о чём она пишет, весьма банально. Но нас же интересует как, а не про что, верно? Это к возможному вопросу о том, что считать стилем.   5/10 Ваш критик, Никто.

Gracias. И да, я знаю, что в моих текстах нет ничего, кроме диалогов и описаний. Не умею по-другому, что поделать.   Ну, я пытался донести несколько близкорасположенных друг другу идей. Мне вообще интересны взаимоотношения людей, видимо.  А вся ситуация с конкурсом здорово напоминает творческий онанизм. "Чукча не читатель, чукча — писатель" — в этой фразе заключён смысл нынешних блогов. И я бы хотел, чтобы авторы получали надлежащую обратную связь. 

В рамках конкурса.   Кратко о сюжете: маленький мальчик потерял родителей, обрёл опекуна и недругов — соседских мальчишек. С целью научить их вежливости он обращается к одной из Даэдра, но та не приходит на зов. Обессиленный, мальчик засыпает и просыпается неизвестно где, и там неизвестно кто заставляет его работать в карьере.Он теряет память.  Потом ему является голос (по прошествии нескольких лет) и настойчиво внушает ему, что мальчик был дураком. Мальчик злится и вызывает голос на бой, после чего тот говорит, что мальчик всё понял и готов служит Даэдра. И в тот же миг он возвращается обратно к себе. Это лишь сон.   Зачем я написал всё это? Да чтобы понять, что я только что прочёл. Умение выражать мысль чётко есть очень полезное качество. А тут всё моментально, без переходов, без обдумываний — раз, и готово. Кстати, не совсем понятно, почему мальчик обратился к Боэтии. Всё-таки его/её сфера интересов включает в себя обман/предательство и прочие забавные плюшки, так что мальчика ждёт не лучшая судьба.    В самом начале неясен переход от третьего к первому лицу и обратно. Такой грубости не допускали даже Стругацкие, использовавшие приблизительно похожий приём ("Улитка на склоне", к примеру), но даже там такие вещи были вынесены в отдельные абзацы.   Сам текст пресен и не цепляет. В нём нет ни интриги, которая могла бы быть, но исчезла, потому что автор не сумел правильно создать атмосферу, ни идеи, ни напряжения. Этакая жвачка. Характеры не раскрыты, Боэтия ведёт себя как любящая мать, держащаяся со смертным чуть ли наравне.    Ах да, мораль. Её нет. Что-то произошло, золотой клинок и розовые носочки, но дело в том, что завязка началась ещё и с того, что мальчика травили соседские ребятишки. И эта сюжетная линия провисла, бездарно провисла, хотя и должна была стать главной. Где показано, как он наладил с ними контакт? Терпи, и тогда однажды к тебе явится волшебник на голубом вертолёте с мечом и позволит тебе вырезать всех неугодных?    Отдельный момент — само обращение мальчика к Боэтии. Впрочем, он ещё мелкий, неразумный. И по этой же причине, должно быть, не стал просить о помощи опекуна, предпочитая разбираться самому.    Касательно базовой грамматики, орфографии и пунктуации придираться не буду. Всё вполне на высоком уровне, за исключением кое-где лишних запятых и отсутствующих тире. Хоть на этом спасибо.   3/10 Скромный критик, Никто.

В рамках конкурса.   Стилистика текста имеет несомненную юмористическую окраску и при этом не теряет её до самого конца. Это хорошо. В тексте нет логики и идеи (если не считать уже давно набившую оскомину мораль о послушании и смирении). Это плохо.   Логика здесь хромает по одной причине: непонятно, какую цель ставит Мастер при первом знакомстве читателя с ним и ГГ. Смотреть на кольцо — это бессмысленное упражнение. Вероятно, это должно повышать концентрацию, усидчивость и так далее, но совершенно ненужное условие не моргать ставит всё упражнение под сомнение. Обычно при наличии такого раздражителя всё внимание и вся концентрация отводятся именно на борьбу с негативными последствиями открытых глаз (то есть раздражения, сухости и прочих неприятных ощущений). Более того, если подразумевалась именно прокачка навыка неморгания, то, как мне кажется, гораздо проще было бы использовать заклинание/эликсир.    Далее читатель узнаёт, что ГГ в ходе обучения должна приобрести такой интересный навык, как уворачивание от стрел и болтов. Оставим в стороне реализм — это всё же фэнтези, да и единичные случаи подобных трюков известны и на Земле... Правда, их исполняют куда более профессиональные люди, нежели упрямая девчушка, выучившаяся этому навыку за месяц. Она, кстати, вышла вполне живой, хотя и глупой/эксцентричной/истеричной. Но общий смысл от меня ускользает. Было бы куда логичнее, если бы ГГ вынуждена была бы смотреть на движущиеся цели, а не на неподвижные.    Далее идёт интересная ремарка про внимание и мелкие шипы. Будь они действительно маленькими, то ГГ их бы точно не заметила и фраза Мастера обрела бы издевательский оттенок. А вот будь они чуть побольше — так, чтобы их с довольно большого расстояния можно было разглядеть, — то внезапно девушка бы не торжествовала, поймав стрелу, а каталась бы, вопя от боли и убаюкивая распоротую руку. Всё-таки у стрелы имеется приличный импульс. Да и взглянуть на стрелу, которая после деформации древка (шипы же были там?) не потеряла своей прочности и не обрела аэродинамической нестабильности, было бы неплохо.     Теперь о хорошем. Вполне приличная стилистика и, чего греха таить, довольно непредсказуемый финал (хоть он по большей части таков из-за своей нереалистичности). А ещё текст напомнил мне книги из мира TES. Очень похожий слог.    Но вот что действительно печалит, так это понимание того, что автор потратил мало времени на приведение текста в порядок. Некоторые речевые конструкции (не беру речь героев, разумеется) так и намекают на то, что их оставили в полнейшем беспорядке. В общем и целом складывается впечатление, что автор куда-то спешил. И самое обидное, что я знаю, что всё могло бы быть куда лучше.   Здесь можно найти хорошие стороны. Здесь можно найти и плохие стороны. Не стоит думать, что я высасываю их из пальца: меня они действительно покоробили. А бывают люди и повнимательнее вашего покорного. Долго думал, что поставить: 6 или 7. И решил остановиться на шестёрке. Просто потому что знаю, что автор может лучше.   6/10 Скромный критик, Никто.

В рамках конкурса Итак, что можно тут увидеть... аристократ играет с нищим, а параллельно этому развиваются события, сути которых я не понял. Серьёзно. Никаких объяснений. Какие-то люди, женщины и дети, и вроде бы это складывается в некую картину, вот только что это за картина? Форматирование текста не указывает нам, где заканчивается один отрывок и начинается другой. Смешались в кучу кони, люди...   Отдельный момент: лишь в самом конце нам дают понять, что дело идёт на Нирне. С чего бы аристократу играть там с нищим, я не понимаю. Он вполне мог найти равного себе противника. В обществе равного, само собой.   Присутствуют грамматические и пунктуационные ошибки.   > Широкая улица, что начиналась от главных ворот и упиралась в стены ратуши аж через несколько километров, была безлюдна. Насколько мне известно, Нирн не такой большой, чтобы там были такие большие улицы. Сказать по правде, в рамках средневековых городов километровые улицы звучат, мягко говоря, странно.   В общем, что-то в тексте явно происходит. И даже убивают кого-то. Правда, ни черта не понятно, зачем и кому, для чего и как. Мораль присутствует, это радует, но она как-то не слишком явственно коррелирует с содержанием.  Случайный читатель махнёт рукой на всё это дело, пытаясь разобраться, что да как. И тут вступает в игру главная ошибка: низкая приветливость текста к читателю. Много разлитой воды и при этом нет конкретики.    Вопрос, что сейчас произошло, остаётся открытым.    4/10 Скромный критик,  Никто.

Странно, а мне так легче читать. Поправлю.

В самом деле, дай-ка и я поучаствую. Тык.

Господин комиссар закурил. Тлеющий огонёк сигареты скрылся в ослепительном свете настольной лампы, направленной на задержанного. Задержанный морщился, корчился, не желая портить глаза. — Эй, а можно выключить эту штуковину? И заодно… прикурить бы уж дали. — Не положено. Не положено, — флегматично ответил комиссар, постукивая пальцами по тоненькой папочке, лежащей перед ним. Выдохнул клуб дыма. — Ну-с, рассказывайте, уважаемый, как докатились до жизни такой… Задержанный прикрыл лицо руками и тут же получил по шее от полицейского, стоящего у него за спиной. Жалобно скривился, потирая ушибленное место, тяжко вздохнул: — А что тут говорить? Понял я, что Бога нет. Понял, и всё тут. — Подробнее, пожалуйста, — комиссар затянулся. — Нам спешить некуда, вот и поболтаем. Вы же не против? Задержанный оглянулся на здоровяка сзади, криво ухмыльнулся и ничего не ответил. Затем зашевелился, видимо, побаиваясь тычков, и начал рассказ: — Дело было так. Расстилался вечер… …Расстилался вечер, и призрачная ещё тьма вставала на место запоздавшего солнца, которое зачем-то висело самым краешком на горизонте. Багровое полуокружие чертило на небосводе отчётливые полоски. Лёгкий ветер подгонял сероватые тучи, как пастух, поторапливающий овец. Тучи противились и плакали разреженным мелким дождём, моросью постукивавшим по плоским крышам домов, чернеющим венам улиц и головам редких прохожих, клянущих себя за то, что не прихватили с собой зонтики. Золотистые мантии деревьев слабо колыхались, пока густые и праздничные; им предстояло познать первое дыхание серебристых холодов и касания прилипчивого инея, радость краткого полёта и смирение медленного увядания на земле. А после придёт заспанный дворник и парой взмахов метлы разрушит мимолётное очарование последнего свидетельства лета — и останется коричневая нагая земля, страждущая беспокойства и пульса жизни. Но и ей суждено затихнуть под мертвенным саваном снега до следующей весны — особы ветреной и непостоянной, с лёгкостью разбрасывающейся зеркалами луж и ручейками-однодневками. Время грязи явной и скрытой: копящееся весь прошлый год выплывает на поверхность, чтобы слиться с текучей слякотью нового. То ли дело осень — благородная дама, занимающая пост лета и бережно хранящая его частичку в себе: смех и слёзы, щебет птиц и тепло погожих деньков, тот особый аромат листьев, тронутых уже рыжиной, но всё-таки крепко держащихся на ветвях… — Ближе к делу, пожалуйста, — сказал комиссар, стряхивая пепел в простенькую стальную пепельницу. — Ох, всё вам ближе. А это — детали! Без деталей в наше время никуда… нет, не надо! Всё скажу, всё. Но без описаний не обойтись. Куда же, в самом деле, без описаний? Без них ничего непонятно будет, — задержанный опасливо косился в сторону полицейского. — Вы продолжайте, продолжайте. А там и разберёмся, — комиссар затушил одну и тут же зажёг вторую сигарету. В голове появился сладковатый дымок, предваряющий головокружение. … Человек стоял под бетонным козырьком своей парадной и курил. Капли дождя бились об асфальт, дробились со слабым всплеском. В горле и лёгких царил колкий дым, а в ногах — приятная слабость. Ладонь, держащая сигарету, совершенно отмёрзла и воспринималась как чужая, и её цепкости хватало лишь на то, чтобы ухватить покрепче фильтр и не отпускать его. Человек курил и смотрел на людей, идущих по своим делам: спешащую молодёжь и степенных пенсионеров, переваливавшихся с боку на боку и оттого выглядевших несколько смешно. Люди были невнимательные, люди были безразличные и люди были скучные — в общем и целом, абсолютно нормальные люди, боящиеся прощальных объятий осени и потому покрепче кутавшиеся в пальто и шубы. В отличие от них, человек совершенно не пугался возможной простуды и был одет не по сезону: лёгкий свитер и тонкие брюки. Его свободные волосы взъерошил ветер, а кожа на лице покраснела от холода. Человек вышел из-под козырька, подставившись под дождь, выкинул в урну окурок и посмотрел наверх — туда, где между просветами туч должны были сверкать точки звёзд. Ничего, лишь насыщенная свинцом и сиренью мгла открылась его взору. Человек поискал луну, но даже она спряталась в тот вечер, то ли не желая показываться взглядам, то ли странствуя где-то в набитом звёздным пухом вакууме. Человек огляделся, но никто больше не смотрел на небо: луне нечего было стесняться. Иногда поглядывали на него самого, но так, с недоверчивым изумлением и затаённым смешком — какой дурак в разгар осени выйдет на улицу в таком виде? Да ещё этот мерзкий дождь… Человек обернулся к дому, где он жил: зелёному чудовищу из бетона и металлических костей. Дом торчал, как памятник достижениям человечества, как тело давно умершего гиганта, который так и не принялся гнить, а вместо того окаменел и умылся светом электрических фонарей. И что-то было в этой картине: тусклое, неестественное сияние, здание-уродец и ходящие неизвестно куда и неизвестно зачем люди в обрамлении сосущей дыры стыдливо исчезнувшей луны и наполненного секретами космоса, до которого никому не было дела, равно как и до туманного диска неба. Человек поднял руки вверх, подпрыгнул, будто пытаясь поймать что-то в воздухе, какую-то незначительную деталь, которая вернула бы всё на свои места… испарившееся лето, дрожащую под грядущими ударами зимы осень… На него уже открыто косились, перешептывались. Человек замер, прислушался к себе и вздрогнул, впервые ощутив на себе яростную стихию заморозков. — Хм, а Бога-то и нет… — прошептал он себе под нос и, прощальным взглядом обведя мир, где хотел найти то самое нечто, пошёл в свою квартиру. … Комиссар едва не поперхнулся. — И это всё, голубчик? — он посмотрел в глаза задержанному. Задержанный взгляда не отвёл. — Ага, — с затаённым весельем ответил тот. — И что, даже не будете сваливать всё на происки Запада, смутившего вас пропагандой… иностранных агентов… — Виноват, не каюсь, — улыбнулся человечек напротив комиссара и даже как-то весь раздался в плечах. — Мда-а-а… А к чему вы мне эту побасенку затравили, не скажете? — Эх, это ощутить надо. Если в ваших терминах, божественное откровение снизошло, атмосфера особая появилась. Но увы, в это и сам не поверю. «В ваших терминах». Комиссар поморщился, открыл папочку, состоявшую наполовину из доносов, и принялся её изучать. От этого занятия его вскорости отвлекли: — Так что со мной будет? На реморализацию в религиозный лагерь отправите? — живо поинтересовался задержанный. Комиссар хмыкнул и вернулся к чтению. — Если бы, если бы… знали бы вы, впрочем, какие скоты у вас соседи! Уж как строчат, да всё в таких фразочках… «принимался не раз убеждать в отсутствии смысла в деяниях Господа нашего на земле и на небесях»… «Раб Божий и преданный гражданин Республики»… Комиссар хотел выругаться, но вспомнил про полицейского и смолчал. Зато нахмурился задержанный. — Так разве не этого добивались? Чтобы прям и раб, и гражданин. Гражданин Республики и раб… Комиссар кинул предупреждающий взгляд побледневшему внезапно человеку перед ним и перевернул страницу. — О как! — воскликнул он, вчитавшись. — Нет, не светят вам лагеря, уважаемый. И уже тише. — Не светят, не светят… И снова громко: — Преступление против религии и веры — это, конечно, плохо... — комиссар прервался, осеняя себя божьим знаменем, и увидел, как полицейский сделал то же самое, — но вот прямые угрозы власти Республики и великому президенту, да хранит его Бог, да умножится его мудрость и пребудет с ним долголетие… Плохо, скажу я вам, отвратительно. Задержанный побелел, затрясся. — Как — угрозы? — пробормотал он. — Не было никаких угроз. Не угрожал я, не было такого. — Как это не было? Вот тут чёрным по белому: вышёл на площадь, принялся мутить граждан, проповедовать им… ага… отсутствие Бога и существование на свете иной милости, кроме Божьей и президентской… гуманистические ценности проповедовал, совращал народ. Говорил, что президента нужно выбирать, а нынешний режим тоталитарен… тьфу, и откуда только слов понабрался… Было такое? На задержанного страшно было посмотреть. — Я ведь… ни слова о власти… как так… люди же разумны! Разумные люди, и такое… Комиссар с сожалением вздохнул и отложил папочку. — А ведь пытались сначала с ближнего окружения начинать. Соседи, родственники… чуть их не подставили. И то, говорят, какие-то последователи у вас появились. Чуть ли не ученики. — он с горечью взглянул на задержанного. — С вами местные власти пытались по-хорошему. Предупреждали. Нам не докладывали. Так что никаких лагерей. Задержанный слезящимися глазами уставился на фигуру комиссара, скрытую светом лампы. — А что тогда? — Известно что. Завтра праздник, вознесение Бога. И вас… — Расстреляют? — выдавил уже приговорённый, явно не веря в свои слова. — Сожгут, уважаемый. Мы не дикари, чтобы стрелять мирных граждан. Не ваша вина, что в вашей душе свила гнездо ересь. Вы очиститесь от неё через огонь и взойдёте к престолу Господа невинный, словно дитя. — Мы же… разумные люди… почему же так… — Разумные, — подтвердил комиссар и потёр виски. Голова после второй сигареты всё не унималась. — Но и не Запад, чтобы прощать оскорбления президенту, да хранит его Бог. У нас свой путь, особый. Мы граждане Республики, и мы разумные люди. Но кое-что попросту не в наших силах, а находится в руках тех, кто выше нас. — Увести заключённого, — сказал он полицейскому, и тот рывком поднял потрясённого, парализованного вестью о своей скорой кончине человека. Вывел его из допросной. Оставшись один, комиссар хотел выругаться, но вспомнил, что в комнате висят жучки. Он выключил лампу и вышёл в обшарпанный коридор, пол которого бугрился отбитой плиткой, а стены белели небрежными пятнами закрашенных чешуек серого. — Тьфу, как нелепо! — комиссар сплюнул на пол. Какой дурак, ну какой же дурак. Но умный. Не от мира сего, но умный. Трудно в нынешние времена найти такого, чтобы сам додумался до того, что Бога нет. Вот только умишка не хватило, чтобы остановиться на этом. Даже не так — не хватило, чтобы промолчать. А там, глядишь, нашли бы парня, но уже не как смутьяна и безбожца, а как хитрого и смышленого малого. С этим в Республике туго. Пошёл бы в полицейские или тайную службу, а то и прямиком в секретари к какому-нибудь депутату. Комиссар вспомнил глаза своей жены, прохожих, большинства сослуживцев — пустые, рыбьи глаза, в которых не было ни единой мысли. Не люди, а роботы, запрограммированные на восхваление Республики и Господа. Комиссар скривился, словно к носу поднесли нашатырный спирт. В голове стрельнул лучик боли. «Так разве не этого добивались? Чтобы прям и раб, и гражданин», вспомнил он. Этого, дорогой, этого. И пока неплохо удаётся. Жаль только, что с каждым годом всё редеют разумные люди в правительстве и высшие посты занимают личности с рыбьими глазами. Рыбьи глаза, склизкие мысли… Тошнотворно. Но мы сами приняли правила игры. А иначе и нельзя было. Но какова цена? А цена, господа хорошие, известна — власть. Добрая цена, без обмана. Но такая дрянная, если прикинуть. Прикидывать не хотелось. — Какой же ты всё-таки дурень, хоть и умный. — выругался комиссар, и непонятно было, к заключенному он обращается или к себе. — Господин комиссар, это вы наплевали? — раздался строгий голос, и комиссар очнулся от своих дум. Рядом с ним стоял вёрткий рядовой с тупым выражением лица. — Вы разве не знаете, что так вы портите общественную собственность и добавляете работы братьям в Господе? А, как сказано в Святой Книге от великомученика Луки, страница шестьдесят первая, строфа третья: «И да возлюби коллектив как самого себя, и да не препятствуй выполнению прямых обязанностей всякого раба, и да не умножь ему работу, буде такового не требуется…» Рядовой всё бормотал, а комиссар пропускал мимо себя чушь, которую когда-то сочиняли в том, ещё первом правительстве Республики. Он тоскливо думал, как тошнотворны люди с рыбьими глазами и цитатами из книжонок вместо разума. И в очередной раз комиссар укрепился во мнении, которое когда-то разделяли все высокопоставленные чиновники, ныне ушедшие в отставку или съеденные едкой машиной системы: Бога нет. Его с успехом заменяют вера и глупость.

