Mr.Nobody

Я посмотрел на свою правую руку. Та слегка подрагивала, пальцы сотрясались мелкой дрожью. Я положил руку на стол, но это не помогло. Сжав ладонь в кулак, я перехватил взгляд собеседника, мгновение назад пристально изучавшего мою непослушную конечность. В карих глазах мужчины не читалось ничего, кроме сочувственного понимания. Ни проблеска насмешки. — Гарри, ты знаешь, почему я тебя вызвал. Короткостриженный блондин, сидящий напротив меня, сумел лишь чуть переменившейся позой и выражением лица показать свою полную неосведомлённость. Я внутренне позавидовал такому актёрскому мастерству. Впрочем, за те годы, что он прожил, иного ожидать и не стоило. — Сэр? — вопросительная интонация удалась ему особенно хорошо. — Не имею ни малейшего понятия, сэр. Я положил руку на досье, лежащее передо мной так, что находившемуся напротив меня мужчине были видны слова, напечатанные на обложке. Там было написано “Гарри Райт”. Надо отдать должное моему визитёру — он ничуть не изменился в лице, прочитав своё имя. — Сегодня ночью твой непосредственный начальник, Андриан Хилл, был найден мёртвым около двери в собственную ячейку. Причина смерти ещё устанавливается, но, похоже, что это был несчастный случай. Крайне неудачное падение, — последняя фраза была излишней. Гарри чуть склонил голову. — О, — произнёс он после недолгого молчания. — мне очень жаль. Мистер Хилл был выдающимся человеком и прекрасным руководителем. — Да, несомненно. — Я помедлил. — Третья смерть за полтора месяца. Во всех случаях непосредственным кандидатом на повышение являлся ты. Совпадение? Райт сцепил руки в замок, чуть склонившись ко мне. — Это намёк? Да, цепь трагических случайностей позволила мне продвинуться по службе, но я бы никогда… — на протяжении всей фразы его голос наполнялся умеренным, ни в коем случае не переходящим грань негодованием, — Никогда не стал бы совершать… такое. Поверьте, сэр, я ничуть не в восторге от подобных событий. Я откинулся в кресле. Левой рукой достал пачку сигарет, вытащил одну. Правая рука ещё немного тряслась, когда я послал импульс зажигалке. Глубоко затянувшись, я выпустил клуб дыма. — Сэр? Если позволите, я бы предпочёл, чтобы вы не курили при мне. Я не люблю запах табака. Ровный голос, ни следа раздражения. Не стоило и пытаться поймать его на таком. — Увы, я всё же продолжу. Но вернёмся к причине, по которой я вызвал тебя. Мне крайне не нравится, что сотрудники Отдела Контроля продолжают умирать один за другим, как мухи. Да, случайности выше нас, но не всегда дело заключается в одном лишь случае, не так ли? Блондин кивнул головой, пристально глядя мне в глаза. Никаких эмоций, полнейшее спокойствие и безмятежность. Рядом с ним я ощущал себя стопятидесятилетним младенцем. — Как вам угодно, сэр. Но я не властен над судьбой, поэтому могу лишь надеяться, что подобного больше не произойдёт. Мне не оставались ничего иного, кроме как выдохнуть очередное дымное облачко, постаравшись сделать из него кольцо. Искусство пускания колечек было для меня недоступной магией, в чём я лишний раз и убедился. Всматриваясь в получившееся убожество так, будто оно способено было поведать мне правду о смерти Адриана, я проронил: — Что ж, я тоже на это надеюсь. И буду пристально, очень пристально следить за обстановкой в дальнейшем, — хотя я и без того знал, почему умер Хилл, — А ты… ты заинтересовал меня. Я пригляжу за твоей работой. Секундная лёгкая улыбка мелькнула на лице Гарри. — Я польщён, сэр. Вы оказываете мне честь, сэр. Не мог на такое и рассчитывать. Сделав ещё одну затяжку, я перевёл взгляд на левое ухо блондина. Нехитрый приём, но действенный. Некоторые приходили в смущение, когда их собеседник вдруг начинал смотреть отрешенным взором словно сквозь них. На новоиспечённого руководителя аналитической группы это, впрочем, не оказало никакого действия. — Удачного дня, Гарри. Не смею задерживать. Райт поднялся из-за стола, слегка поклонился — скорее, обозначил кивок и, аккуратно поправив бежевый плащ, вышёл из моего кабинета. Звук его шагов, давно пропав из зоны слышимости, продолжал набатом стучать у меня в голове. Я докурил сигарету, бросил окурок в компактный дезинтегратор мусора, выполненный в виде старомодной позолоченной пепельницы, изображающей русалку, держащую в руках раковину. Короткая вспышка — и пепельница пуста. Закрыв глаза, я минуту посидел так. Голова чуть кружилась из-за первой сигареты за сегодня и постоянного недосыпа. Потом, встряхнувшись всем телом, я открыл досье и начал просматривать его с самого начала. “Гарри Райт, мужчина. Родился 10 июля 982 года Эры Вечной Жизни в городе Аллентаун. Блондин, средний рост, карие глаза. Отец…” Проклятье. Ему почти четыреста лет, и он только сейчас решил продвинуться по службе. Сидел себе тихо и незаметно, а теперь с чего-то вздумал стать “летуном”. Зачем? Почему? Да ещё и в самом Отделе Контроля… Четыреста лет. В два с лишним раза старше меня. И был до недавнего момента мелкой сошкой. Такие не останавливаются сами. Раз уж он решил рискнуть, то наверняка метит на моё место. И его от кресла начальника местного Отдела уже отделяет лишь пара людей. От перспектив становилось совсем безрадостно. Посмотрев на правую руку, я приглушённо выругался. Злосчастная конечность дрожала, и мне никак не удавалось утихомирить её. С трудом закрыв папку с биографией человека, только что побывавшего у меня в кабинете, я встал. Полумрак комнаты прекрасно сочетался с моим настроением. Шкафы с документами замерли тёмными призраками. Единственным источником освещения была лампа на столе, дававшая света ровно столько, чтобы комнату нельзя было назвать погружённой во мрак. Я нажал на кнопку в столе, включая верхний свет. Зря я пытался нагнетать обстановку. Этого парня такими фокусами не проймёшь. Я подошёл к стене, при моём приближении ставшей прозрачной. Солнце почти полностью скрылось за серыми облаками, густой туман не давал рассмотреть всё как следует. Временное окно позволяло различить лишь другие небоскрёбы — грандиозные сооружения из металла и преобразованного пластика, пиками устремлявшиеся в небо. Между величественными зданиями, по идее, должны были мелькать маленькими каплями мобили, но разглядеть их представлялось нереальным. Где-то вдалеке вырисовывался громадный силуэт чего-то поистине монументального. Даже белёсое одеяло мглы не могло полностью скрыть его — “Рассвет”. Величайшее достижение человечества со времён изобретения виталиса. Космический корабль, способный доставить человека к свету иных звёзд. Аллентаун — маленький городок по меркам Объединённой Земли, но близость космодрома и сопутствующих ему заводов делала его одним из важнейших мест на этой планете. Я прислонил переставшую дрожать ладонь к нечёткому контуру гиганта. Некоторым символам не требуется величественное название. Они являются вещью в себе. Убрав руку с пластика окна, я отвернулся, позволяя ему снова помутнеть, превращаясь в ничем не примечательную стену. У каждого в этом городе были свои обязанности. И мои заключались в том, чтобы люди в Аллентауне и на самом космодроме не увлекались, перемещаясь по вертикалям. Наручный хронометр пискнул, напоминая про время. Я мельком глянул его, достал из потайного кармана костюма небольшую баночку. Открыв её, я вытряхнул маленькие капсулки себе на ладонь. Всего семь штук. Скоро нужно будет брать новые. А тут ещё этот Райт. Я бы совсем не обрадовался, обнаружив одним прекрасным днём в одной из пилюль вместо виталиса яд. Проглотив одну таблетку, я убрал остальные, спрятал пластиковую коробочку вместе с её драгоценным содержимым. Сколько мороки у меня из-за этих крох… С виталиса началась Эра Вечной Жизни. Последствия долголетия стали проявляться очень быстро. Возникшее перенаселение затопило города, а невозможность продвинуться по службе — куда стремиться, если ты всё равно не сможешь подняться выше по рангу из-за бессмертных, не желающих уступать свои уютные кресла? — и невозможность решить проблему растущего голода побудили правительство Объединённой Земли выпустить один незначительный на первый взгляд закон — закон о вертикалях. Рабочие места разделялись на разные сектора. При уходе вышестоящего сотрудника служащий чином ниже автоматически получал занимаемую предшественником должность. В любом случае. За пару месяцев количество смертей от несчастных случаев превысило все мыслимые показатели. Это позволило частично решить проблему перенаселения, но участившиеся случаи открытого устранения заставили правительство сформировать отдельный орган для раскрытия подобных дел — Отдел Контроля. Впрочем, в нём самом подобные казусы были отнюдь не редкостью. Ближайшим примером мог послужить яркий взлёт недавнего мелкого клерка — Райт, ещё одна причина для головной боли. Будто иных недостаточно… Вертикали, а также ужесточение законов вплоть до смертной казни за малейшие проступки позволили хоть как-то регулировать численность населения. Однако все эти репрессии имели за собой ещё одну цель — в человеческом теле при смерти выделялся гормон, необходимый для производства виталиса. Я сел обратно в кресло, мельком просмотрел досье Райта ещё раз и, вздохнув, отложил его в сторону. Слегка надавил пальцами на закрытые веки, разминая глазные яблоки. Боль, сравнимая с болью от попавшей в глаз песчинки, и не думала прекращаться. Раздавшиеся рядом с дверью шаги возвестили о том, что кто-то подходил к моему кабинету. Кто-то аккуратно — на грани слышимости — поскрёб косяк, затем, набравшись смелости, постучал. Я помассировал виски, лениво гадая, что могло понадобиться визитёру. — Войдите! В распахнувшемся дверном проёме возник мой помощник. Растрёпанная причёска и запавшие глаза придавали ему нездоровый вид, а врождённая бледность вкупе с худощавостью выдавали сидевшую в нём смертельную болезнь. Впрочем, он был совершенно здоров, а о случаях смертельных заболеваний и вовсе не слышали уже почти два тысячелетия. — Сэр, отчёт, сэр. И у вас встреча с мистером Льюисом через полчаса, сэр. Вы просили напомнить, сэр. Если есть на свете вещи хуже, чем угроза моей жизни со стороны всяких выскочек, то именно они со мной и случились: плохая ситуация на подконтрольном участке и встреча с начальством. Зачастую эти ситуации ходят рука об руку. — Конечно, Перси. Спасибо. Я даже не пытался скрыть недовольства. Перси, немного постояв около стола, с робостью спросил: — Что-то ещё, сэр? Чаю или кофе, сэр? Я махнул рукой, показывая на дверь. — Нет, обойдусь. А теперь, если ты позволишь… — такой мерзкой интонации не ожидал я сам. — Простите, сэр. Ухожу сэр. — Первой реакцией человека, впервые встретившего моего помощника — конечно, после вопля “оно живое?!” — стала бы жалость. Такое забитое существо ещё поискать надо. Неудивительно, что он сумел убрать всех мешавших ему. На людей, подобных Перси, зачастую не обращаешь внимания. Он был прекрасным помощником. Более того, Перси, в отличие от “летунов”, предпочитавших взлетать по вертикали так быстро и высоко, насколько это вообще возможно, относился к “приспособленцам”. Те сидели на одном месте по несколько лет, привыкая к новой обстановке и присматриваясь к своей следующей жертве. Зато их работа отличалась такой аккуратностью, что комар носа не подточит. Почти все, кого Отдел Контроля ловил, были из “летунов”. В самом же Отделе сдавать своих вообще считалось моветоном — если они не слишком зарывались. Проклятый Райт. Два кресла до меня. Радовало только то, что “летуну” придётся прикончить Перси, чтобы добраться до меня. А мой секретарь, несмотря на кажущуюся робость, был далеко не прост. Какое счастье, что он ещё минимум года полтора не станет пытаться совершить что-то… неудобное для меня. По мере прочтения отчёта за последний месяц мне становилось всё хуже. Количество происшествий на строительной площадке увеличилось на двадцать процентов. И это были не стандартные “Дженкинс подавился кофе, запивая кусочек печенья” или “На голову парня из бригады номер семь упал кусок углепластика”. Умирали чины, опасно близкие к высоким. К запуску “Рассвета” число желающих получить награду за успешно проделанную работу стало зашкаливать. Под конец папки пошла откровенная мокруха, и я с отвращением захлопнул отчёт. О, мне ситуация была известна. Но получение такого яркого свидетельства отбивало всё желание продолжать чтение. Боясь за свои жизни, руководство, ответственное за возведение космолёта, прятало чертежи и другие разработки в надежде хотя бы так выиграть смертельную гонку. Без толку. Видные физики и инженеры постоянно пропадали, с ними происходили разнообразные досадные случайности. И так происходило всё время строительства. В итоге естественный отбор взял своё — к власти на площадке пришли самые хитрые, но не умные. Звездолёт, который человечество могло бы закончить ещё около тысячи лет, стоял, ветшая и ржавея. В его конструкцию вводились изменения, обновлялись некоторые части. Чертовски медленно, но упрямо люди занимались своим делом — не забывая о себе. А я должен был сдерживать их. Попытка заткнуть прорвавшую дамбу руками и то оказалась бы удачнее. Сейчас же дело пошло по нарастающей. И вот с этим я должен отчитываться перед Льюисом. Спрятав порочащие меня как начальника Отдела Контроля Аллентауна бумаги в стол, я вызвал пульт управления кабинетом. Пару минут спустя мне всё же удалось настроить местную антенну на приём. Никогда не любил механические штучки. Льюис предпочитал являться ко мне самолично, хотя и использовал только частичный перенос. У него не было времени на