Я бы запихнул это для Антологии, но история великовата. Зимний день, ярко-слепящий и пронзающий вымораживающим до костей холодом, заставлял дыхание вырываться из глотки затруднёнными редкими хрипами, остатки тепла вытекали из меня белёсым паром, тут же растворяющимся в кристальном воздухе. Я чувствовал себя ледышкой, по прихоти судьбы укутавшейся в гору обносков, липкий пот мокрой лапой придавил мою спину, принуждая согнуться под тяжестью острых лучей далёкого нещадного бледно-золотого круга. Солнце не приносило радости, оно высасывало её. Наверное, так надо. Наверное, оно пьёт людскую жизнь зимой, чтобы щедро разливать её летом. Солнце — вампир, припавший к человеку и убивающий наравне с холодами, вампир, который наливается ядовито-жёлтым и под конец не выдерживает в себе украденной силы, лопаясь с мерзким хлюпаньем, которое мы привыкли отчего-то воспринимать как потепление — конец нашим озябшим плечам, красным носам и постоянному насморку. Я посмотрел на Ринага, сидящего рядом со мной на облучке повозки. Он нахохлился, съёжился в комок — солнце давило на него тоже. Мы встретились глазами. Выглядел напарник неважно: иней на бровях, давно не бритая щетина, которая превратилась в нечто среднее между иголками ежа и шерстью, мешки под глазами, потрескавшиеся губы и потухший взгляд. Ринаг осунулся, кожа была бледной и тонкой. Призрак, а не человек. Я и сам выглядел не лучше. — Чё пялишься? — Хмуро спросил он. Я не ответил. Мы проехали несколько застав, устроенных прямо на улицах. В последнее время войска короля всё чаще высаживали десант прямо на острове. Война шла плохо, люди роптали и даже пытались открыто протестовать, ныряя в переулки как крысы, едва только им стоило заслышать топот множества подбитых сапог. Угрюмые солдаты дотошно выспрашивали, куда едем. Мы говорили, что к границе лордства. Солдаты залазили в телегу, видели там трупы, сложенные в пару рядов, спрыгивали обратно на мостовую. На последней преграде нам выделили проводника, который должен был убедиться, что мы не шпионы, которых поджидает вражеский цеппелин, готовый забрать двух чистильщиков. Золотая меланхолично переставляла ноги. Кобыла отупела от голода. Сквозь встрёпанную шкуру вполне проглядывались очертания рёбер. Скажи мне раньше, без нормальной еды можно протянуть так долго, я бы точно рассмеялся прямо в лицо этакому шутнику. Мы доехали до ограды, слезли с телеги. Солдат остался на козлах, раздражённо помотав головой на нашу просьбу о помощи. Он растирал себе руки, иногда дыша на них. Служака больше боялся обморожения, а не того, что мы могли оказаться разведчиками короля. Природа была мертва. Унылые остовы деревьев торчали безымянными памятниками тысячам сброшенных с летающего острова. Между ветвей свистел ветер, разрезая пространство на кусочки, причудливо перемешивающиеся между собой. Землю покрыл толстый слой снега, белого и блестящего. В городе такого не увидишь — он там грязный, повсюду слякоть, коричневая жижа, в которой за неимением лучшего копаются дети. Воздух превратился в стекло, которым больно было дышать, настолько студеным, загустевшим и прозрачным он стал. Даже перемещаться и то приходилось с трудом. Или это от голода? Кружилась голова. Бездонное небо наверху и бездонная пропасть внизу запутывали, и я на пару мгновений потерял ориентацию в пространстве. Придя в себя, я глубоко вздохнул, чуть не поперхнувшись — ноздри и горло обожгло стужей, — и потянул первого мертвеца из телеги. Женщина средних лет. Я ухватил её под мышки, Ринаг взялся за ноги, и мы скинули её в пропасть, где ярились бессильной злобой демоны Нижнего Мира. Вот вам подачка, ублюдки. Жрите. Пара стариков, старуха, дети… много детей. Им несладко приходилось. В карманах у мёртвых было пусто. Если они отдавали концы дома, их обыскивали родственники, а на улице недавно почившими всегда готовы заняться случайные прохожие. Брезгливые долго не живут. Мы с Ринагом, тем не менее, не оставляли надежды на то, что нам что-нибудь перепадёт. Маленькие, пустячные надежды вообще живут дольше, чем большие, которые скукоживаются и сгнивают очень быстро — когда взрослеешь. Солдат, присматривающий за нами, изредка презрительно пофыркивал, не оставляя, впрочем, попыток согреться. Фляжка у него на поясе была уже пустой, так что помочь вояке могло только какое-нибудь занятие. Подсобить нам — это свыше достоинства военного, а вот осуждать он может всегда. Мы управились за час с небольшим. За это время нам посчастливилось немного оттаять, но вскоре после начала пути назад мы сильно пожалели об этом: холод, мстя за жалкие попытки отбросить его, накинулся с удвоенной яростью, стремясь сожрать наши внутренности с каждым излишне глубоким вдохом. Моё тело покрылось коркой льда — я чувствовал это. На обратной дороге нам удалось разговорить солдата. Он оказался довольно улыбчивым парнем, рассказал, что вовсе не хотел идти в армию, но его никто не спрашивал. Но вопросы о том, воевал ли тот против сил короля, отвечал пространно и путанно. По его россказням выходило, что Ральф — так звали солдата — в одиночку сбил два или три цеппелина и зарубил около ста человек. При этом ни названия дивизии, ни точных чисел он не припоминал. На просьбы же показать своё владение кортиком вояка отнекивался, и мы, побоявшись того, что он замкнётся в себе, перестали донимать его. Когда повозка подъехала к заставе Ральфа, нас уже можно было назвать приятелями. Мы не мешали ему врать, а он великодушно не морщил нос при болтовне с «помойными крысами» — такая уж кличка закрепилась за городскими чистильщиками. Оставив Ральфа, к которому тут же прицепился подозрительный офицер со взглядом профессионального параноика — ему потрясающе удавались косые взгляды в нашу сторону, — мы направили Золотую к дому. Собственно, не дом это был, а городская собственность, отдел чистильщиков Южного района. Но мы там жили (а больше и негде), так что считали приземистое строение с державшейся на честном слове крыше и замызганными стенами своим домом. Кобыла потихоньку трусила, её бока тут же испачкались в киселе, который в городе сходил за снег. Изредка проезжали безлошадные кареты. Они тоже перестали гнать, им тоже приходилось останавливаться на заставах. Сказать, что это бесило аристохратов, — ничего не сказать. Вот, остановился один рядом с нами. Вылез из своего тёплого логовища, ожесточенно накинулся с руганью на подошедшего начальника заставы. Поджавший губы сержант, который занимался нами, махнул рукой, разрешив ехать дальше. Мы тронулись. Когда телега поворачивала за угол, я не утерпел, оглянулся. Аристохрат вымещал свою злость на подвернувшемся бедняке, пиная того ногами. Рядом стояли слуги дворянина, следили, чтобы сдачи не дал. Бедняк поскуливал и старался прикрыть наиболее уязвимые места. Офицер смолил окурок редкой теперь в Девонуаре сигареты и наблюдал за бесплатным зрелищем, отпуская в сторону благородного комплименты. Не с руки ему было ссориться с одним из них, да только приказ есть приказ. Солдаты же смущённо отворачивались. Вид несчастного, на месте которого вполне могли оказаться они, приводил вояк в непривычное для них состояние жалостливого отвращения. Прохожие жались к стенам, стремились слиться с ними. Они боялись: боялись аристохратов, боялись голода, боялись будущего. Старались стать незаметней. Порой у них получалось, но образ призраков, безмолвных и бестелесных, нарушали приглушенные ругательства, с которыми люди наступали в особо топкое месиво. Промоченные ноги грозили простудой, а заболеть сейчас было штукой опасной. Конечно, существовала больница для тяжко больных где-то на окраине. Но нужно было подгадать момент, когда недомогание становилось достаточным для того, чтобы попасть туда, но не настолько запущенным, чтобы сдохнуть по дороге к заветному заведению. Да и не всех туда принимали. Золотая доплелась наконец до знакомого здания. Она с трудом подтащила повозку к стойлу. Я распряг кобылу, дал ей остатки прелого сена, каким-то чудом залежавшиеся в закромах. Похлопал по гриве. Большего я сделать не мог. Золотая тихонько всхрапнула. Ринаг сидел за единственным столом в доме. В руке у него была чарка, на дне которой плескалось чуть-чуть самогона. Он кивнул мне, указав на такую же ёмкость, стоявшую рядом с початой бутылкой. Я взял чарку, глотнул. По горлу прокатился огненный шар, нырнул в живот, растёкся там приятной тяжестью. Я буквально ощутил, как льдинки внутри начали истаивать, превращаясь в неощутимый пар. — Неча тут делать, Марулай. — Ага. Мы замолчали. Делать и впрямь было нечего. Разве что ждать очередного вызова на уборку. — Я вот чё думаю… может, ну на хрен? — Вдруг заговорил Ринаг. — Что на хрен? — Я уставился на него в недоумении. Сбежать хочет, что ли? Так лучше не будет, это точно. — Прогуляемся, вот что. На площадь Болтунов сходим. Наверняка там уж поинтереснее. А захотят убраться, так пускай к другим обращаются. Остопротивело. Хватит! — Напарник треснул свободной рукой по деревянной поверхности стола, отозвавшегося жалобным скрипом. — А вдруг проверят? Прикончат или в армию запишут, как пить дать. И погодка-то не из лучших, — засомневался я. Ринаг только поморщился да головой мотнул. — Какого ж дурака на наше место найдут? А что до погоды… так хоть снегопада нету, всё лучше. А холод… вот и плевать на холод! — Найдут, найдут. Всем лишь бы на бойню не послали, а так — куда угодно запросятся. — Вот и пошлют. И нас пошлют, и их пошлют. Вот она, жизнь. Все там будем. А пока сходим на площадь, поглядим. Может, опять глашатай сподобится объявить что-нить. Узнаем из первых рук, как побеждаем, хех. Я допил сивуху. По телу разлилось равнодушие, придавило грудь склизкой массой. Лень было идти, но лень и оставаться — и впрямь, а если снова заявятся? Тащиться на чистку больше не хотелось. — Уговорил, демон тебя раздери! — Сдался я. Собирались мы недолго. Что нам искать, если только с работы заявились? Нацепили шапки, заперли дверь в дом понадёжнее, припёрли по-хитрому стойло, чтобы не спёрли Золотую— вот и вся подготовка. Снаружи валило белым. Снежинки летели прямо в лицо, заставляли щуриться. Подтаивая, они стекали по носу и подбородку влажными дорожками, через которые зима крала последние крупицы тепла. Теперь мы были осторожны, тоже шли в тени домов. Заставы попадались всё реже, а лица солдатов казались безучастными масками. Сквозь них проступало одно чувство, необъяснимое, но казавшееся отчего-то важным. В глубине глаз военных — от рядовых до командиров — пряталась пляшущая искра, заставляя кривиться их губы. Последний встреченный вояка — знакомый из расформированной ныне полиции, лысый здоровяк без передних верхних зубов, — здорово нервничал. Его дёрганые движения и бегающие глаза навели меня на мысль, что он боялся. Площадь Болтунов встретила нас неприветливо. Ветер бросил мне в лицо горсть колючих льдинок, заставив вздрогнуть. Около возвышения в центре, где обычно выступали глашатаи или те, кто хотел высказаться, стояли люди, много людей. Они ждали чего-то. — Эт чо такое творится? — Пробормотал Ринаг и попытался хмыкнуть, но закашлялся. Его сип привлёк к нам внимание, но никто из толпы не двинулся с места. Я заметил, что народ, проходящий мимо, приостанавливается, заинтересованный. — Подойдём? — Я спросил и, не дожидаясь ответа, приблизился к сборищу. Моему примеру последовали и другие, до этого колеблющиеся. Хотя некоторые явно знали, куда шли. Их отличала лёгкая походка и то, что под одеждой они явно что-то прятали. Людской поток увеличивался, кто-то уходил с площади, но большинство из них возвращалось с другими. — Когда сюда заявятся военные, как думаешь? — Прошептал Ринаг, но недостаточно тихо. Его услышал один из «прячущих». Он ухмыльнулся и произнёс: — Никогда. Напарник не слишком поверил ему и сказал, что нужно сваливать, пока солдаты не пришли разгонять толпу. Но солдаты не пришли. Площадь продолжала заполняться. Когда я подумал, что пора прекращать ждать