полную транспортировку, говорил он. Если порой у меня и появлялось желание задушить кого-нибудь собственными руками, так это начальника. Я закурил, ожидая, когда сигнал подтвердится и мужчина сумеет переместиться ко мне. Тонкие струйки дыма уходили к потолку, рассеиваясь, перед своеобразной смертью порождая причудливые образы. Раздавшийся совсем рядом от меня голос заставил меня невольно подскочить в кресле, чуть не выронив сигарету. — И этим вы занимаетесь на работе, Уотсон? Пялитесь в потолок? Сохранить лицо в такой ситуации не представлялось возможным. — Поверьте, мистер Льюис, это далеко не всё, чем мне приходится заниматься. — О, не сомневаюсь, — маленькие глазки толстяка напротив меня сощурились от удовольствия. Сквозь Чарльза Льюиса, генерального директора Отдела Контроля и одного из членов Парламента Объединённой Земли, вполне можно было разглядеть стену напротив. Частичный перенос, он такой. — Итак, начнём? — лысый боров даже не удосужился выслушать мой ответ, — как обстановка на объекте “Рассвет”? Я почувствовал, как мелкой дрожью затряслась моя рука. Только не здесь, только не сейчас… Ехидная улыбка Льюиза сводила меня с ума. — Как обычно. Люди суетятся, люди строят, люди ссорятся. Штатный режим, — бой ещё не был проигран, но всё шло именно к этому. Слишком большое преимущество у него было с самого начала. — Ссорятся? О, но ваша работа как раз и состоит в том, чтобы предотвращать. Предотвращать, — толстяк посмаковал это слово так, словно это было отличное блюдо, — проблемы. Меня всегда удивляло, что с современными возможностями Чарльз не исправил себе внешность. В отличие от моей неизлечимой болезни, убрать лишний вес и нарастить волосы было делом одного часа. Мне оставалось лишь теряться в догадках. Возможно, подобное отречение было признаком, по которому угадывался один из Парламента. Чисто теоретически высший орган власти Земли был выборным, но с установления Эры Вечной Жизни голосований не проводилось. А ещё в Парламенте ни разу не менялся состав. В безумной круговерти вертикалей это говорило о многом. — Стараемся изо всех сил. Наш Отдел хорошо работает в постоянно изменяющихся условиях, и нам удалось… Враньё с невинным лицом удавалось мне просто прекрасно. Но обмануть тысячелетнего интригана? Хотя, возможно, виновата моя рука. Мне пришлось спрятать её под стол, но это не помогло. — Двадцать процентов… — протянул Льюиз. Я поперхнулся на полуслове. — Двадцать. Проклятых. Процентов. В которые входят чистые убийства. И ни одного задержанного. Крыть было нечем. — Весь мир пристально следит за грядущими событиями, — почти ласково продолжал генеральный директор, — А вы… вы не справляетесь. Знаете, что случится, если уберут кого-нибудь из генерального отдела? Нынешние кретины “два плюс два” сосчитать не способны, а кто придёт на их место? — его голос повышался, — Или вам напомнить, что случилось около трёхсот лет назад в схожей ситуации? Я помотал головой. Мутная история со взрывом одного из участков из-за халатности работников. Её не освещали, но тогдашнему главе Отдела пришлось очень и очень несладко. Когда-то давно я пообещал себе, что пущу импульс в лоб, если проколюсь настолько. Иначе будет гораздо, гораздо хуже. Чарльз пошевелил пальцами, посмотрев на мою левую руку. Я опомнился, когда увидел почти прогоревшую сигарету. Торопливо затушив её и кинув в пепельницу, я перевёл взгляд обратно на Льюиса. — Щекотливая ситуация, Уотсон. Люди начинают разочаровываться в идее космических полётов. Лучше бы вам сделать всё как надо. Человечество не должно отвести восторженных взглядов от “Рассвета”. Но, если эти взгляды вдруг станут… иными, у нас всех появятся трудности. Внезапная мысль молнией проскользнула в моей голове, ошеломив настолько, что заставила беспокойную ладонь замереть на секунду. Генеральный директор… боялся. Вот так вот просто. Пытаясь скрыть этот факт от всех, в том числе и от себя. Если люди забудут про “Рассвет”, то куда они будут смотреть? На общество, в котором нужно постоянно оглядываться через плечо? На нехватку еды? На… правительство, допустившее такое? Парламент, эти кукловоды — что с ними станет? Этот вопрос заставил меня криво усмехнуться. Льюис не удивился столь резкой смене настроения. Или сумел скрыть это. — Помни, Стивен. Парламент наблюдает. Мы рассчитываем на этот корабль. Продолжая улыбаться, я ответил, глядя на то, как толстяк начал растворяться в воздухе. — Я запомню… Чарльз. Блаженный момент ответного выпада. Лицо генерального директора скривилось, когда я назвал его по имени. Самодовольные ублюдки и через тысячу лет остаются самодовольными ублюдками. Этого в них не изменить. Льюис исчез, оставив меня в гордом одиночестве. Руку слегка потряхивало, изредка по ней проскальзывали вспышки боли, но я был доволен собой. Мне всё же удалось нанести ответный удар — по правде говоря, ничтожный укол, но когда тебя громят в пух и прах, то начинаешь радоваться ничтожным победам. Невольно потянувшись к сигаретам, я остановил себя. Очистка крови от никотина была штукой болезненной, поэтому стоило притормозить. Вместо этого я закрыл лицо руками, давая отдых усталым глазам. В сущности, ничего плохого в вертикалях не было. Если, конечно, если ты не глава Отдела Контроля. Всего лишь адекватная реакция на приобретённое бессмертие, отличный способ регулирования населения. И всё равно слишком много людей. Вот тут и выходит на первый план “Рассвет”. Но до него ещё надо дожить… Наверное, прошло не меньше пяти минут, прежде чем я каким-то шестым чувством ощутил, что в кабинете находится кто-то посторонний. Перси стоял в дверях. Вид у него был такой, будто он прямо сейчас свалится в обморок. Мой помощник всегда выглядел запуганным, но не до такой степени. Сердце ёкнуло. Перси с трудом начал говорить, трясясь мелкой дрожью: — Я-я-я-я… не хотел говорить, по-пока ми-мистер Льюис был здесь. Он всё-всё-всё равно узнает, но… Я похолодел. У моего секретаря был вид смертника. — Купер мёртв. Найден убитым в своей квартире, с-сэр. Я обратился в камень, весь липкий от пота. Мысли замерли, в мозгу стучало “Боже”. Даже рука замерла, словно в предвкушении… — К-какой Купер? Т-тот самый? — я стал вторить Перси в заикании. — Д-да. Купер Картер, сэр. Сэр. Сэр. — помощника заклинило. …чтобы содрогнуться в приступе конвульсий. Боль в ней усилилась, став почти нестерпимой. Новости хуже придумать было нельзя. Даже весть о сердечных приступах, поголовно подкосивших всё руководство площадки, звучала бы не столь скверно. — Мы в дерьме. По уши в целом море дерьма, — я чуть не выронил пачку, доставая сигарету левой рукой. В груди ощущался целый пласт льда, в горле застрял комок. К дьяволу контроль никотина. Приговорённым к смерти всегда положена последняя сигарета.