непонятно чего, у одного из проходов на улицу наметилось оживление. Сквозь людей кто-то проталкивался, не слишком усердно — ему уступали. На помост взобрался встрёпанный человек в поношенной, но хорошей одежде, оставляющей открытым только лицо. Так получилось, что я очутился достаточно близко к возвышению, чтобы рассмотреть прибывшего. Мужчина средних лет со впалыми щеками, на которых красовался нездоровый румянец, крючковатым носом и острым подбородком стоял на месте, оглядывая собравшихся. Потом он вскинул руку. От него веяло помешательством. — Собратья! Тирания аристократов сковывает нас в цепях! Нас держат в рабстве, бесправном и чудовищно жестоком! Наша жизнь не стоит для благородных и ломаного гроша! Они посылают нас на бессмысленную войну, омывая нашей кровью свои амбиции! Мы для них — не более чем животные, твари у их ног, на которых можно наступить и растереть, размазать, словно бесправную грязь! Пока мы голодаем, дворяне едят роскошную еду, купленную на наши деньги, и пьют сладкое вино, украденное у нас! Мужчина приостановился. Крики сбили его дыхание, но он вытянул руки в толпу, как бы спрашивая, как мы позволили отдать всё в лапы богачей. Я услышал, как за моей спиной сдавленно выругался Ринаг. — Так признаем же, что жить так нельзя, — уже спокойнее продолжал говорящий. — Мы не заслужили грязных отнорков, не заслужили голода и смерти от болезни, которую можно излечить за пару дней. Пока аристократы владеют всем, до чего смогли дотянуться, нам остаётся лишь подбирать хлебные корки с их стола. Но это можно изменить! Достаточно избавиться от этих отвратительных паразитов. Избавиться от опухоли, которая пьёт нашу кровь. Избавиться от ярма, тянущего наши шеи вниз. Мы не должны умирать ради аристократов. Наша бойня — лишь развлечение для них, одно из многих, которым они предаются в своих огромных поместьях, освещённых электричеством. Они навязали нам наш долг, навязали нам вину и обязанность подчинения. Они думают, что это будет продолжаться вечность. Нет! Они не достойны такой жизни. Они не достойны править нами. Свалить аристократов с их дутых престолов, возведённых временем и нашим заблуждением, что такой порядок верен, — вот наша цель! Сотрём ухмылки с их обрюзгших свиных рыл! Мужчина был безумен. Это безумие пылало в нём, жгло, вырываясь наружу, захватывая толпу. Та зашевелилась, послышались неразборчивые крики. В вестнике нового времени пылал сжирающий его огонь, который он хотел выплеснуть на других, заставить их подчиниться возникшему всепоглощающему пламени, сметающему запреты, наставления и моральные устои, делая людей готовыми на всё убийцами старого. Отголоски гнева зашевелились и во мне. Я обнаружил, что стою с сжатыми кулаками. Ринаг торопливо бросил: — Вот сейчас его и застрелят. Но вновь бездействие. Словно стремясь рассеять сомнения, мужчина продолжил: — Не бойтесь их грозного вида! Они бессильны, их личные холуи боятся. Подлые скоты, маскирующиеся под людей, офицеры не могут навредить нам. Простые солдаты — тоже люди из народа, те, кого так же, как и вас, угнетают. Они на нашей стороне. Не все, некоторым затмил разум голос их начальников, но солдаты выступят за нас. Они выступят за себя! И тогда аристократам, воровавшим припасы и набивающим свои склады, аристократам, истинным мерзавцам, насильникам и убийцам, придётся ответить за все свои преступления! Они узнают злость народа, они узнают нашу ярость! И их дома, полные хрусталя и фарфора, золота и серебра, они станут по праву принадлежать тем, кто их заслужил, — вам! Уже можно почуять их страх. Эти крысы забились в своих норах. Что ж, их надо лишь выкурить оттуда. И тогда мы заживём свободно, без страха и ожидания расправы за надуманные прегрешения! Мужчина продолжал. Его слова обволакивали толпу. Кто-то — уже подготовившиеся к дальнейшему — явно слышал подобные речи не первый раз. Остальные были заворожены картиной, которую открывал им раскрасневшийся человек на подмостках. В перерывах между репликами говорящего мы кричали. Снаружи по-прежнему царила стужа, но внутри уже был огонь. Даже безумию есть предел. Мужчина почти срывал голос, надрываясь в обвинениях, обещаниях и призывах. Его остановило лишь бурление на границах толпы. Там что-то происходило, но я не мог увидеть, что именно, из-за людей, закрывших мне обзор. И тем неожиданней прозвучал одинокий выстрел, разорвавший завесу шума из множества глоток. На мгновение всё стихло. Стало слышно вьюгу, изо всех сил старавшуюся снова воцариться в наступающей темноте вечера. Потом истошный визг: — Убили! Народ пришёл в движение. И первой ласточкой пронёсся призыв: — Бей сволочей! И — карусель, водоворот. Что-то сзади кричал человек на помосте, но его не слушали. Бурлящий людской ручей вылился на улицы, вытащил меня за собой. Я мельком заметил несколько трупов в военной форме, втоптанных в противную слякоть. Рядом нечленораздельно орали, выстрелы, много выстрелов, чьи-то стоны и кряхтенье. Меня вынесло в первые ряды, штурмующие заставу, где осталась лишь пара солдат. Один выстрелил во мчащихся на него людей, вытащил саблю, но его тут же достали мясницким топориком. Второй, не доставая оружия, вцепился мне в грудь, ударил в нос головой. В глазах поплыло, я отмахнулся не глядя, попал — что-то хрустнуло. Боль заставила меня заорать, я перестал сдерживаться и пнул противника между ног, тот повалился, и на него набросились скопом, брызнула кровь, попала мне на ладони, и кто-то поволок меня дальше, а я уже не видел куда и кто, всё кружилось и тряслось, шум и рыдания, запах горелого дерева и едва уловимый железный привкус во рту… Я очнулся у ворот особняка Хавлиуса. Ощупал себя, но, кроме головокружения и пары царапин, ничего не обнаружил. Огляделся и отыскал Ринага, прислонившегося к высокой каменной стене, ограждающей обитель торговца от остального мира. Сейчас, впрочем, ворота были распахнуты. — Что за дерьмо, — обессиленный, мой напарник не мог добавить что-то ещё. Я молча согласился. Моё внимание привлёк истеричный плач. Рядом с домом стояло четыре человека, у всех были настоящие военные мечи. Они сторожили женщину и двух девочек, которые стояли на коленях прямо в грязи и содрогались от рыданий. К этой компании присоединился взъерошенный невысокий человечек, вынырнувший из переулка, откуда несло мочой, шепеляво сказал: — Шего возитесь? — Дык… — протянул самый старший из четвёрки, — это ж дети. — И што? Приконшите их. Вам мало того, што сделал их отец? — А при чём здесь они? — Тьфу. Поганое семя должно быть выкоршевано до конца, — шепелявый отобрал меч у крайнего мужчины. Тот стыдливо опустил глаза. Туманная хмарь в его голове успела рассеяться, забрав право поступать, не считаясь с совестью. — Смотрите и ушитесь, — с этими словами человечек неуклюже ударил женщину по голове. Та упала лицом в месиво. Девочки вскочили и попытались поднять свою мать. Самоназванный палач не остановился и завершил дело. Отдав оружие обратно мужчине, с ужасом уставившемуся на орудие казни, шепелявый сказал: — Вот теперь род Хавлиуса прерван. Сказал и повернул голову, посмотрев на меня. В его глазах пылал тот же безумный огонёк, подначивающий сжечь дотла всё и вся, стереть из мира всех несогласных. Шепелявый был ходячим пожаром, больным бешенством псом, который каким-то образом дорвался до власти и вершил свой суд направо и налево, получая от права обрывать судьбы других извращённое наслаждение. Более того, он с удовольствием ломал и души союзников, вынужденных почему-то подчиняться ему. Такие ничем не лучше, а то и хуже аристохратии. Я отвернулся, поманил Ринага. — Давай-ка сваливать. Мы направились к своему дому, который не был домом, а после случившегося, возможно, уже просто не был. Ночь пылала заревом пожаров, где-то стреляли. Мы решили не идти главными улицами и свернули во дворы. В одной из арок мы застали военного, судорожными жестами срывавшего униформу. У его ног валялась обычная одежда. Трясущиеся руки не могли расстегнуть пуговицы, он нервничал и постоянно оглядывался. Заметив нас, солдат застыл, превратившись в окаменевшую от ужаса статую. У нас в руках не было оружия, а у него имелись пистолет с кортиком, но вояка совершенно забыл про них. Кажется, он описался. Мы прошли мимо. Я услышал вздох облегчения за спиной. Нас перехватили на полпути. Один из тех людей с бешенством в глазах заявил, что мы должны вернуться на площадь Болтунов. Там развернулось захватывающее представление. На этот раз нам достались места ближе к краю, но кто-то успел поставить временные трибуны, так что мы не пропустили ни единого мига зрелища. Под шумные вопли на центральные подмостки вывели лорда Арэлла и советника Бевалье. Их конвоировала стража, а возглавлять суд вызвался тот же мужчина, что распалял толпу парой часов ранее. Разбирательство вышло коротким: их обоих приговорили к смерти. Взлохмаченного, полуодетого лорда заставили опуститься на колени, склонить голову. Арэлл сопротивлялся, и его усмирили парой тычков. Случилась короткая заминка — не нашли колоды, так что пришлось стрелять. Недавний судья приставил дуло пистолета ко лбу лорда. После небольшой паузы, созданной для придания моменту значения, мужчина спустил курок. Ему на лицо попала кровь вперемешку с мозгами: глашатай революции не догадался, что выстрелы вплотную обычно заканчиваются подобным. Он с омерзением принялся утираться. В отличие от Арэлла, сохранившего перед лицом гибели внешнее спокойствие, советник всячески старался выторговать себе жизнь: он молил о пощаде, потом упирался, когда его готовили к казни. Бевалье обмяк, стоило только палачу навести на него пистолет. Стража отошла. Наученный горьким опытом бывший судья удалился от осуждённого на несколько шагов и только потом выстрелил. На этот раз обошлось без проблем. Вестник новой эпохи улыбался: он добился своей цели и теперь мог спокойно обратиться с победной речью к собравшимся на площади. — Пойдём отсюда, — я потянул Ринага за рукав. Напарник повиновался. Всё было кончено. *** Дело было после второй чарки. Мы сидели молча, каждый думал о своём. Вдруг Ринаг встрепенулся. — Не понимаю. Зачем? Что изменилось?! — Эт ты о чём? — Обо всём... что произошло с того лета. Где разница? — Неловко произнёс напарник. После свержения Арэлла новоиспечённые народные представители не протянули долго. Король высадил на остров войска, которые окончательно подмяли под себя Девонуар. Соседние лордства сдались, а править у нас стал назначенный лично Антонином за выдающиеся заслуги дворянин. Новый правитель острова не слишком-то отличался от прежнего, разве что женщинам предпочитал мужчин. Правда, теперь на Девонуаре было мало аристохратов. А ещё зима уступила нагретый трон весне, так что теперь сырости стало больше. — Еды прибавилось, — заметил я. — До войны-то всяко лучше было. — Так то до войны. А сейчас хоть что-то пожрать есть. — И ради этого столько крови? — Ринаг уже захмелел. Несмотря на мои слова об увеличившихся запасах еды, у нас не имелось даже самиу, так что закусить было нечем. — И ради того, чтобы аристохраты больше не сбивали народ. — Это пока их мало, — икнул напарник. — А там ещё что-нить придумаем. И вообще, не забивай голову. Мы с тобой люди маленькие, нам не положено знать, где правда. — Хех, — ухмыльнулся Ринаг, — помнишь ещё, что я говорил… Да, правда у нас была. Да только быстро сплыла, как токо король припёрся. Чует, шлюха, где сила. Я вспомнил безумцев с огнём в глазах. Вряд ли они поделились властью. — Быть может. — Не может, а точно тебе говорю! Вот ведь… Нашу болтовню прервал скрип распахнувшейся двери. На пороге стоял мальчишка. Не Рик, тот не выдержал жестокой зимы. Как зовут этого, я ещё не запомнил. — Дядь Ринаг, дядь Марулай, там для вас работа есть. Рядом с таверной Гезада жмурик валяется. Я кинул мальчонке грош. За сведения. — Посторожь, покуда не вернёмся. Оборванец радостно закивал. Пока правда будет шлюхой, этот мир не изменить. Может, оно и к лучшему?

Безлунная ночь. Темнота на складе пропитана тягучей патокой тишины. Я крадусь между стеллажами; на полках ящики, коробки, снова ящики, заполненные боеприпасами, продуктами, одеждой и одни демоны да кладовщики знают чем. Приглушенный вскрик, ругань. Я жмусь к стене, осторожно — насколько позволяет вес и возраст — шагаю к источнику шума. Интуиция подсказывает мне убираться подальше, но в таком случае придурки непременно выдадут меня. Я останавливаюсь, беру удачно подвернувшуюся банку консервов в руки. Банка тяжелая, увесистая. Это хорошо. Я выглядываю из-за угла. Полицейский в новенькой, но уже припорошенной в плечах перхотью форме стоит, держа ладонь на рукояти пистолета. Старого — многозарядные не прижились. Уж больно неудобные кобуры получались, да и попробуй подержи долгое время громоздкую штукенцию — руки отвалятся! Поэтому все такие пистолеты сплавили военным — тем всё равно подыхать. До меня доносится голос: — Господин, милсударь, ваша милость, не извольте гневаться! Мы, енто… не со злого умыслу, а токмо с голоду… Второй голос, помягче да помладше: — Верно! Всё верно. Не губите, молим… Звук оплеухи, надменный тон человека, которого в жизни не ставили ни в грош и который внезапно обнаружил, что у него есть власть над другими: — Молчать, смерды. На виселице разберётесь, кто там просто так ворует, а кто голоден. Хотя виселица от голода избавит! Смех. Я тихонько выдыхаю, выныриваю из-за угла, подбираюсь к полицейскому, у ног которого валялось двое. Керосиновая лампа на полу давала ровный приглушенный свет. Полицейский в последний момент что-то чует, начинает оборачиваться — и ему по голове прилетает консервами. С приглушенным бульканьем гадёныш падает на пол. Староват я для такого… — Мишель, я уж думал, смылся ты, одних оставил! — Ринаг поднялся с колен, утёр кровь с губ. Пнул лежащее тело. — Ух, паскуда! Марулай, которому зуботычин не досталось, с любопытством посмотрел на полицейского. — И чё делать будем? — Кончать надо, однозначно. Видел наши рожи, — заявил Ринаг. Я сказал: — Он вас видел, вам и разбираться. Ринаг с искренним недоумением уставился на меня. — Дык не могу. Веришь, нет — а не могу. Прям дрожь берёт, когда думаю, что безоружного и беззащитного убить надо. Марулай согласно покачал головой, добавил: — Тем более, ты дохтур, пациентов терял и этого… потеряешь. Будто бы никогда муки не облегчивал, а? Гадёныш. Полнейшее отсутствие инициативы и мозгов, а всё туда же — командовать. Впрочем, все люди такие. Любят сваливать неприятную работу на других, да ещё и поплёвывать при этом — мол, чего ты мешкаешься, давай быстрей! Я склонился над полицейским. От него пахло давно не мытым телом, дрянной выпивкой и застарелым отчаянием, запашок которого прочно внедрился в каждого человека за последнюю пару месяцев. Я вытаскиваю из ножен кортик, переворачиваю мужчину на спину, зажимаю ему рот, из которого несёт гнильём. Рука становится мокрой. Лезвие кортика опускается на шею, прямо над адамовым яблоком. Я, надавливая, провожу черту — вторую улыбку. С некоторым сопротивлением кожа расходится, кровь бьёт фонтанчиком, как из свиньи, которую мясник не пришиб с первого раза и та носится по двору, расплёскивая себя на стены, землю и окрестную детвору, пришедшую поглазеть на работу хмурого матерящегося дядьки в фартуке. Полицейский хрипит, на мгновение приоткрывает глаза — через них стремительно вытекает душа. Моя одежда в красном, ладони в красном, лицо в красном. Я чувствую себя липким, как рукопожатие аристократа. Меня передёрнуло. Я разогнулся и произнёс: — Не хочу и не буду. Я слишком дорожу спокойным сном для такого. Надейтесь, что у него в голове помутится после удара. Ринаг сплюнул. — Воображение богатое. Эх ты, дохтур! — Я никого не держу. Вперёд, действуй. — Не… лучше мне без этого. Без надобности убивать не след, а то в райские кущи не попадёшь. Религия — часть культуры, сковывающей любые наши действия. Но иногда без неё человек становится зверем чересчур быстро. Провозившись в поисках верёвки, мы наконец обнаружили её на одной из верхних полок, рядом с мешковиной и крысиным дерьмом. Демоны знают, как крысы умудрялись туда попасть. Кое-как связали полицейского и разошлись снова. На этот раз поиски прошли удачнее, и каждый из нас заполнил едой и кое-какими нужными в хозяйстве вещами припасённые мешки. Мы встретились на импровизированном выходе — паре выломанных из стены досок. — Удачи вам. Она пригодится, поверьте, — сказал я. Ринаг многозначительно покачал головой. Что бы ни говорили о тупости бедных, у них мозги работают так, чтобы всегда и везде думать о том, как бы подольше прожить. Чистильщики пошли на риск, оставив в живых охранника склада. И потом — а может, уже сейчас — они будут в этом раскаиваться. Ночь продолжалась. На улице никого не было. Я шел во мраке, таща на плечах груз, позволявший мне протянуть ещё немного. Воздух полнился таинственными звуками, не имевшими определённого источника. Я мельком подумал, что похрустывание доносится от моих гремевших костей. Кто-то говорил о том, что от голода пухнут. Я же был похож на оживший скелет. Фонари не работали — правительство предпочитало экономить масло в условиях войны. Даже богачи от неё пострадали: подорожало электричество. Ну а бедные… бедные умирали от голода. Вот и получалось, что единственным надёжным источником еды можно было счесть только подворовывание из складов торговцев да военных закромов. Сначала войну никто не воспринял всерьёз. На Центральной площади глашатаи возвещали об угрозе отечеству, о патриотизме, о том, что каждый житель лордства обязан сделать что угодно ради победы. И тут же ненавязчиво вступала в действие вербовка: пара мускулистых мужчин скромно стояла около подмостков. К ним шли — ради защиты Девонуара, ради еды и какого-никакого, а будущего. Странное дело — выходило так, что лордам требовались простолюдины только тогда, когда речь заходила о налогах и пролитии крови за кусок земли, который считался домом. В остальных же случаях богатые плевать хотели на бедных. Патриотический подъём схлынул быстро. Умирать не хотелось никому, вот только их не спрашивали. Клеймили тех, кто задавался вопросом — нужна ли война? Их объявляли предателями родины, моральными уродами, общественно осуждали. И тогда беднягам не оставалось ничего иного, кроме как записаться в армию, спасаясь от позора. Тех же, кто упорствовал в своей ереси, провозглашали больными и посылали в строй без лишних разговоров. Удивительно, но смерть на войне была одинакова для патриотов и трусов. Только патриоты стремились заразить своим ядом других, зачастую дослуживаясь — если не получали по голове снарядом, мечом или пулей — до сержантов и младших лейтенантов. Они выказывали чудеса смелости, погибая за интересы других. И последними их словами были зачастую “За Девонуар”. Трусы же обыкновенно пытались молча не дать расползтись кишкам из вспоротого брюха. Или орали — пронзительно, оглушающе, — пока их не добивали свои или чужие. Война — беспощадный, отвратительный фарс, маскирующий себя под нечто возвышенное, давая безумцам гордую кличку защитников и спасителей. Она разлагает общество, подменяя понятия благоразумия и нежелания участвовать бесчестием и дезертирством. Бунт против короля закончился бы быстро, не вступи Арэлл в союз с парой соседних лордств. Всё-таки Девонуар не был промышленным или хозяйственным островом — так, торговым пунктом. Благодаря всеобщему помешательству недостатка в желающих принять участие в коллективном самоубийстве сначала не наблюдалось. Даже я там был — на правах полевого врача. Меня призвали, отвертеться я не смог. Война протекала нелепо. Сражались в основном в воздухе на цеппелинах. Основной задачей было сблизиться на максимальное расстояние и сцепиться для абордажа — подрыв баллонов с газом считался неэтичным. Недостатка в пациентах у меня не было. Уже потом, когда повстанцы начали проигрывать, любые разговоры об этике заглушались необходимостью. Мне удалось сбежать: после ранения я стал непригоден. Впрочем, это лечилось временем — перехвати меня вербовщики сейчас, я оказался бы на цеппелине быстрее, чем смог бы вякнуть “нет войне!”. Балаган будет длиться ещё долго. Десанты с цеппелинов высаживались на лордства достаточно регулярно, так что в Девонуаре был объявлен комендантский час и стреляли во всех, кто не носил военную форму. В тех, кто носил, тоже стреляли, но реже. Солдаты противника не дремлют! На стене у двери, ведущей в подъезд моего дома, висел агитационный плакат. Его пытались сорвать, так что от листа осталась примерно половина, на которой виднелись часть головы в каске и надпись “Жизнь за лордс…”. Рядом кто-то ножом нацарапал “Смерть Арэллу!”. Пустота и судорожно носящийся ветер захватили всё. Кто-то выстрелил в отдалении. Раскат грома — и тишина. Всюду тишина. Она впитывалась в душу, выедая её кислотой безразличия. В своей крошечной квартирке я запалил толстенный огарок свечи, поставил его на стол. Разложил на нём свою негустую добычу. Консервы, немного масла и хлеба, связка свечей. Этого хватит, чтобы протянуть ещё неделю. Я оглядел своё жилище. Кровать с грязным оборванным одеялом и тучей клопов, пара стульев, стол и ящик, в котором я хранил всё, что стоило хранения. Например, вилки. Вилки в наше время — ценность. Ещё была пара книг, заплесневелых и желтых от старости. Я уже улёгся спать и только перестал недовольно ворочаться от покусываний гнуса в постели, как в дверь постучали — два раза, на грани слышимости. Скорее, поскреблись. Выругавшись, я приглушенно крикнул: — Открыто! Зашли. Мальчонка лет семнадцати, довольно прилично одетый, встал у кровати. У него были красные от недосыпа глаза, осунувшееся лицо с выражением неуверенности и едва заметного презрения, исказилось в просящей гримасе. — Доктор. Помогите. Отец умирает. И даже сейчас презрение не ушло. Не ушло с молящим тоном, с молитвенно сложенными руками, с закушенной губой. Люди имеют привычку презирать тех, у кого есть надежда. Они с удовольствием смеются за спиной глупцов, которые хотят выжить, тогда как сами давно смирились со своей отложенной на время гибелью. Мне повезло — я вернулся с войны относительно невредимым. Чистильщики — Марулай и Ринаг — состояли на государственной службе и потому к призыву не годились. Остальные же испытывали постоянный давящий страх. Страх, что их выдернут из болота, в котором они захлёбываются, и закинут в топь, в которой просто-напросто нет дна. Я имел наглость мечтать о жизни вне засасывающей трясины. Такое не прощалось. — Сейчас комендантский час, никуда не пойду, — зевнув, сказал я. — Это в соседнем доме… пожалуйста… Паренёк действовал мне на нервы, и я уже обдумывал способы, как бы побыстрее спровадить его подальше, когда он прибавил: — У нас есть деньги. Немного. Это был аргумент, с котором нельзя поспорить. Я согласился. Мальчишка с семьёй жили в здании напротив. Даже странно, что я его никогда не видел. Мы поднялись по тёмной лестнице, в которой пахло мочой. В квартире пациента несло смесью жареного лука и грязных тел вперемешку с неописуемым ароматом скорого конца. Больной лежал на единственной кровати. Кроме него и нас имелись ещё жена умирающего, старуха, бормочущая что-то себе под нос с закрытыми глазами, и два ребёнка лет пяти, угадать пол которых не представлялось возможным из-за одинаковых обносок и слоя грязи на их лицах. Жена тут же накинулась на меня с вопросами, перемеженными со всхлипами и причитаниями. Она закатила форменную истерику, требуя от меня немедленно вылечить её мужа. Учитывая, что у меня и лекарств-то не было, всё, что я мог, — это пустить кровь пациенту, что я и сделал. Лучше от этого больному не стало. Он хрипло кашлял и стонал, у него была температура, которую сбивали мокрой тряпкой на лоб. Несмотря на испытываемые им муки, мужчина наслаждался своей ролью — ролью мученика. В минуты просветления он подзывал к себе жену, перестававшую на время вопить, и шептал ей какие-то наставления. Дети играли в тряпки, выполняющие роль кукол. Мне было скучно. Я ещё раз пустил кровь мужчине, и тот больше не говорил, провалившись в тяжелое забытье. Женщина перестала требовать от меня несбыточного и теперь тихо плакала. Мальчишка, приведший меня, смотрел в одну точку. Он теперь глава семьи. Единственным более-менее адекватным членом семьи была старуха. Она не прекращала сидеть в своём углу. Наслаждалась воспоминаниями. Настоящее кажется человеку отвратительным, а своё будущее он видит ещё худшим. И только в воспоминаниях, дистиллированных и прошедших тщательную проверку, он скрывается ото всех, в том числе и от себя. Самое плохое забывается, а умертвия мечтаний так и норовят дыхнуть в ухо, заставляя спину покрыться мурашками. Прошлое мертво, поэтому люди так обожают погружаться в него, подобно некрофилам, с ярой старательностью вновь и вновь вызывая в уме давно отыгранные сцены. Этакая душевная мастурбация, после которой невзгоды настоящего кажутся не такими скверными. Мёртвое не может навредить. Рот старухи приоткрылся, из него вытекла ниточка слюны. Какое событие она воскрешала в своей памяти? Свою молодость? Первую любовь? Рождение первенца? В очередной раз зевнув, я подумал, что теперь этой семье станет легче. Исчезнет лишний рот, требующий к тому же ухода за собой. Наверное, жестокая мысль. Что ж, нельзя жить в подобном мире и не очерстветь сердцем. Театр продолжался ещё с час, прежде чем мужчина изволил застонать в последний раз и наконец умереть. Я с чувством выполненного долга встал с пола и пошел к выходу. Женщина не сдвинулась с места — она продолжала реветь и только качалась из стороны в сторону. Меня нагнал её сын. У него была на удивление каменная рожа. Боялся заплакать. — Ваши деньги, — он протянул мне пять грошей, зеленоватых от ржавчины. Мальчишка, вероятно, рассчитывал на то, что я их не приму. — Благодарю, — кивнул я и взял деньги. На рынке на них много не взять, но отказываться было бы глупостью. Мы с ним были почти что соседями. Сложно представить ненависть сильнее ненависти человека к более удачливому соседу. От людей всегда стоит ждать какой-нибудь пакости, но соседи по этому вопросу обходили очень многих, совсем чуточку не дотягивая до родственников. На улице занимался рассвет. Я встал лицом к подымающемуся солнцу, потянулся и по привычке высказал пожелание скорейшей гибели лорду Арэллу и прочим выродкам, затеявшим военные игрища в цирке под названием жизнь. Даже народ, эта вечно аморфная масса, которой никто никогда не видел в глаза, но о которой так любят говорить все подряд, — даже народ протестует против такого существования. Но что народ! Народ не любит действовать, пусть себе дальше питается объедками. День начинался удачно. У меня была еда, были деньги, и я был жив. Большего сейчас не будет требовать даже самый придирчивый гурман.