Это и впрямь дневник — в худшем из его проявлений. Читай больше книг, авось поймёшь, что краткое и безописательное повествование интересно ровным счётом никому.

Мысли умирающего мира. Когда вы заходили сюда, то наверняка думали, что наткнётесь на полотно текста, пропитанное низкокачественным пафосом. Бессмысленность заголовка намекает, знаете ли. Что ж, такого тут нет. Зато есть пони. А для старичков могу порекомендовать ещё и это.

Антиутопия, душевные терзания и прочая плохо описанная скука. Мартин открыл глаза за мгновение до того, как давящую тишину прорезал пронзительный перезвон будильника. Звуки прорвали завесу, окутавшую комнату, наполнили её визжащей и дребезжащей жизнью, отразились от стен и помчались в дверной проём — на кухню. Мартин с невольным стоном хлопнул рукой по будильнику, затыкая его. Будильник счёл за лучшее утихнуть, ведь он несомненно обладал подобием разума, который подсказывал ему, что купить новые часы — дело достаточно нехлопотное, хотя и затратное. Прорвавшаяся завеса тишины начала возвращаться обратно, когда Мартин, окончательно прогнав её, принял в кровати сидячее положение. Мутным взором окинув крохотную комнатёнку, в которой он ютился уже не первое десятилетие, он посмотрел на разбудивший его будильник и вздрогнул. Равнодушный циферблат показывал “7:45”. Мартин опаздывал. Видимо, случайно завёл будильник на позднее время. Представив разъярённое лицо своего начальника — мистера Уильямса, его обвисшие щёки, трясущиеся при каждом крике, судорожно сжимающиеся и разжимающиеся ладони, похожие на гигантских пауков — Мартин вздрогнул и торопливо принялся одеваться, запутываясь в штанинах и разыскивая пропавший носок, который вообще не должен был теряться в таком маленьком помещении. Наконец, кое-как справившись с одеждой и вспомнив, что он даже не чистил зубы, не говоря уже о бритье, Мартин поплёлся на кухню, давая себе зарок не спешить, — пачкать костюм государственного служащего Великой Американской Республики он не посмел бы даже в кошмарах, что иногда захлёстывали его, когда денег переставало хватать на еду и он ложился спать голодным. На кухне Мартин сразу же направился к помутневшему от старости зеркалу, но остановился, невольно зачарованный: в шкафу со стеклянной дверцей хранилось его сокровище — то, что он оберегал и ценил, что досталось ему случайно. Он до сих пор благодарил случай за этот дар и просто не мог пройти мимо, не остановившись мимо бутылки превосходного довоенного бренди. Мартин даже представить не мог себе стоимости этого клада — и не пытался, он хотел оставить его себе. Прикоснуться к жизни до войны, до той разрухи, что пришла после — что может быть ценнее? С сожалением отворачиваясь — хотя, учитывая крохотность комнаты, становясь боком — от шкафа с его драгоценным содержимым, Мартин принялся бриться, разглядывая своё отражение в зеркале. У отражения был потрёпанный вид — редкие волосы не могли скрыть лысины, в почти бесцветных глазах не угадывалась та небесная синь, какая имелась там каких-то двадцать лет назад. Морщины, худоба и крупный нос, на кончике которого сейчас качалась капля, придавали Мартину несколько нелепый облик. Мартин надеялся, что вся его болезненная некрасивость связана лишь с освещением — одинокой лампочкой, висящей на проводе так низко, что Мартин иногда натыкался на неё. Для сорока трёх Мартин был вполне ничего — так он утешал себя. И бес, нашептывающий ему о неудачнике, на закате жизни живущем в крохотной квартирке на окраине города без жены и детей, но с работой, которая у многих вызывала отвращение, ненадолго умолкал. Задумавшись, Мартин случайно слишком сильно надавил на бритву и порезался. Приглушенно выругавшись, он наскоро закончил бритьё, умылся, кое-как унял кровь и вернулся в комнату за маской — вдруг обещали появление пыльных бурь сегодня? Телевизора у Мартина не было, так что полагаться ему приходилось лишь на себя. На улице всё было по-прежнему: развалины и пыль. Пыль и развалины. Редкие прохожие, которые ходили меж развалин, избегая пыли. И Мартин, спешащий на работу. Его провожали взглядами — порой презрительными, но чаще всего безразличными. Люди привыкли к униформе банковского служащего, тем более что Великая Американская Республика держалась только на том, что поставляли Государственные Банки. Новая правда жизни — и люди смирились. Если то, что ранее считалось чудовищным, становится нормой, становится тем, на чём держится общество — не должно ли это взрастить новую мораль, успешно заместившую старую, сметая остатки древних традиций и идеалов? Великая Американская Республика вела войну. Она её выиграла — по-другому и быть не могло. Те развалины, что есть у людей сейчас — у других нет и этого. Ура Великой Американской Республике — кричали телевизиры, вопило радио, настаивали плакаты! Она нашла выход! И Государственные Банки — это правильно! Старая мораль — старому миру. Люди верили. Государственные Банки постепенно становились нормой. Когда-то толпы, собираясь, громили их, приходилось содержать немалую охрану. Но это в прошлом, как в прошлом был старый мир. Быт разъедает мораль. Мартин едва успел. Знакомый силуэт Государственного Банка мелькнул перед глазами — и вот Мартин внутри, в месте, являющимся столпом современного государства. Кроме непосредственного начальника — мистера Уильямса, внутри был ещё Курьер, в задачу которого входили принятие Взносов и доставка их непосредственно в пункт назначения — ближайшую к Банку энергостанцию. Одну станцию могли обслуживать до пятнадцати Банков — Взносы были редки. Люди смирились, но новая мораль слишком медленно подтачивала их души, сокрушая прошлые устои. Мартин открыл дверь, ведущую к окошкам приёма, где находилось его рабочее место. В Банке было четыре окна, но лишь одно работало — смысла держать дополнительных сотрудников не было. Мартин уселся в своё кресло, окинул взглядом бумаги. Они были того сорта, когда, казалось бы, их давно пора выбросить. Но едва ты избавляешься от них, как сразу же приходит запрос сверху, причём именно на них. Мартин ничего против таких бумаг не имел — он на них рисовал, но не выбрасывал, так что проблем с ними не возникало. Он едва успел устроиться поудобнее, как из своего кабинета вышел мистер Уильямс с пачкой отчётов в руках. Уильямс бросил взгляд на настенные часы, показывавшие “9:32”, недовольно кивнул Мартину и швырнул документы тому на стол. — Закончишь к вечеру. К этому вечеру, понял? Их надо сдать до завтрашнего полудня. — Да, мистер Уильямс, — вообще-то, это была не забота Мартина. Но Уильямс же являлся его непосредственным начальником, а устраивать себе на работе ад Мартин не собирался. — Я всё сделаю. — Вот и ладно, — бросил Уильямс. Мартин глядел на начальника, с удивительной грацией передвигавшего свои тучные телеса, пока тот не скрылся в своём