На лордство Девонуар опускались запоздалые сумерки, накрывая летающий остров стыдливой фатой темноты. Солнце, красневшее пролитым вином, уже не слепило глаза. Бедняки готовились к сну — богатые ехали в притон, где улыбчивый хозяин с масленым взглядом и нервными руками, угодливо кивая плешивой головой, вытащит из кармана когда-то изящного, а ныне растянутого и запачканного в не отстирывающихся пятнах пиджака маленький пакетик с мево — наркотиком, дарующим бодрость и расположение духа. Хозяин прошепчет, оглядываясь по сторонам, что припас последнюю порцию специально для его милости, сдерёт втридорога, а потом, убедившись, что клиент поднялся наверх к уже ждущему его развлечению — симпатичной девушке или смазливому пареньку, — подойдёт к следующему гостю и скажет ровно то же самое, так же оборачиваясь на любой шорох и демонстративно грозя слабым, покрытым коричневым налётом кулаком расторопным слугам. Слуги белозубо ухмылялись, нисколько не обижаясь. Они знали, чем торгует их хозяин, а хозяин знал, что слуги знали. Да и богачи были в курсе, что с них требуют завышенную цену за мево. Всё это являлось частью никогда не надоедающей игры в конспирацию, в которую подчас играли и шеф полиции вкупе с самим лордом Арэллом. Иногда казалось, что от понимающих улыбок не вздохнуть свободно, — только втянешь в грудь побольше плотного густого воздуха, в котором ощущался аромат дорогих трав, как натыкаешься на оскал какого-нибудь холуя, уставившегося на тебя, будто на неземное чудо. И ты кашляешь, смеёшься — даже бить паршивца не хочется, до того его рожа кажется тебе умилительной и забавной. Глядя на тебя, слуга сам хохочет до упаду, пока его не остановит затрещиной и поручением хозяин, которого уже ждал в постели привезённый недавно мальчонка лет десяти, обученный и порочный похотливостью кошки в период течки. Ждал, ждёт и не дождётся — для хозяина работа важнее, а вот потом, под утро, и расслабиться можно. Сознание плывет, течёт по стенам притона, покрытым пушистыми разноцветными коврами, хочется остановиться, но потом мягкая волна топит мозг, погружая его в ванну из розового сиропа, и ты хохочешь, пляшешь и лапаешь шлюх, которым в голове тоже бьют наркотические пары. Шлюхи верещат. Ты теряешь себя — ползёшь по полу, а потом — узнаёшь, что это стена, валишься с грохотом, порождая взрывы нездорового, истеричного гогота. Озираешься — ты не в приватной комнате, но в общем зале, где собрались все, выманенные повальным безумием. Кто-то танцует. Председатель городского совета катается по полу, вереща что-то невразумительное. Выключается свет — от людей в темноте остаются только глаза — большие, болезненно блестящие глаза. Кто-то хватает тебя за брюки, карабкается по ним. В лицо бьёт винным духом, затуманенное сознание раздроблено на куски, думаешь, что ты сам карабкаешься по штанам, но голос сметает обломки помешательства — это председатель просит тебя присоединиться к нему. Ты ложишься и перекатываешься с боку на бок, и впрямь завороженный тем, как мир перекатывается с тобой, а где-то вдалеке слышится порыкивание казначея, требующего ещё мево. На тебя кто-то наступает, ты недовольно стонешь, а неведомый топотун орёт вверху. Врубается одна лампа — яркий после кромешной тьмы свет врезается в мозг, тот протестующе визжит. Ты приподнимаешься, тянешься к столику с напитками, чудом не сбитому, падаешь на кого-то и тут же отрубаешься. Хозяин притона кривит рот в предвкушении прибыли, почёсывается. Веселье продолжается долго, иногда до рассвета. Сей мерзкий гадюшник вспоминался с особенной теплотой сейчас, в холоде наступающей ночи. Бевалье плотнее укутался в плащ, ругаясь сквозь зубы на пробирающую до костей морось. Впрочем, его цель была близка. Слуга, стоявший у ворот и проклинавший свою участь вместе с отвратительной погодой, узнал советника и пропустил его. Дверь тоже открыли незамедлительно — старый дворецкий в красивом мундире и с великолепной осанкой тихо сообщил, что его светлость изволит отдыхать в спальне. Мазнув по старику отсутствующим взглядом, каким смотрят на мебель, Бевалье поднялся на второй этаж и по памяти добрался до покоев Арэлла. Характерные звуки, доносившиеся из опочивальни, говорили о том, что лорд был не один. Решительно распахнув дверь, Бевалье вошел внутрь. Лорд Арэлл действительно был не одинок. Компанию ему составляла довольно уродливая девица, которую он пользовал. Судя по тому, что девка с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться, её поймали на улице и привели к Арэллу, не спрашивая на то согласия. Бевалье покачал головой. И чего это лорда потянуло на простушек? Арэлл заметил советника, состроил недовольную гримасу. Лорд был одет до пояса, изящная, но смятая сорочка придавала его одутловатому лицу оттенок благородства. Впрочем, сорочка не могла исправить нос картошкой и жидкие сероватые волосы — и это в двадцать четыре года! Бевалье приготовился ждать: Арэлл не выглядел торопящимся. Однако лорд ценил своего слугу и потому, в пару мощных толчков закончив с девкой, дёргаными движениями поднявшись и буквально подбежав к советнику, протянул тому руку. — Бевалье! Советник осторожно пожал её. — Ваша светлость… штаны. Арэлл посмотрел вниз. — А, демоны Нижнего мира! Брюки лорда обнаружились возле большой, на вид уютной кровати. Натягивая их, Арэлл поинтересовался: — А с чего ты вообще сюда заявился? Ваша светлость, вы постоянно откладывали встречу с королевским сборщиком налогов. И, когда я вам напомнил в последний раз, вы заявили, что мы непременно должны посетить его сегодня. Как вы выразились — хоть из пропасти вас вытащить, если потребуется. — Разве? Впрочем, неважно. И что это на меня нашло? Ну да ладно, сказал, значит сделаю. Иначе какой из меня лорд? — Арэлл подмигнул. Потом, будто вспомнив про что-то, схватил с прикроватного столика какой-то предмет. Его суматошные порывистые жесты, словно не знающие, куда себя деть, пальцы подсказали Бевалье, что лорд принял мево. Неестественно сверкающие глаза подтвердили догадку. — Ну? Что за машинка! Он сунул вещь чуть ли не под нос советнику. Тот отстранился. Это был пистолет с одной необычной деталью — на его стволе ближе к курку взбухла уродливая металлическая опухоль. — И… что это? — Многозарядный пистолет. Может делать до шести выстрелов без перезарядки! — Арэлл лучился гордостью. — Это наша разработка. С таким и повоевать нормально можно! Бевалье кашлянул. — К счастью, нам не с кем воевать. — Слова труса! Лорд был молод. — Но удастся ли нам запустить массовое производство? У нас нет больших мастерских. Арэлл вздохнул, повертел пистолет в руках. — Ты прав, нет. А жаль, — он вновь оживился, — хочешь, покажу, как он работает? — С удовольствием, — произнёс Бевалье. Он видел, что лорду очень сильно продемонстрировать свою игрушку. А хороший советник — это зачастую угодливый советник. По крайней мере, живыми такие остаются дольше. Арэлл оглядел спальню в поисках того, что могло бы послужить мишенью. Его взгляд упал на съёжившуюся на кровати девку. — Спорим, что могу не глядя попасть в неё? — горячо спросил лорд. Не дожидаясь ответа, он отвёл руку с пистолетом назад. Рука дрожала, пистолет дёргался. Лорд нажал на курок — раз, другой, третий, пока не опустела обойма. Девка осталась жива — ещё при первом выстреле дуло смотрело поверх её головы. Визг рикошетов заставил Бевалье опасливо содрогнуться, но, к счастью, его и Арэлла не задело. — Демоны! — выругался лорд, обернувшись и увидев, что его мимолётная забава осталась жива. Его лицо исказилось яростью поражения. Он подошел к ней, замахнулся для удара. — Ваша светлость, думаю, если бы вы попали, она бы испачкала вам всю комнату. Так что вышло даже лучше. Лорд застыл с занесённой рукой. — А ты прав! Вот за что я тебя ценю. Он бросил бесполезный теперь пистолет на кровать. Бевалье склонил голову. Советник полагал, что было бы куда лучше, если бы лорд вообще не стрелял. В опочивальню ворвалась пара слуг, испуганных, с крепко зажатыми в руках палками. Они осмотрелись, но лорд, которого они в своих мыслях уже хоронили, стоял живым и невредимым. — Скоты! Это что, не спальня, а проходной двор? — Милорд, мы думали, на вас напали… — И только сейчас почесались, чтобы защитить меня? Да будь во мне шесть пуль, я бы раз десять успел подохнуть, пока вы там шевелились, — Арэлл напустился на слуг. Те, ожидая хорошей взбучки, понуро стояли с бесполезными дубинками, годными только на то, чтобы отходить по спинам саму прислугу. — Ваша светлость, встреча, — напомнил Бевалье. — Что за… ах, точно! Ладно, у меня нет времени на вас. Приберитесь здесь к моему возвращению. — Бросил напоследок Арэлл и, затянув ремень, вышел из спальни. Бевалье последовал за ним, а слуги, правильно уловив намёк, вытащили из постели заревевшую девку, которая чуть не отправилась к демонам в Нижний мир, и по-тихому вытолкали в заднюю дверь. Уже готовившийся пропустить кружечку-другую в компании поваров кучер вывел автомобиль из ангара. Он был раздражен, но кому было до этого дело? Бевалье и Арэлл сели на задние места, кучер устроился на переднем. Машина резво тронулась, поехала по улицам, освещаемым редкими фонарями, уже доверху заполненными маслом. Фары разгоняли темноту, в их лучах плясали частицы опускавшегося тумана. Узкие улочки не позволяли разгоняться как следует, но автомобиль ехал достаточно быстро, лишь однажды замедлившись, когда на его пути появился поздний прохожий. — Какого демона, Варт? — спросил лорд. — Идёт кто-то, милорд. Может, пьяный. Не объехать, — лаконичный ответ кучера заставил Арэлла выругаться. — Сбей его, да и всё. Расплодились, животные. Машина разогналась, послышался глухой звук удара, автомобиль подскочил на возникшей кочке — и двинулся дальше. Вынырнувшее здание королевского посольства было низким, приземистым. В нём не за что было зацепиться взгляду — скучная серая коробка, самый настоящий памятник практичности. Впрочем, если вспомнить, что король обустраивал посольство на свои деньги, можно легко догадаться, какую роль в практичном исполнении сыграла элементарная бережливость, если не сказать — скупость. Обученные слуги вынырнули неслышными призраками, предупредительно распахнули дверцы, согнувшись в поклонах. Визитёры вышли из машины. Становилось холоднее — первый признак вступающей в свои права осени. В посольстве их сопроводили прямо к кабинету казначея Верарда — изначально бедно обставленной комнатушке, которую владелец переделал на свой лад с изыском не страшившегося быть пойманным на воровстве. От напитков гости отказались, сразу же усевшись на внушительные кресла, сработанные из благородного тёмного дерева. Верард был обрюзглый мужчина с поплывшим от постоянного употребления алкоголя лицом, на котором едва виднелись крохотные поросячьи глазки. — Ваша светлость, — начал казначей, — рад, что вы нашли время посетить меня. В последний раз, если я не ошибаюсь, мы виделись на приёме у госпожи Неаннеты. — Возможно, — протянул Арэлл. Действие мево заканчивалось, и лорд уходил в себя, всё больше раздражаясь. — Это было несколько месяцев назад. И уже тогда я говорил вам, что нам необходимо обсудить процесс выплаты налогов королю Антонину. Видите ли, насколько мне известно, вы не платили ни гроша вот уже три года. Ваша светлость, я прекрасно понимаю ваше положение, но недавно мне пришло письмо с указанием немедленно… изъять надлежащую сумму. Более того, в письме указано, что со следующего года платежи будут повышены. Десять процентов, ваша светлость, — большие деньги! — И на что этому жирному борову, — на этих словах Верард пару раз кашлянул, причём довольно громко, — понадобились деньги? Прямо сейчас?! — Арэлл темнел лицом прямо на глазах. — Не могу знать, ваша светлость. Не нам, верным слугам его величества, думать о том, как король распорядится средствами. — Но я хочу знать. Может, эта тварь хочет построить ещё один дворец за мой счёт? Этому скоту палец в рот не клади, дай только оттяпать кусок побольше! И таких денег, что он просит, не найдётся во всём лордстве! На казначея было больно смотреть — так усердно он изображал приступы кашля, заглушая оскорбления короля, что, наконец, раскашлялся по-настоящему, после чего заговорил с заметной хрипотцой. — Кхм, я не соневаюсь в ваших, кхм, словах. Но, боюсь, его величество не внемлет им. В письме есть приписка касательно такого положения дел. Там, кхм, говорится о том, что деньги должны быть получены любой, кхм, ценой. Бевалье открыл было рот, чтобы предотвратить реакцию Арэлла на данное высказывание, но не успел. Лорд взвился, его воспалённое от недостатка сна, постоянного приёма мево и избытка вседозволенности сознание откликнулось на фразу единственно возможным способом. — Подонок угрожает мне? Угрожает потомственному лорду? Он в своём уме, этот сбрендивший ублюдок? Пусть только попробует вытащить из меня деньги! Верард обмяк. У него не оставалось ни сил, ни голоса на предупредительный кашель. — Вы понимаете, что, кхм, его величество не оставит, кхм, подобное… без ответа? Советник вздохнул. Он знал, что за этим последует. Арэлла не интересовало положение дел в собственном лордстве. Он плевал на экономику, на то, что без внешних поставок лордство не протянет и двух месяцев. Наверное, лорд рассчитывал на соседей — таких же сумасбродов и кретинов, как и он сам. Собственно, его больше интересовало другое — действительно ли улучшенные пистолеты способны дать преимущество в бою? — К демонам короля! Я объявляю ему войну! — Арэлл горделиво выпятил грудь, представляя, должно быть, как потом, десятилетия спустя, по его воспоминаниям напишет картину известный на всё королевство художник. Лорд выглядел жалко и противно, как слизняк, но только изрядно опьянённый слизняк, в котором бурлящим варевом сошлись мево и самолюбование. Верард сощурился. Посмотрел на Бевалье жалобным взглядом. И, с затухающей надеждой на то, что лорд на следующее утро забудет своё решение, сказал: — Да будет так.

Продолжаю заливать старые тексты. Этот небольшой рассказ состоит из четырёх частей. Дело было после второй чарки. Ринаг сидел, покрякивая от удовольствия, с красным лицом и мутными глазками, поглаживая встрёпанную пегую бороду, и рассуждал о том о сём. Сейчас его увлекла тема правды. — Вот ты, Марулай, как думаешь, есть ли на свете ложь? — Ну, наверное, — промямлил я, подозревая, что сукин сын устроил мне ловушку. Потом встрепенулся и добавил зачем-то, — конечно, есть! Ты мне тут не заливай! — Э! — Ринаг поднял кверху свой заскорузлый палец, указывая наверх. На всякий случай я туда поглядел. Грязный потолок с мутными разводами и кое-где отвалившейся штукатуркой остался таким же, каким я видел его раньше. — Вот скажи, если ты считаешь, что правда и ложь, они противоположны? — Конечно, — ему удалось меня заинтересовать. — Вот ты рассуди, правда без лжи быть может? А? Точно, может. А ложь без правды — она как-нибудь себя в ентом мире выражает? Да её б вообще не было! — Ну ты мыслитель! — восхитился я, с вожделением поглядывая на бутылку с самогонкой. Та была наполнена чуть ли не наполовину, и мне уже хотелось промочить успевшее покрыться горчащей пылью горло. —То-то и оно, — усмехнулся мой напарник, потянувшись к пустым кружкам. И тут словно демоны Нижнего мира меня за язык дёрнули— полез я с расспросами. — Ну-ка, а вот ответь. Знаешь господина Хавлиуса с Каменного переулку? — Как ентого ублюдка не знать-то. У него ж пруд рядом, в нём чуть ли не каждое утро девок утопших находят. Я чувствовал, что победа моя близка. — И как они там оказываются, а? — Вот будто сам не в курсе. Хватают его холуи баб зазевавшихся по вечерам да и относят к нему. А там он с ними уж позабавится, да и горло перережет, — Ринаг сплюнул под стол, да косо — ему на живот, этакий бочонок пивной, угодило. Я не выдержал, заржал. Ринаг зло покосился на меня, цыкнул зубом. — Ага! Значится, а ежели сказать, что енти бабы сами там топнут, то будет тебе ложь первостатейная! — я скорчил ехидную рожу, почувствовав, что мой собеседник в тупике. Но долго тот в раздумьях не был. — Ты сам-то, дурень, подумай башкой навозной своей! Вот ты придёшь к Хавлиусу, хватанёшь его за манерный пиджачок, повытрясешь мелочь из карманов да заявишь, мол, он убийца, душегуб. Что с тобой случится тогда? Тут уж пришла моя череда чесать затылок. — Ясно что. Побьют меня слуги, собак ещё спустят. Могут и пришибить ненароком. А то ещё в суд поволокут за клевету, во как. И чё? — Вот потому-то лжи и нет. Иначе б Хавлиуса посадили, не тебя. Есть только правда, а она шлюха ещё та. Знаешь, к чему шлюхи тянутся? — К деньгам, вестимо. Ринаг даже рукой по столу хлопнул, гордясь моей догадливостью. — От молодца! Понимаешь! — Да чё там понимать, если Марфа-уродка за три гроша ноги перед всяким раздвинет… — протянул я озадаченно. — Да не к тому я! — отмахнулся мой собеседник. — А к тому, что правда — шлюха, да ещё какая! Первосортная, симпатичная. Сиськи — во! Задница — во! И ву-у-умная… Потому только на богатеев и корячится. У кого деньги — тот и правду имеет, хе-хе. И посему Хавлиус прав, в пруду дуры всякие тонут. От любви несчастной, верно… Я заартачился. — А как же мы? Нам-то как жить? Ринаг печально хмыкнул, голову повесил. Чуть слезу не пустил, клянусь Нижним миром! — А никак. Это богатые живут, мы — существуем. И не отведать нам передка правды никак. Ну а нам что за печаль? Лишь бы не лезли всякие аристохраты енти, а уж мы найдём, как устроиться, — заключил он уже бодрее и разлил ещё по чарке. — За что пьём? — За то, чтобы хоть раз в жизни нам поиметь правду, — провозгласил я. — Эх, достойно! — согласился со мной Ринаг и осушил ёмкость. Я сунул в рот водянистый корешок самиу, начал жевать. Корешок был твёрдый, как камень. Зубы скорее расколешь, чем прожуёшь такой, но я попыток не оставлял: не зря мать в детстве говорила, что я упорный. Вон, даже до городского чистильщика дослужился. Работа мерзкая, но особливо не пыльная, а платили чуть больше, чем за торчание за станком круглыми сутками. Нашу трапезу прервал тонкий детский голос, похожий на девчоночий. Ворвался в наш дом, разлился там юной хрупкостью, шмякнулся о стены, упал да там и остался. — Дядь Рин, дядь Мар, там для вас работа есть. Полицейский сказал, чтоб пошевеливались, а то пожалеете, — мелкий оборвыш, словно нарочно в пыли вывалянный, чумазый, стоял в дверях. Его светлые волосы были покрыты застарелой грязью, а лохмотья жутко воняли. — А, енто ты, Рик, — сказал приветливо Ринаг. Мы паренька жаловали. — Так что ты там говорил? — Дядь, на площади Болтунов какой-то старик разорался. Мол, пора бы лорда Арэлла скинуть, а самим зажить в равенстве и достатке. Чо аристохраты все поголовно воры и кровопивцы, а народ сам ведает, как ему жить. Ну, его полицейский того… пристрелил, так-то. Ну, вам теперь там прибраться надо. Мой напарник тяжко вздохнул, покосился на самогонку, на тарелку с самиу. Выматерился и медленно поднялся. — Демоны с ними всеми, сволочами драными. Потопали, Марулай. — И чего их всё стреляют? Правильно говорят же. Как бы хорошо стало, не будь полицмейстеров, лордов да королей. Ух, как хорошо! — произнёс я, выходя с ним на улицу. Рик увязался за нами. — Ты бы это… потише, — Ринаг опасливо огляделся по сторонам. — Помнишь, что про правду тебе говорил? Вот это она самая. У них токмо. — Ну шлюха, и что? Перекупить всегда можно. Они на деньги падкие, — я бросил мальчишке грош. — Посторожь покуда здесь. Мало ли кто тута шастает. Оборванец кивнул, а Ринаг пошел запрягать в телегу нашу клячу, которую мы именовали Золотой. Цвет у неё и впрямь был бледно-жёлтый, не как у золота, а как у больного ветряной лихорадкой али у мочи после доброй пьянки. — Да где ж мы такие деньги возьмём, — донёсся до меня голос напарника. И впрямь, где? Лошадь упиралась. В сенях было тепло, уютно. В принципе, на улице тоже холода не ощущалось, но кто ж в здравом уме от какой-никакой, а кормёжки уйдёт? Наконец, с сопротивлением было покончено. Золотая заковыляла вперёд. Я устроился в телеге, улёгшись прямо в пахшее прелым сено. Ринаг был за возницу. Вынырнув из задворок, мы поехали по широкой улице, мощёной самым настоящим камнем. Даже гордость брала — у других лордов, говорят, такого не было. Разве что король мог позволить себе более-менее приличные дороги. Сам я, ясное дело, других лордств не видывал. С домов наружу выкидывались помои, у которых тут же начинали виться мухи и особливо голодные дети. Несло говном и мочой, разок я, высунувшись из телеги, заметил мужика, ссавшего в переулке на стену. Люди, ходившие пешком, были все поголовно бедные, оборванные. Те, у кого достатка хватало, покупали себе лошадь, а то и телегу, как у нас. У нас-то казенные были, но другие об этом не знали — я хоть приличным человеком себя чувствовал в сравнении с другими. Да и одежда у нас получше имелась, как-никак лордству служим. Выделялись безлошадные кареты аристохратии, именуемые одним мудрёным словом, но оно из головы выскочило. Эти кареты мчались, дороги не разбирая, — берегись, коли им попался на пути! От них исходил горячий пар, который и обжечь мог, ежели близко сильно подойдёшь. Говорили, техника особливая, а что за техника, никто не ведал. Ну да нам и не положено. И другим тоже, даже безродным богатеям. Только имеющим титул такие дозволялось иметь. Мы достигли площади Болтунов. Не, её нормальное имя — Центральная площадь, ведь она как раз находилась в самом центре лордства Девонуар, но прозвище Болтунья за ней не зря закрепилось. Вечно там выступали — мудрецы между собой спор водили, пророки разных вер, из других лордств добравшиеся, свою религию навязывали. И безумцы всякие, куда же без них. Как тот дохлый старик. Он, к слову, быстро обнаружился. Лежал на неровной поверхности — кое-какие камни наружу выпирали — а из дырки в голове кровь сочилась. Ну, то есть когда мы подошли, она уже перестала, но раньше сочилась, судя по огроменной луже. Его обходили — ввязываться никому не хотелось, а то ещё и пособником объявят да тоже в расход пустят. — Бери под мышки, я за ноги, и затаскивай, — скомандовал Ринаг. — Чё? С хрена лысого я должен в его мозгах пачкаться? — я был глубоко возмущён и даже руки на груди сложил в знак протеста. — Не ломайся, как целка. У нас ещё полбутылки самогона простаивают без дела. — Напомнил мне этот жирный скот. Мне пришлось согласиться с его доводами, и вместе мы затащили мертвяка на телегу. Золотая даже ухом не шевельнула — привыкла. Всхрапнула только от увеличившегося веса, когда мы залезли на облучок — я ж не псих, чтобы с покойником лежать! — Ну, тронули… Золотая послушно затрусила к ближайшим городским воротам. Нас там знали и пропустили без нелепых придирок типа «эй, да у вас тут труп сзади! А ну-ка, ребята, вяжите обнаглевших засранцев!». А поначалу попадало. По рёбрам, по голове даже — удары подкованных сапог уж больно болезненны. Хоть бы выслушали сперва, сволочи… За пару часов мы доехали до границы лордства. Выгрузили труп, подтащили его к забору. Полдень давно миновал, природа неспешно, но верно красилась в алый. Деревья шумели листвой, птички сладко пели — и мертвец со скорченной рожей. Всё удовольствие испортил, падаль! Я зло пнул старика. —Эй ты чего? — Ринаг покосился на меня. — Да так… тут красота, а он мёртвый… Мерзавец. — Это верно, — ничуть не удивившись, поддакнул толстяк. Вот за что его уважаю, так это за то, что завсегда может притвориться понимающим. — Ну что, кидаем? — Молитву бы надо. — А ты знаешь, какой он веры? — Да и хрен с его верой. Святая Нельянна, покровительница мёртвых, подхвати ветром сего несчастного, вознеси к себе в райские кущи… — забормотал Ринаг. Я покачал головой. И на кой ляд святой понадобится дохлый старик. Но говорить ничего не стал, пусть напарничек отведёт душу-то. Небось в храмы десяток лет не ходил, а тут вроде как повод для обращения есть. Закончив с формальностями, мы подняли на руках мертвеца и, ухнув, перекинули его через забор. Труп устремился вниз — в скрытую облаками бездну. Ринаг поглядел ему вслед, покачал головой. — И как мы только в небесах держимся… — Боги нас держат, как же ещё, — ответил я. — К демонам Нижнего мира богов! — внезапно разозлившись, крикнул толстяк. — Эй, ты чего? Смотри, как бы они за тобой не пришли. Ну, демоны то есть… — я испуганно вжал голову в плечи. — Да, погорячился. Только вот подумал — а если боги ни при чём? А дело всё в технике. Ну, как безлошадные кареты. Тоже паровые. Этак прислушаешься ночью, и чудится, что из-под земли что-то тихонько свистит, — шлёпнул губами Ринаг. — Помнишь, что ты мне про правду заливал? Не нашего ума енто дело. Пар, не пар. К нам правда не притопает, бедные мы для неё. А свистят… демоны и свистят. Заманивают. — Вот тут верно сказал, — с этими словами напарник стянул с себя портки и помочился прямо в пропасть. Хохотнул: — Пусть знают, скоты, как праведную душу совращать. Тут он погорячился. Ну, с праведной-то душой. Но спорить я не стал.