кабинете. Тогда Мартин придвинул бумаги Уильямса и занялся их изучением. Когда он, наконец, закончил с отчётами начальника и посмотрел на часы, те показывали “15:02”. Мартин почувствовал голод, таящийся до поры до времени, а потом бросающийся на внутренности, стоит лишь обратить на него внимание. Со вздохом он отнёс бумаги Уильямсу в кабинет, отличающийся роскошью по меркам нового мира, а потом, вернувшись к пункту приёма, к своему месту, обхватил голову руками. Он не успел взять ничего, чтобы перекусить, и теперь голод и скука постепенно брали верх в борьбе с Мартином. Чтобы отвлечься, он достал какую-то бумажку из кипы под своими ногами и начал чирикать на ней какие-то закорючки, в которых он и сам не видел смысла. Так он сидел ещё около часа, а потом входная дверь Банка распахнулась. Не уверенно, с одного толчка, как сюда входили служащие или ревизоры, но постепенно, со скрипом. Пришедшие явно не хотели сюда идти, но обстоятельства принуждали их к этому. Мартин привстал, глядя, как в Банк, постоянно озираясь, вошли двое — мужчина и женщина, которая держала в руках какой-то свёрток. Озираясь, они прошествовали к Мартину, так, словно он был зверем. Одеты они были в тряпьё, грязные лицо мужчины омрачалось гримасой внутренней боли, а женщина открыто плакала. Её слёзы, стекая, образовали две дорожки чистоты на фоне грязи остального лица. Мартин уверенно, но доброжелательно улыбнулся будущим клиентам и сказал: — Добрый день, господа. Вы хотите сделать Взнос? При этих словах мужчину передёрнуло, а женщина всхлипнула и, отрицающе помотав головой, прижала свёрток к себе. Мужчина успокаиваще похлопал её по руке, затем приобнял и стал шептать что-то утешительное. Потом отстранился и произнёс: — Моё имя — Билл Смит. Мы… мы… пришли сделать Взнос. На этих словах его лицо словно окаменело и более не выражало ничего. Робот, а не человек. Мартин обратил всё своё внимание на мужчину, чувствуя, что именно с ним будут проходить переговоры. — Что ж, господин Смит. Прошу избавить Взнос от пелёнок и поместить на весы. Мужчина чуть ли не силой отнял у женщины свёрток, развернул его и положил ребёнка на весы, которые были весами только по названию, но выполняли функцию общей диагностики Взноса. Мартин склонился над ними, записывая показатели. — Рост… вес… болезни… ага, интересно… Он поднял голову: — Думаю, двести сорок долларов вас устроят? Женщину словно ударили. С воплем она кулем сползла на пол, продолжая рыдать, что-то неразборчиво закричала. Мужчина тут же наклонился и успокаивающе что-то забормотал, утешая её. Потом Билл поднялся, увлекая с собой свою жену, и покачал головой. — Как минимум… триста… — он сглотнул, затем продолжил. — Нам очень нужны деньги. На этом моменте его голос надломился. Мартин с отстранённым любопытством наблюдал за Биллом. Он привык. Ко всему привыкаешь. На шум из своего кабинета вышёл Уильямс, но, увидев клиентов, тут же вернулся обратно. — Могу предложить двести восемьдесят. Мужчина медленно кивнул. — Да. Мы… я согласен. Мартин тут же подошёл к своему месту, достал из сейфа требуемую сумму и Акт для подтверждения законности Взноса. Взглянув на Билла, Мартин взял ещё и ручку, протянул к Биллу руку. — Свидетельство о рождении, пожалуйста. — Он чуть помедлил. — Мы не хотим связываться с украденными детьми. Билл подал необходимую бумагу. Мартин переписал данные, подшил свидетельство о рождении к Акту о Взносе и убрал документ в сейф. Затем он протянул Биллу наличные. Мужчина нехотя, несмотря на его слова о необходимости денег, принял деньги и, взяв жену за руку, направился к выходу. Чувствовалось, что ему не хотелось оставаться в Банке ни мгновения больше, чем он уже провёл там. Женщина же, наоборот, старалась лишнее мгновение провести рядом со своим ребёнком — последние секунды нормальной жизни, когда ещё думаешь, что всё можно отменить, что ты не настолько бессердечен, чтобы продать своё дитя. Мартин знал, что Билла Смита и его жену ждут большие перемены в отношениях. Ссоры, упрёки и разногласия… Он склонился над весами, чтобы забрать ребёнка, но замер, не касаясь его. Дитя улыбалось. Младенец улыбался миру, даря ему детскую невинную улыбку, своё маленькое счастье существования. Мартин побледнел. Обычно дети либо спали, либо плакали. Ни разу они не улыбались ему. Мартин их пугал. Но не этого ребёнка. Младенец смотрел на него своими пронзительными зелёными глазами и вдруг что-то пробормотал по-своему, рассмеявшись. Мартина словно током ударило. Руки начали дрожать. Не Взнос он увидел перед собой, но то, кем был сам, а до него многие поколения его предков — средоточие жизни, сокрытое в маленьком тельце, пока немощном, но готовым расцвести в этом мире. В душе Мартина что-то с треском лопнуло, барьер цинизма, безразличия, взращиваемый им уже много лет, дал трещину. Чувство сочувствия и что-то инстинктивное, первобытное в нём росло, и в момент, когда Мартин готов был, обняв ребёнка, прижать его к себе, спасти хоть каким-то образом дитя, Курьер, вызванный, должно быть, Уильямсом, небрежно взял младенца на руки. Ребёнок тут же прекратил улыбаться и недовольно закричал. Курьер, мужчина лет сорока в кожаной куртке и с улыбкой на губах, кивнув Мартину, пошёл к себе — паковать Взнос. Мартин остался стоять около весов. Великая Американская Республика победила. Но миру, в котором пришлось жить победителям, не хватало энергии. Все прошлые генераторы пришли в негодность. Американским учёным была поручена задача — найти новый источник. И они нашли его, ведь Америка — родина многих гениев. Человек — самый совершенный источник мощи нового мира. Но что может быть лучше в энергетическом смысле, чем младенец, этот бутон, готовый стать цветком? Детей ждала чудовищная участь, полная боли и страданий — ради американской нации, самой гуманной и продвинутой нации Земли. Люди протестовали, люди сопротивлялись. Люди смирились. Пропаганда и отчаяние сломили старые ценности. Не до конца — но скоро такое положение дел станет нормой. И люди будут рады своим великодушным правителям, давшим им свет и иные удобства. Ура Великой Американской Республике, где живут люди, чья смекалка в очередной раз победила природу! Конец дня для Мартина прошёл как в тумане. Даже голод отошёл на второй план — на первый вышла старая мораль, казалось бы, похороненная и забытая. Гуманно ли отдавать детей ради выработки энергии? Не превратились ли люди в чудовищ, паразитирующих на страданиях тех, кого должны оберегать? В своё время дебаты касательно гуманности энергостанций нового поколения велись во всех слоях общества, проводились опросы. Публично общество осуждало эти чудовищные меры, но анонимные голосования упорно подтверждали: никто так не дорог человеку, как он сам. Мартин мучился и пребывал в полнейшей растерянности, лишь усиливавшейся со временем. Дошло до того, что он не смог держать ручку, когда захотел порисовать, чтобы отвлечься от внутренних терзаний. Руки продолжали подрагивать, покрывались липким потом. Мартин мыл их, но липкость возвращалась, отчего-то ассоциируясь с кровью тех, кого он принимал в качестве Взноса. С трудом дождавшись окончания рабочего дня, Мартин дошёл до дома, поел, почему-то надеясь, что сомнения уйдут, убитые отупляющей сытостью, и начал было читать, но не смог сосредоточиться над книгой, в которой очередной американский герой повергал в прах силы, угрожавшие Американской Республике. Мартин, шатаясь по квартире, что было довольно трудно, учитывая её размер, пытался успокоить себя, но пробуждённые воспоминания не желали уходить, оставляя блаженную серость забытья. Он бесцельно вышагивал по спальне, с потерянным видом разглядывая грязные облупившиеся стены и потолок с отвалившейся штукатуркой. Наконец, он перешел на кухню, где сел на шатающийся табурет, закрыл лицо руками. Лица, многочисленные лица детей, они не уходили. В мозгу пульсировало: “Убийца! Убийца! Убийца!”. Когда он перешёл от обычного тупого молчания толпы, не желавшей думать, к поддержке системы? Где живут твари, выедающие душу, оставляя вместо неё дыру, принимавшую всё, как есть? Судорожно вздохнув, он открыл глаза, до этого зажмуренные, и отсутствующим взглядом мазнул по кухне. Грязь, в которой он жил, словно червяк, прогрызший гнилое яблоко, облепила его, словно в надежде поглотить, сделать частью себя физически, как давно сделала это морально. Огрызок гордости раненой крысой заметался в этом облаке нечистот, но безуспешно. Мартин не заметил, как прокусил себе губу. Солёный привкус на губах заставил его частично прийти в себя. Он впервые взглянул на себя — как порой глядел на него бес, шепчущий ему на ухо о ничтожности Мартина. Одинокий, никому не нужный человек, сидящий в захламлённой комнатушке, осознал, что этот бес — он сам. Молодой, полный сил и желания изменить мир, сделать его… лучше? Пустота. Без стремлений, без инициативы. Выжравшая изнутри всё и требующая ещё. Мартин почувствовал, что не он один такой. Никто в этом мире не являлся больше человеком. Призраки в вихре притворства, мимолётные видения. “Кто ты?” — прошептала пустота. “Никто. Я никто. Мираж в мире чудовищ, считающих себя людьми.” — безучастно ответил ей Мартин. “Ты тот, в ком проснулись старые убеждения. Отринь их, прими пепел новой морали, имя которой — я.” — пустота на мгновение отобразила в себе негатив президента, который выпустил закон об учреждении Государственных Банков и энергостанций. С украденным у Мартина ехидством она пошевелила песок и грязь, ставшие сутью нового человека. “Я помогу. Вкус старой жизни вернёт тебя в сегодняшнюю.” — пустота скрылась в уголках сознания Мартина. Мужчина встал. На окоченевших, плохо сгибающихся ногах подошёл к шкафу, где хранилась бутылка с бренди, достал её. Медленно открыл. Волшебный запах, чем-то неощутимо напоминавший солнце, поплыл по комнате. Мартин глубоко вдохнул, вбирая в себя этот запах. Со слегка кружащейся головой он наполнил первую попавшуюся чашку бренди, пригубил его. Первый глоток обжог горло, Мартин закашлялся. Но тут же пришедшее тепло медленно поползло откуда-то из живота, смывая сомнения, страхи и тревоги затянувшегося дня. Мысли очистились, голова окуталась приятной мутью, забравшей все воспоминания. Образ улыбающегося ребёнка потускнел, смазался и исчез. Послевкусие пришло, мягко обволакивая его нёбо, даруя ощущение блаженства. Медленно, растягивая удовольствия, допив бренди, он убрал бутылку обратно, потом чуть пошатывающейся походкой пошёл в спальню, где завёл будильник пораньше — мистер Уильямс не любил опаздывающих — и с улыбкой человека, у которого совесть была чиста, словно у младенца, сел читать историю Одного Американского Героя.

> исчез зной, сменившийся прохладой, столь долгожданной всеми не- кошками Тут лучше поменять на "столь долгожданной для всех меров и людей".   > да и кошками тоже, которые уже устали от такой жары и молили Азуру "И некоторых хаджитов, уставших от изнуряющей жары пылавшего светила, моливших..."   > На пустынные земли сахара Лучше добавить "страны" перед "сахара".   >  умело амортизировала удар Куча сена не может быть "умелой". И, пожалуй, вместо "чистой" можно было бы сказать "свежей", не прелой и слежавшейся. Ведь это ты имел в виду?   >  научиться Научится. Без "ь"   > переоценивать противника А зачем его переоценивать? Может, "воспринимать их всерьёз"?   >  и белая кошачья рука На одном сайте, имя-которого-нельзя-называть, уже указывали на этот странный оборот.   > зашевелил Лучше "расшевелил" или "подогрел".   > - Затянешься?- один из каджитов-наркоманов протянул дрожащей рукой трубку Альтиббу. Кажется, он здесь был самым постоянным потребителем сахара и всех его форм, и они с Сутаем пресекались довольно часто. Это предложение кажется мне слегка... неуместным. Вряд ли наркоманы так просто отдают часть своего наркотика другим. "Кажется" в начале второго предложения указывает на неуверенность, но потом идёт довольно точное описание их встреч. И у меня отчего-то сложилось впечатление, что Сутай редко виделся с писцом. Так каким образом они с левым наркоманом часто пересекались?   Добавить нечего. Хорошая работа, ждём продолжения. 

> Например когда я в детстве спускался к бабушке в подвал, там пахло сырым, тяжелым воздухом, а не определенным запахом.     Это застоявшийся воздух. И, поверь, запах сырости там присутствовал. Сырой запах — а как чувствуется запах, приготовленный на огне?   > Пролежал без сознания определенное время, когда спишь например тебе не хочется кушать или пить, и вообще затраты организма уменшаются. Борода расти не перестала, но организм в спячку впал. Ясно...   > Ну это видать небыло к чему прикопаться. Если "прикопаться" значит помочь автору сделать его труд чуть лучше, то да.     > А языком обнаружить нельзя? Просто человек только очнулся и так же как он обнаружил зашитую рану так позже и недостачу зубов. Не понимать, что же ты хотел сказать.     > Можна ходить медленным шагом или быстрым шагом. Одним гигантским шагом он вышел из камеры...   > Критика это хорошо Критика — это прекрасно. Она помогает автору развиваться.   > но хочется что то написать, напишите хороший комент, и скажите что у автора все получилось прерасно. А это не критика. Это похвала, которая может улучшить настроение автора, но не способствует его росту.   > Что я собственно и зделал Молодец.   Я искренне не понимаю, откуда берутся такие защитники. Автор принял к сведению, ведь он понимает, что всё высказанное — IMHO. Но всегда найдутся такие... которым важно отчего-то отстоять то, что, собственно, и отстаивать не нужно. Последний совет автору: удали эту... переписку. Всё равно она более не имеет особого смысла после исправлений.