Грехом у кого считается мысль? У христиан? А это не христиане. Разговоры об этом ещё могут быть сочтены ересью, но не мысли.   > Не верится в людей, доживших до 40 лет без единого греха просто от страха и не думавших о белой обезьяне. Первые поколения, может, и думали. Но не делали. Последующие же подчинялись установленному порядку с куда  большей готовностью, ведь альтернативы не имелось.   > Чего же ради все это затевать тогда. Ради того, что называется порядком и мирной жизнью.   > И в конце ты это счастьем назвал? Не я назвал. Назвал тот, кто прожил всю свою жизнь в этом режиме. Подумай, что он видел до уничтожения Дыхания, а что — после? В мире ангелов — смех, улыбки и человеколюбие. В мире свободы — агония мира, дождь и пороки, которые человечеству не вытравить из себя никогда. Можно лишь... припорошить их. А насчёт не всегда справедливого наказания... ошибки в программе случаются у каждого.

Летний день заключает Город в объятия. Жаркий воздух застывает в нерешительности, раздумывая, стоит ли ему умчаться ветерком или замереть душным океаном. Щебет птиц приветствует проснувшееся солнце, которое щедро одаривает землю своим теплом; золотые копья лучей вспахивают почву наделов, благодарные крестьяне довольно жмурятся и восславляют милостивого Бога. Я иду по мостовой, сандалии пружинят, когда ступают по брусчатке. Она уже нагрелась, и скоро ходить по ней станет неприятно. Удобная туника не стесняет движений, её полы чуть-чуть не достают до идеально подогнанных камней. Тень стелется за мной, бледная и неуверенная. Я останавливаюсь, гляжу на неё и успокаивающе черчу рукой Святой Круг Вечности. Ты в безопасности, говорю я своей тени. Та молчит. Ей плохо в белоснежном лабиринте Города, ведь его дух подавляет любой намёк на тьму. Заставленные цветочными горшками окна домов приветливо смотрят на меня. Прохожие улыбаются, утирают пот со лбов. Упитанный торговец раскладывает свой лоток у переулка, около него стоит скукоженная старушка, несмотря на погоду закутанная в шаль, с платком на голове: ждёт, чтобы купить какую-то утварь. Выхожу на площадь. Бойкие купцы, расставив прилавки, которые создают запутанную сеть тупичков и тропок, отдыхают за чаем и фруктами — пережидают полуденный зной. Иногда они принимаются беззлобно переругиваться; каждая перепалка рождает взрывы смеха, заставляющие робких покупателей осматриваться в поисках источника звуков. Лавочники видят это, заливаются ещё громче, машут приветственно: подходи, не стесняйся! Тем, кто подходят, вручают пиалу с крепким чёрным чаем и вовлекают в спор. В конечном итоге, люди берут что-нибудь, как бы благодаря за угощение. Хитринка прищура торговцев подчёркивается мелкими морщинами у глаз. Величественные кроны деревьев, высаженных на специальных пятачках по краям площади, неподвижны; тронешь прохладный даже в самое пекло ствол, сядешь у корней, и клонит в сон, а редкие солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь густоту широких листьев, пляшут у тебя на лице. Кто-то, утомившись, дремлет под сенью величавого платана, не потревоженный базарным гамом. Площадь заканчивается, я сворачиваю на улочку, где высокие, но будто плоские дома пестрят разными оттенками красного. Невольно думается, и как здешние жители берегут зрение? Я оглядываюсь: мой спутник идёт по пятам, подобно безвольной тени. Его всегда бесстрастное лицо лишено возраста. Он словно бы выпадает из времени. Вышитая красным мантия развевается, хоть ветра по-прежнему нет. Телосложение идеальное, кудрявые длинные волосы красиво спадают на изящные плечи. Его шаги не слышны никому; спутник не крадётся, не прилагает ни малейшего усилия, чтобы остаться незамеченным. Тем не менее, на него не обращают внимания. Он замирает, неотрывно глядя на меня. Не моргая, не шевелясь. Даже когда он просто стоит, мантия колышется, и в этом звуке чудится благоговейный шёпот. Я пребываю в сомнениях, о чём сообщаю ему. Молчит. Не желает отвечать. Я отворачиваюсь, застываю и позволяю ворваться внутрь себя величественной атмосфере Города. Спирает дыхание. Иду дальше, выхожу на другую улицу. Там, над приземистыми зданиями, увитыми плющом и украшенными нехитрыми рисунками, высится шпиль Храма. Вид Обители Божьего Дыхания наполняет мысли уверенностью, и я ступаю дальше, двигаясь к своей цели. Префектура Святого Ролэма встречает меня умиротворённой тишиной. Едва слышные разговоры людей в фиолетовых с синим робах замолкают, когда я отворяю массивные ворота. Во взглядах читается жалость, и я понимаю, что они всё знают. Мне стыдно, и я готов рухнуть на колени, молить о снисхождении, ведь я, не оправдав ожиданий, всё-таки стараюсь изо всех сил. Чья-то рука дотрагивается до моего плеча. Я вздрагиваю, разворачиваюсь. Мой спутник качает головой: не время. Убирает ладонь, отходит на пару шагов. Я открываю рот, чтобы спросить, откуда он догадался о моих намерениях, но не произношу ни звука. Он не отлучается от меня ни миг с тех пор, как я окунулся в Божью купель. Я для него — открытая книга. Прохожу мимо покрытых резьбой колонн в цветочный сад с весело журчащим родником, у которого спят крошечные бабочки. При моём приближении они просыпаются, испуганно взметают крылышки, летят врассыпную. Яркий водопад цветов окружает меня, сбивает с толку. Через пару мгновений бабочки уже далеко, сидят на бутонах алых роз и жёлтых озорных одуванчиков: любое Божье создание приветствуется в Городе. Мраморные скульптуры, выполненные с любовью и мастерством истинно верующих, украшают коридор к келье префекта. Они не мешают движению: для каждой выделена специальная ниша, расписанная сценами Учения. Я останавливаюсь у одной: раскаивающийся человек распластан по земле, его лицо дышит ужасом и осознанием того, что натворил. История продолжается в рисунке. Напротив грешника находится ангел с длинным огненным мечом, его поза символизирует бесстрастие наказания. Серафим облачён в сияющий нагрудник. Я невольно гляжу на своего спутника: может быть, здесь он? Или то его родственник? Бывает ли у Божьих посланцев родня? Дверь у префекта старинная, потемневшая от времени. На ней множество царапин, потёртостей и других следов, оставленных, пусть и невольно, частыми гостями. Я стучусь в неё. Из кельи доносится покашливание. Кто-то возится внутри, потом раздаётся слабый голос, позволяющий войти. Сам префект стар: сухонький старичок с венчиком белых волос на голове, морщинами, бороздящими обвисшую кожу тут и там, две борозды на горле, очерчивающие острый кадык. Одет префект в коричневую помятую робу, его руки беспрестанно трясутся. Он спрашивает едва слышно: — Вы знаете, зачем вас вызвали? — Да, — так же тихо отвечаю я. Мучительный стыд вновь вгрызается в мои внутренности, не давая покоя натянутым нервам. — Он упорствует в своей ереси. Я боюсь, что мы можем опоздать. Сегодня утром он сбежал. Куда — неизвестно. Найдите его и попытайтесь вразумить. Он ведь совсем юн. Его испортил дурной пример в семье... Если мы не поможем ему, если вы не поможете ему, молодая душа покинет наш мир и низвергнется в бездну. Старичок молчит, глядит в узенькое окно — единственный источник света, так как огарки свечей на крепко сбитом столе не зажжены. Из окна видно, как два ребёнка — мальчик и девочка, лет пяти, — резвятся в саду с бабочками. Дети шумят, пугают эфемерных странниц, которые живут в нашем мире лишь сутки, почти ничего не требуют от окружающего их пира жизни и уходят затем на небеса, чтобы возродиться снова и снова... — Я непременно найду его, — говорю я. — Это мой долг. Префект смотрит за спину, его челюсть подрагивает, губы едва шевелятся, словно он шепчется с кем-то в уголке. Он совещается со своим спутником, которого не может видеть никто, кроме него самого, так же, как моего спутника могу видеть только я один. В этом честь и ответственность каждого. — Поторопитесь, — произносит он наконец. — Город велик, а скоро объявят приговор. Верните заблудшую овцу в стадо. Попробуйте начать с его кельи. У вас есть время до заката. И да поможет нам Бог. — И да поможет нам Бог, — эхом откликаюсь я, а в душе моей кричит мальчонка, почему-то десятилетний, лупит маленькими кулачками по стенкам, пытается сказать что-то важное. И от этого по телу разливается слабость, я безвольным мешком сижу на стуле, не в силах сдвинуться с места. В голове, ускоряясь до тошнотворного мелькания, возникают и летят картины из жизни, рассыпаются в безумном мраке, будто какой-то безумец забрался на высокую башню и швыряет во все стороны бесценные холсты, а я мечусь по земле, ловлю их и никак не поймаю; слёзы текут по щекам и спадают вниз хрустальными каплями... Меня приводит в чувство касание спутника. Кое-как успокаиваю дыхание, сердце стучит как бешеное. В глазах префекта чудится понимание. Я прощаюсь со стариком, выхожу из его кельи. Сзади кошкой ступает спутник, безмолвный и холодный. Но сквозь льдистое равнодушие пробивается сочувствие: я ощущаю это, как ощущаю свои пальцы на ногах. — И что теперь? — говорю я. — Проверим кельи и опросим других послушников, — отвечает спутник первый раз за день. Его вкрадчивый голос не низок и не высок, в нём нет особой силы, но отчего-то кажется, будто тело погружается в ванну с горячей водой, расслабляющей и снимающей усталость. Помещения, где живут воспитанники префектуры Святого Ролэма, я нахожу быстро: всё-таки я являюсь наставником этих молодых умов, пусть, как оказалось, и не самым прозорливым или умным. Моё появление замечают. Сразу же собирается стайка подростков. Они хотят поделиться со мной радостями и горестями, открытиями, которые каждый делает в течение юности. Но я серьёзен. Дети видят это и умолкают. Мне нелегко созерцать их увядающее веселье, но я должен заботиться обо всех своих учениках. — Я горд тем, что вы рады моим визитам, — говорю я. — но есть дело, не допускающее отлагательств. Один из вас покинул остальных. Вы знаете, где он может быть? Я не произношу имён, но дети догадываются и так. Переглядываются, молчат. Вперёд выступает юноша семнадцати лет, самый способный в прочтении и толковании Учения, самый быстрый в играх и самый сильный в борьбе на тренировочных матрацах — после ушедшего. — Святой отец, — в его словах слышна неподдельная скорбь. — в последнее время его чело омрачали думы, он стал замкнутым. Потом спорил с преподавателями, перестал общаться с нами. Болезнь ереси добралась до его ума. Я спрашивал его, чем могу помочь ему, надеясь, что он откроет сердце и выплеснет из него сомнения. Но он молчал. В последнее же время он уходил куда-то всё чаще, но всегда возвращался. Я ходил пару раз за ним, незамеченный, будто задумывал что-то недоброе, однако я надеялся, что пойму его. Это давало мне сил и убеждало продолжать следить. Сейчас же от него нет вестей уже второй день, но я думаю, что он в своём любимом месте: в Соборе Апостолов, что примыкает к Храму. Юноша останавливается, с мольбой глядит на меня. — Помогу ему, святой отец. Его ещё можно спасти… А мы скучаем, — вырывается у него. От волнения дитя даже переходит на низкую, не церковную речь. Я благодарю подопечных и прошу извинений за то, что не останусь с ними. Меня отпускают. Собор Апостолов встречает нас тишиной. Он находится в центре Города, сейчас самый разгар дня, но тут нет людей. Рядом, на лице, беспечный человеческий поток заполняет собой улицы и площади, здесь же царит пустота. Прохлада окутывает тело, мурашки бегут по коже, едва уловимый поначалу аромат воска усиливается, когда идёшь вглубь. Лепнина на стенах, полустёртые картины и двенадцать алтарей — по числу Великих Апостолов. Алтари богато украшены, золото безразлично отражает свет красочных витражей, где-то в глубине Собора прячется громада органа. Исписанный плафон покрыт хаотичными на первый взгляд рисунками. Стоит лишь присмотреться, и невольная дрожь заставляет отвести взгляд, ибо там изображены сцены Пришествия, Суда и Кары. Крохотные человеческие фигурки вздымают руки, пытаются спастись от того, Кто Видит Всё. И только ничтожная на фоне творящегося сумасшествия группа святых ждёт кротко, склонив головы в молитве. Безмолвие. Оно захватывает душу. Я останавливаюсь, не могу сдвинуться с места. Выполненные до мельчайших деталей скульптуры Апостолов взирают на меня каменными глазами. Холод. Он проникает внутрь. Туника не спасает. Я стою в тени, в проходе у скамей, и земной свет бессилен здесь, в царстве Бога. Безмолвие. Оно въедается под кожу, и я будто бы превращаюсь в статую, подобную тем, что уже обитают в Соборе. Холод. Безмолвие. И неподвижность. Я совсем забываю про спутника, и только его покашливание возвращает меня к жизни. По венам снова течёт кровь, в которой ещё плавают кусочки льда, глаза снова видят, а уши снова слышат. Но тут нечего слушать. Каменные плиты под ногами впитывают звуки, выплёскивают их, когда я шагаю по отполированному бесчисленным количеством ног полу. Отражаясь от стен, любой шорох рассеивается в воздухе. Высокие потолки теряются в полосах света и мрака. Гладкие колонны — столпы мира. Руки немеют от холода и безмолвия, правящих в Соборе. Меня окликают, когда я уже около выхода. Высокий мальчишеский голос, полный злого задора, ломает броню отчуждённого благочестия. Он спрашивает: — Ты пришёл за мной, святой отец? — Низкий диалект режет слух. — Да, дитя, — говорю я. Оборачиваюсь и вижу отрока в робе послушника. Он стоит, насупленный и упрямый. — Время для очередной проповеди, а? Здесь как раз та атмосфера, не думаешь ли? В Соборе жутко; вторгаясь в дом Бога или его прислужников в одиночку, рискуешь остаться там навсегда. Даже во время служб, проводимых тут, стоя в толпе, можно уловить недоброжелательность мёртвых праведников. — Глупо противиться воле Всевышнего. Ты бежишь от других, считаешь, будто можешь и хочешь что-то изменить, но в тебе горит разрушительный огонь бунтарства. И разрушает он только тебя. — Называешь это волей Бога? Стадо болванчиков, пляшущих под указку? Эти… слуги Божьи отняли у нас саму возможность выбора. Грозя наказанием каждый час, каждую минуту своего существования, они говорят нам, какие догмы соблюдать, что делать и как жить. Это хуже, чем рабство, которое было раньше. Мы лжём самим себе, обманываемся собственным благочестием, а в душе лишь боимся, боимся, боимся! Того, что они сочтут наши поступки грешными. И тогда нас отправят в ад. К каждому человеку, свободному изначально, лепят своего надзирателя, тщательно следящего, как бы ты не сказал или сделал что-нибудь не так! Это ты называешь свободной жизнью? Дитя не изменилось, думаю я горько. Оно не понимает. — Вспомни историю, привёдшую к такому положению вещей. Ты знаешь её, и всё же я прочту тебе Краткую Историю Искупления: «Издавна люди были подчинены лишь себе. Вело сие к войнам, смертоубийствам и болезням, кои посылались на Землю в надежде, что род человеческий одумается. Но люди по-прежнему воевали, по-прежнему сын шёл на отца, а брат на брата. Кровопролитные сражения шли каждый час, всё больше народов вовлекалось в огромную воронку греха и падения, что приводило к разложению души: проституция, рабство, убийства ради денег и положения в тогдашнем обществе приветствовались и считались признаком удовлетворения базовых инстинктов. И Бог, глядя с небес на непутёвых сыновей своих, изгнанных из Рая и возводящих теперь Ад, скорбел о том времени, когда человек возводил на престол качества, присущие разумному существу. И так проходили века, люди погружались в пучины разврата и грязи, пока наконец не грянула Война. Война затронула всех и каждого, принесла опустошение во все дома; оскал Тьмы отпечатался в душе человека накрепко. Тогда Господь, не в силах более видеть наше падение, сошёл на землю, исполнив предначертанный Суд. Лишь Апостолы, которые вели праведную жизнь и исполняли священные ритуалы, сумели дать понимание Богу, что человек не безнадёжен, иначе род людской в тот день прервался бы навеки. Небеса были красными от пыли и чёрными от пепла, почва дрожала, а моря и континенты менялись местами. Апостолам оказалось под силу выдержать весь гнев Божий. Однако, когда Бог остановил разрушения, Он увидел, что люди, точно дикие животные, едва выбравшись из трясины Конца Света, принимаются за старое, теряя последние остатки рассудка. И Он осознал, что людям нужны наставники. Всевышний собрал Апостолов и объявил, что теперь каждый должен проходить ритуал Божьей купели, который ограничит проявления зверя в душе человека. А в качестве залога Он оставил Своё дыхание на месте, где теперь возведён Храм. И только после того как все люди прошли ритуал, Господь счёл возможным вернуться обратно на небеса». Я останавливаюсь, пытаюсь отдышаться. — Тот, кто проходит ритуал купели, получает спутника, остающегося вместе с человеком на всю жизнь. Спутник следит за поведением подопечного, а если видит, что его душа окутывается Тьмой, то убивает грешника. Это не вопрос свободы, сын мой. Это вопрос человеческого самоконтроля. Юноша не кажется впечатлённым. — Они хотят от нас покорности. Но если бы у нас имелся выбор, то стали бы мы такими? Возводили бы нашим поработителям церкви, молились бы существу, которое готово было без колебаний уничтожить миллионы? Он краснеет, кричит: — И кто поручится за то, что ангелы действуют по указке Бога, а не дьявола? Они способы убивать невинных по своей прихоти, ты знаешь! Ты знаешь! Я вздрагиваю, невольно оглядываюсь на своего спутника. То, что говорит мальчик, — грех, грех, грех! Но спутник молчит, и в его лице я не читаю ни единой эмоции. А потом он отступает на шаг. — Я сумел присмирить своего надзирателя. Весь вопрос в том, смогут ли сделать подобное остальные? — Сомнений нет, он отступник. И его кара должна последовать незамедлительно. Я жду, но секунды текут, как вода сквозь пальцы. Ничего не происходит. Молодой грешник смеётся; здоровый хохот юности заставляет Апостолов бессильно хмуриться. Они мертвы, понимаю я, только что окончательно умерли; значит, должны появиться новые. А вдруг… — Бедные, беспомощные люди. Скованы цепью, которая вас в конце концов и удушит, — торжествует грешник. А я склоняю голову. Он поборол своего спутника, и никто другой не сможет причинить ему вред, ибо это — грех. Ангелы, приставленные к каждому, не дадут совершить насилие. Я поворачиваюсь к выходу. Медленно бреду, открываю дверь. В лицо бьёт свет, на улице кипит жизнь. До меня доносится крик: — Отец! Вспомни! Я вытираю пот со лба, недоумённо смотрю на влагу, блестящую на солнце. Так блестели её глаза, когда она говорила, что её спутник становится всё более и более пугающим. Я отмахивался; в голове не укладывалось, как ангел, средоточие святости, может пасть во тьму. И как-то раз она вздрогнула на полуслове и медленно сползла по стене на пол, приоткрыв в неверящем изумлении рот, будто бы бабочка, которую пронзили невидимой булавкой. Её глаза перестали блестеть. Наверное, ангелы тоже сходят с ума. — Я помню, сын. Всегда помню, — шепчу я. И выхожу, оставляя позади своего ребёнка и призрак молодой женщины, тянущей руки вверх, к оглохшему Богу. *** Идёт дождь. Я сижу, прислонившись к стене так, чтобы вода стекала по карнизу, не попадая на меня. На мне обноски, от которых дурно пахнет. Нужно идти, нужно спасаться от бесцеремонной воды и стылости, но я не шевелюсь. Стальное плоское небо нависает над останками Города. Не верится, что там может кто-то жить. Будь я Богом, я бы обитал в месте, где есть хоть какие-то цвета, кроме серого. Мысли путаются, расползаются толстыми гусеницами. Я приподнимаюсь и замечаю столбы дыма, подпирающие небеса. В последнее время зрение и слух всё чаще подводят; вот и теперь я почти не слышу шума низвергающейся воды. Впрочем, привыкнуть и к дыму, и к дождю несложно. Теперь часто стоит такая погода, а гореть в Городе всегда найдётся чему. На уговоры сына отречься от спутников не поддался никто. Это и не удивительно: едва ли нашёлся ещё один человек с подобной волей. Отчаявшись, юноша прокрался на церемонию окунания в купель и разрушил Божье Дыхание. Остановить его было бы равносильно насилию, а насилие каралось смертью. Его не пробовали даже задержать. Смотрели, как он подходит всё ближе к алтарю, и молились, чтобы спутник отправил грешника в ад. Я знаю это с чужих слов; тогда в Храме меня не было. Как только Божьего дыхания не стало, спутники исчезли. Раз — и нет чувства присутствия позади тебя, чувства, преследовавшего всю жизнь. Как будто лишился конечности. Некоторые сходили с ума и бросались на всех, оказавшихся поблизости. Теперь это никак не пресекалось. Потребовался целый десяток лет, чтобы человечество осознало, что оно свободно. От цепей, от крепких оков; от этики, морали — от всего, что составляет благородный дух. Маятник, столетиями придерживаемый цепкой ладонью, отпустили, и он помчался в другую сторону. С каждым днём люди открывают в себе новые способы грехопадения, казалось бы, уже позабытые за давностью лет. Церковь учредила организацию, название которой сохранилось в древних архивах, — Инквизицию. По всей Земле прорастают и сгнивают государства-однодневки, в которых ведётся самый жестокий режим, призванный ограничить человека в его зверствах, но вместо этого распаляющий сильнее. Мой сын исчез; тринадцатый Апостол исполнил свою роль и сгинул во мраке, подчинившем его. А я доживаю свой век на развалинах того, что было Городом. Теперь его заполнили бродяги, охочие до ценностей прежде святого места. Иногда во сне мне является убитая ангелом жена и стоит молча, без укора глядя на меня. Она знает: я сделал всё, что мог. И теперь лишь один вопрос бродит в моём сознании, всплывая на поверхность мыслей в дни, подобные этому: Неужели свободный человек — это всегда Зверь, а счастье — атрибут рабства, подчинения внешним силам?

Из того, что писал в последнее время. Оруэлл во все поля же. Господин лейтенант Конгрив из специальной бригады Отдела Военных Преступлений был изрядно пьян. — Вот в том-то и дело, в этом всё и дело! Смерть и вечность находятся на одной стороне зеркала, а жизнь — по другую! Эти философы, эти алхимики, веками рыскавшие в оккультной мути, ищущие рецепт философского камня, они так и не поняли. Впустить в себя вечность — это умереть. Дышать вечностью — дышать пеплом сжигаемых трупов; наблюдать за плачущими, за хнычущими призраками людей, ломающимися перед лицом бескрайней пустоши, где никто никого уже не ждёт. У вечности нет прошлого и будущего, в ней — вечное настоящее, вечное ожидание пули в голову, на которую нахлобучили мешок, чтобы кровь не расплескалась по стенам и мундирам. И в момент, когда падаешь, убитый, ты застываешь в призме отраженного времени, переживаешь то, что сделал или сделал бы. Твоё будущее приносится в жертву вечности, и плоды этого жертвоприношения пожинают другие, всегда другие. Безликие чиновники в серых пиджаках, не глядя подписывающие доносы и приказы не утилизацию. А ты, словно дикий абориген с затерянных в Океане островов, молишься Богу вечности, поднося ему заколотого агнца с матовыми белками глаз, в которых отражается твоё искаженное страхом и отвращением лицо. А по-другому нельзя. Никогда. Никак. Впрочем, я был не лучше. — Точно, — поддакнул я, уставившись на одиноко висящие часы; часы отсчитывали время, вися на стене. Стена была серая, с облупившимися чешуйками штукатурки. Кое-где виднелись остатки легкомысленных розовых обоев. Честно говоря, я был рад, что кто-то их сорвал, иначе пришлось бы заниматься этим самому. —…Мерзость, всюду мерзость. В людях, в вещах, в земле, в погоде. Слякоть души, заморозки эмоций. Свинцовые головы, в которые не пробиться радости. Где тут жизнь? Мы на той стороне, помяни мои слова. На стороне вечности, замершего движения и не оконченных слов. Мы на стороне смерти, а те, кто сбегают отсюда, — те живут, — бормотал Конгрив, обхватив голову руками. Я вздохнул, спросил: — По одной? — Да. Я разлил, лейтенант схватил стопку, жадно выпил. С громким стуком поставил на стол. — Знаешь, однажды был ордер на семью. Отец, мать, сын и две дочери. Нас было пятеро, слишком мало на такое количество. Ну, я тебе уже говорил, зачем вообще работают пять человек. Для одного — слишком большой стресс, слишком много смертей, а так… вроде бы не факт, что ты попал. Некоторые даже отворачивались, хотя техника безопасности такое запрещала. Мол, раз не вижу, значит, не факт, что именно я попаду. Он горько усмехнулся. — Взрослых решили убирать отдельно. Но вот когда пошли дети… мы отказались. Мы не могли, просто не могли… такое. Контролировавший тогда группу службист из Аппарата… как его там? …Марлуони просил нас. Если бы мы не выполнили разнарядку, то встали бы на место детей. Даже новенький врач, который свидетельствовал смерти, подпадал под наказание. Смешное у него имя было… не важно. Марлуони не был один из тех бесстрастных скотов, которые сидят за столом и пялятся в бумажки, пока приговор не приведён в исполнение. Он их жалел, но своя рубашка ближе к телу. Мы спорили, он умолял, чуть на коленях не ползал… потом перевёлся, ещё бы! Такое позор для канцеляриста — перед конвойным на коленях. Да и то, что он видел… Мы все это видели. Каждый отводил взгляд, молчал. И, как сейчас помню… Самая маленькая из девочек, лет девяти, дёргает за рукав кого-то из группы и говорит тоненьким голоском: «Дядя, не надо перечить. Делайте, что надо. Я хочу увидеть маму поскорее. Там, на небесах». Сказала это и стоит, красная, слёзы в фиалковых глазах. Фигурка хрупкая, двигалась, как марионетка. Марлуони сам ей мешок надевал. Надевает и шепчет что-то; побледнел страшно, чуть в обморок у стены не грохнулся, когда отходил на дрожащих ногах. А когда закончили, черкнул что-то в бумажках и из подвала бегом. А мы стоим, ждём: вдруг кто ещё живой? Врач щупает пульс — стандартная процедура, — вздрагивает. Молча встаёт, молча машет рукой. И мы тела в пакеты суём. Крошечные, игрушечные тельца, ручонки, как у куколки, холоднеющие и застывшие. Я поднялся и, пошатываясь, отошёл к окну. Всякий раз одно и то же: Конгрив приходил после исполнения разнарядки, напивался до чёртиков и рассказывал эту историю. Впрочем, ему нужно выговориться. Жаль, что единственным, кому он имел возможность это поведать, был я. У офицеров специальной бригады не было друзей, как не было и приятелей. Да и родственники не спешили распахивать объятия навстречу таким людям. А мне не повезло. Формально этой квартирой владели мы оба, но военные у Аппарата находились в приоритете, поэтому, подав заявку, Конгрив мог вышвырнуть меня отсюда буквально на улицу. И другого жилья я не найду; не те времена, не те нравы… Это если на меня не напишут донос или не схватят во время действия комендантского часа. Из окна открывался непритязательный вид: сумерки выпили из мира цвет. Идеально чистые пешеходные дорожки (наказание за загрязнение: пять лет рудников), одинокий уличный фонарь, старавшийся убить вокруг себя вездесущую мглу (наказание за порчу: расстрел), контейнеры с мусором (наказание за порчу, хищение баков и иные действия, не указанные в Правилах Аппарата: семь лет рудников), жухлые деревья, склонившие листву к запечатанной тротуаром земле, изнасилованное дымом вздымающихся заводских труб стальное небо и моросящий дождь, изливающий силы во тьму подкрадывавшейся ночи. — Я не помню, сколько я не мог заснуть после этого. Лежал, слушал шум падающей воды. Стоило закрыть глаза — и картина, отпечатанная на сетчатке, возникает передо мной. И теперь иногда снится. После той работы врач и Марлуони перевелись, а куда деться офицерам спец. бригады? Некуда. Мы только это и умеем. Даже военными назвать сложно: прошли общую подготовку, потом на пару курсов послали, и вот — лейтенант готов. Я закрыл глаза. Одно и то же. На протяжении уже пары лет. — Другим частям мы не нужны. Смеются: зачем нам мужчины, которые только в безоружных стрелять умеют? А уволиться… увольнение сейчас — военное преступление, ибо, как говорит Аппарат, «на время военных действий солдаты и офицеры считаются несущими воинскую службу в независимости от рода их текущей деятельности». А война… она как дождь в этом городе. Никогда не кончается. Мы вторгаемся на чьи-то территории, мы защищаемся, а в газетах пишут, что значительные успехи в области такой-то в скором времени позволят нам победить. Потом — пустота, ничего. Потом — пишут о другой области, которая лежит уже в нашей стране. И никаких данных, как бои перешли оттуда туда. Словно так было всегда. Я обыватель, которому не нужны проблемы с законом. Я не хочу, чтобы однажды в мою дверь постучали хмурые люди в полуфренчах. Я имею право на достойное существование… в рамках политики Аппарата. — Ещё по одной? — спросил я. — Да. Я вернулся за стол; выпили. Я закурил паршивую сигарету, в которой табак был заменён синтетической дрянью, похожей по запаху на жженый гудрон. Пепел падал в подставленную тарелку со сколом на месте незамысловатого рисунка. — Мне опротивел этот дом. Мне опротивела эта жизнь. Да и жизнь ли это: тараканья нора в центре тараканьего города, а в нём живут людишки с тараканьими мыслями? В конце концов, наша страна пребывает в замороженной вечности: никто не знает, что в соседнем городе. Никто не хочет этого знать. Довольствуются газетами и досужими вымыслами, а дополняют всё это сплетни. Только осторожно: вдруг придут и накажут? И тогда очередной безликий мерзавец Аппарата черкнёт строчку, лишающую человека всяких прав, и окажется тот на фронте или в печи. А может, на рудниках. Выбор невелик, — захохотал Конгрив вдруг, истерично повизгивая. — Невелик! Пожалуйста. Я не хочу проблем. Я хочу допить эту бутылку… она пуста?... а потом лечь спать. И наутро всё станет более-менее нормально. До следующей его разнарядки. Я ведь обыватель. Зачем мне знать всё это? Копаться в грязном белье Отдела Военных Преступлений… Молчи, прошу тебя! — Спать, — сказал я. — Пойдём спать. — Э, нет, дружок, — произнёс лейтенант и начал рыться в одежде. Потом извлёк из глубин мундира пистолет и грузно поднялся, — спать, говоришь… нет уж. Я тоже вскочил, замахал руками: — Откуда у тебя пистолет, идиот? — После исполнения приговора оружие отбирается и помещается в сейф. А ключи-то я и достал. — Он пьяно ухмыльнулся. Я отпрянул, наткнулся на стул, опёрся о стол. Стоявшее там мутное, в половину человеческого роста зеркало, на котором были пятна и подтёки неведомой дряни, зашаталось. Я придержал его дрожащей рукой. — Что, боишься уронить? — Бессмысленная улыбка Конгрива никак не желала проходить. Он поднёс пистолет к виску. — Конечно, нет так эффективно. Лучше бы в рот. Но зато эффектно, по-офицерски! Хлопнув дверью напоследок. — Не делай этого, — застонал я, глядя на своё отражение. — Этот мир увяз в смерти и вечности, как муха в смоле. Я хочу жить, мой трусливый Адам Конгрив. Спасибо тебе за то, что слушал все эти годы. Здорово помогало, правда. Хоть ты и двуличный, мелкий человек, таракан из тараканьего города, но ты спасал меня от себя. Но, увы, обыватели так привыкают… влачить цепи рутины на своих плечах… что не видят, как нужно поступить, чтобы закончился дождь. И мы все увидели солнце. — Ты же сумасшедший, чёртов сумасшедший! — И ты тоже, моё корявое, глупое отражение. Я поперхнулся словами, готовящимися вырваться у меня из глотки. — Это ты! Ты моё отражение! Передо мной зеркало, чёрт его дери! Офицер снова засмеялся: — Каким образом я, лейтенант Конгрив из специальной бригады Отдела Военных Преступлений, могу быть подобием мнительного мещанина Адама Конгрива? Это ты в зеркале, а вовсе не я. Это ты там, на стороне смерти, а я скоро буду далеко, где ни вечность, ни Аппарат не смогут достать меня! Потому что я буду жить. Отражение взвело курок.

Всё по той же причине. Там ведь тоже люд, смею уверить.  Может, немного испорченный tesonline'ом... Есть такая вещь на свете — интерпретация. Она говорит о возможности автора смотреть на задачу по-своему. Вероятно, кто-то понял её так и никак иначе.    Думаю, получилось бы скучнее, будь на конкурсе только переработки Путеводителя.

Тихо смеётся   Вот ведь как оно получилось...    Свои мысли я уже высказывал. От себя могу лишь предложить/порекомендовать выложить  эту работу на главную страницу сайта, где проводился конкурс. Там как раз жаловались, что не хватает активности.   P.S. Удивлён некоторой... неадекватностью реакции автора на результаты.

Благодарю. Теперь у меня есть кое-какой материал для дальнейшего изучения. Ошибку признаю. Сделать подобное проще, чем рассуждать о неточности истории как науки, верно? А знания мои, увы, не абсолютны. Кстати, раз главный герой — противник Испании и католической церкви, то он будет капером Англии или Франции? P.S. Запрос литературы остаётся неизменным.