Немного правок.   >  и снова зажмурил, чтобы хоть что-нибудь разглядеть вокруг Советую перечитать и попытаться представить, как это выглядит.   >  висит тяжелый сырой запах. Запах сырости?   >  Короткая чёрная борода превратилась в пыльный колтун до груди – видимо, он обретается здесь не один день. Надо же, и не умер от истощения. Его ведь никто не кормил?    >  В полуосвещаемом факелами коридоре Полуосвещённом лучше. Или "едва освещенном".   >  обнаружил, что во рту не хватает зубов Он со стороны на себя смотрел? Такое обычно языком прощупывается. Или по боли от выбитых зубов угадывается.   > медленным шагом Один раз шагнул?   Для главы это возмутительно маленький объём текста. Для начала главы — вполне нормальный. И ещё — Халбьорн — восхитительный стоик. Обнаружить себя в тюрьме по ложному обвинению, жестоко избитым и без пары зубов, на грани истощения — и ни разу не выругаться, более того, излагать мысли так прилично? Я думал, он варвар и т.д. Или у меня опять идут ассоциации с Конаном?

Текст напомнил многочисленные вступления из книг про Конана-варвара. Этакое мужское фэнтези. Я не совсем представляю, как альтмер после многочисленных повреждений всё-таки сумел воткнуть в бок норду кинжал, ну да ладно. Да и пьяницы обычно не захватывают заложников из-за таких пустяков. В общем, немного стоит раскрыть характер эльфа.   Автор, в своём вступлении ты показал читателям неплохую завязку, искренне надеюсь, что дальше качество написанного не провалится.   P.S. Я бы посоветовал тебе, дорогой автор, придумать свою вселенную и дальше писать на Самиздате или ещё где. Можно даже здесь. Своё — оно как-то позанимательнее, верно?

Ёмко, кратко, чётко.

Понял. 

Поправил. > Переходи на секс А лучше не пиши, хех.

Собственно, вторая часть. Буду рад, если укажут на ошибки. Да-да, многобукв, не осилил. Осторожно!!! Легкоё гуро! Осторожно!!! В застенках Виндхельма можно было найти многое: устоявшийся запах немытых тел, сверкающие инструменты, служащие истине в понимании жестокого мира гражданской войны, нечистоты в камерах с обитателями. Чего там не было — так это крови, несмотря на все представления обывателей. Её убирали, ведь палачи в массе своей — удивительно брезгливые в повседневности люди. Оставлять место работы грязным считалось непрофессиональным. В пыточной находилось четверо человек, отчего она казалась немного тесноватой. Впрочем, стояли только трое — четвёртый был на стене, подвешенный цепями. Статный рыжеволосый мужчина средних лет потянулся, едва не достав руками до потолка. — Долго ждать ещё, Галмар? Могу поспорить, я бы выбил признание из него так же быстро, как и палач! — Ульфрик, ты слишком торопишься. Ты всегда слишком торопишься. — Ответивший ему, может, и не казался таким представительным, как его собеседник. Но в глазах у него скрывалась жесткость человека, хорошо знавшего цену себе. Единственное же, что мелькало в глазах у Ульфрика, когда он смотрел на пленника, — детское любопытство, заставляющее ребёнка отрывать крылышки бабочкам и таскать кошек за хвост. Третий норд, бывший в камере, — маг Торальф — внутренне скривился. Насколько всё было бы проще, обладай Галмар Голосом! Но древние обычаи, навязывающие королей… Галмар обладал всеми качествами лидера, но ему суждено было оставаться в тени Ульфрика. Потому что Талос с чего-то решил, что Ульфрик лучше распорядится даром драконов. Увы, помимо голоса и харизмы Буревестнику пригодился бы ум. В паре Галмар-Ульфрик им обладал лишь Каменный Кулак. Ульфрик сплюнул и подошёл к предполагаемому шпиону. Резко, вкладывая в удар всю силу, он ударил предателя по животу, затем перешёл на лицо. — Говори, что тебе пообещала Империя? Почему ты предал нас?! Говори! Последний удар пришёлся под дых. Скованный мужчина судорожно извивался и пытался поймать лёгкими, истерзанными спазмами, хоть немного душного воздуха подземелий. — Я же сказал, Ульфрик, так ты ничего не добьёшься. — Спокойно произнёс Галмар. Он не попытался остановить лидера Братьев. Тот всё равно сделал бы всё по-своему. —Сказал, — с раздражением отозвался Ульфрик. Он заскучал. Но потом, вспомнив, что в камере есть ещё один участник, до сего момента не проявлявший себя, обратился у Торальфу. — Кто этот человек? И вообще, — до него дошло, что он даже не знает, где его схватили. — Как его поймали. — Ваше Величество, — с удовольствием разминая спину в поклоне, ответил Торальф. — Этот норд по имени Ригмор — помощник конюха на общих конюшнях Виндхельма. Сегодня ночью он пытался прокрасться мимо постов внутренней охраны за пределы городских стен города. При себе у него было письмо, — на этих словах маг вытащил из внутреннего кармана бумажку и подал её главе Братьев. — К сожалению, оно оказалось зашифровано и на первый взгляд представляет собой обычное послание. Но зачем бы невиновному человеку выходить ночью с письмом? Ульфрик повертел бумагу у себя в руках. Затем передал её Галмару, который тут же отдал её обратно магу — Каменный Кулак уже видел его. А Буревестник не умел читать. — Единственный вопрос, — продолжил Торальф, — кому он служит? Из послания неясно, Империя или Доминион это. Ригмор стал судорожно кашлять, сплёвывая на каменный пол кровавую слюну. Немного придя в себя, он слабым голосом сказал: — Никому я не служу… письмо для моей матери… а гонцу хотел передать, чтобы… — Очередной приступ кашля прервал его. — чтобы жена не узнала. Они терпеть друг друга не могут. Слабая улыбка скользнула по окровавленным губам помощника конюха. Галмар с непроницаемым лицом стоял, никак не отреагировав на это заявление внешне. Но он понял, что конюх скорее всего не врёт. А ещё он осознал, что выпускать Ригмора отсюда нельзя. Нельзя, чтобы люди узнали, как на самом деле работает дознание Братьев Бури. — Что ж, сам он не сознается, — бодро произнёс Ульфрик, затем, помрачнев, заявил: — Где же палач, да заберёт его Обливион?! Как по волшебству, в коридоре послышался какой-то шум. Дверь открылась, впуская упитанного мужчину с маской на голове. Снаружи осталось два стражника, охранявших вход. Ульфрик обрадованно улыбнулся, Галмар равнодушно кивнул вошедшему, а Торальф, казалось, даже не заметил, что в помещении появился кто-то ещё. Палач осмотрелся и, вздохнув, негромко вымолвил: — Сложно работать в такой обстановке, чересчур тесно. Галмар спросил у Ульфрика: — Нам здесь делать нечего. Не желаешь уйти? Глаза Ульфрика возбуждённо блестели: — Нет, я останусь. Ты иди, если хочешь пропустить такое зрелище. Каменный Кулак не видел смысла в том, чтобы наблюдать за пытками, но ничего не ответил и лишь вышёл из камеры. Раз уж ему суждено было проснуться ночью, почему бы не заняться делами? Ульфрик откинулся поудобнее на какую-то железную штуковину, приготовившись наблюдать. Палач споро разжёг жаровню, поместил на неё несколько игл и пару железных прутьев. Скинул с себя накидку и кафтан, оставшись голым по пояс. Затем произнёс в пустоту: — Мне нужен помощник-маг. Мой подмастерье спит, его разбудить не догадались. Ульфрик качнул головой в сторону Торальфа. Недовольный маг начал было протестовать, но Буревестник быстро заткнул его, заявив, что рассматривает неподчинение как прямую измену Братьям. — Что мне нужно делать? — выдавил из себя маг, неожиданно для себя ставший помощником палача. Толстяк указал на тазик, который он заполнил водой из бочки, стоявшей в углу пыточной. — Подогрей. Только осторожно, чтобы вода была тёплой, а не горячей. Потеряв интерес к Торальфу, палач, надел рукавицы, поправил маску на лице — кому понравится кровь, хлещущая прямо на лицо? — и взял за уже красные прутья за кончики. Приблизившись к конюху, почувствовавшему скорую пытку и оттого особенно усердно кричавшему о пощаде, толстяк на секунду замер, а потом медленно прикоснулся кончиками прутьев к соскам Ригмора. Сладковатый запах палёной плоти смешался с криками обезумевшего от боли человека. Из глаз у конюха потекли слёзы, когда толстяк переместил прутья чуть ниже, на живот. Палач прикасался к телу заключенного прутьями до тех пор, пока те не остыли. Тогда он отложил их в сторону и, покосившись на Ульфрика, сказал: — Нам надо снять его отсюда. С теми инструментами, что есть у меня сейчас, работать с телом так неудобно. — А разве он не постарается убежать? Торальф, подогревающий воду, поморщился. К чести палача, он не стал реагировать на столь глупое предположение смешком — куда бы убежал пленник в таком состоянии, даже если бы миновал их и стражу снаружи? Вместо этого он взял скальпель, гревшийся на жаровне, и перерезал жилы обеих ног Ригмору. — Теперь не убежит. Помогите снять его, ваше величество. Палач разомкнул цепи, и пленник безвольным кулем повалился под ноги Ульфрику. Тот поднял его и усадил на стул. Толстяк споро приковал руки и ноги Ригмора и довольно произнёс: — Вот теперь дело пойдёт. Так, где там иглы и молток… Пленник закричал не своим голосом, когда толстяк стал медленно вводить ему иглу под ноготь указательного пальца правой руки. Где-то на половине ногтя тот лопнул, и палач несколькими мощными ударами молотка забил его до основания, задев кость. Голова Ригмора дёрнулась, словно в неё попала боевыми заклятьями целая сотня магов, а отверстый рот продолжал кривиться в бессмысленных мольбах. Палач бесстрастно перешёл ко второму пальцу, потом — к третьему. Когда все пять пальцев заключённого оказались изуродованы так, что напоминали скрючённые когти неведомой птицы, у которой сквозь мясо и кровь проглядывала белая кость, палач отошёл и чуть хрипловатым тоном задал вопрос: — Кому предназначалось письмо? Ригмор открыл рот, на лице у него была склизкая маска из крови, слёз и соплей. В причитаниях и просьбах о смерти можно было услышать. — Я… не… предатель… Толстяк покачал головой и проверил состояние скальпеля и инструмента, который Ульфрик прежде никогда не видел. Что-то вроде клещей, но изогнутых и острых. — Тащи сюда таз. Торальф осторожно левитировал ёмкость с водой, от которой шёл лёгкий пар, поближе к пленнику и его мучителю. Ульфрик неожиданно подал голос: — Что ты собираешься делать, палач? И как тебя зовут? Толстяк не удивился — а если и удивился, то виду не подал: на нём по-прежнему была маска. — Хамвир, ваше величество. Скоро увидите. Хамвир осторожно освободил правую руку Ригмора от кандалов, приковывающих её к стулу. Рука безвольно повисла, у пленника не оставалось сил на сопротивление. Взяв скальпель, толстяк сделал надрез где-то на середине предплечья. Продолжив разрезать плоть, Хамвир сделал полный круг. Затем от круга пореза он провёл скальпелем несколько линий разрезов до кисти, чтобы потом хитроумными “клещами” начать слоями снимать кожу с руки. Крики Ригмора перешли в вопли, а те — в отчаянные хрипы. Резко запахло мочой и фекалиями — организм заключённого не выдержал издевательств. Палач осторожно, мягко освободил кисть Ригмора от кожи. Сочившаяся кровь стекала на пол, вены и артерии, видимые теперь, пульсировали в неярком свете пару факелов. — Подними таз повыше. Нужно окунуть туда руку. — Скомандовал Хамвир. Торальф подинился, и кисть Ригмора оказалась погружённой в воду. Визг пленника больно резанул по ушам всех в пыточной, правая рука била по тазу. Палач с трудом удержал её внутри. — Обычная солёная вода, но как помогает… Подержав примерно с полминуты кисть пленника в тазу, толстяк дал команду отпускать ёмкость вниз. Ригмор не шевелился. — Потерял сознание. Нужно залечить эту руку, а то ещё умрёт от потери крови. Маг принялся за дело, в мыслях проклиная Хамвира, Ульфрика и вообще всех на свете, включая себя. Зачем он попёрся с ними вниз! Буревестник с ленцой смотрел на разыгравшееся действо. Он не был садистом, но являлся, по сути, мальчишкой. Мальчишкой, доросшим до серьёзных забав, но не изменившимся внутренне. Наблюдавший за процессом лечения Хамвир вдруг замахал руками и крикнул: — Зачем ты его полностью лечишь? Нужно только остановить кровь! — Пробормотав что-то под нос, он мечтательно протянул. — Эх, сюда бы моего помощника… Но тут же встрепенулся и направился к жаровне. Ригмор пришёл в себя после пары пощёчин, и ему был задан вопрос: — На кого ты работаешь? На Империю? На Доминион? Ответа они не услышали, только всхлипы и стоны. Хамвир пожал плечами — его спина раскраснелась и блестела от пота — и, приблизившись к левой руке Ригмора, кинжалом отрубил фалангу указательного пальца. Мгновение помедлил и продолжил кромсать руку. За несколько минут от некогда длинных пальцев остались жалкие обрубки, из которых сочилась кровь. Белеющие остатки костей странно смотрелись там, но они быстро окрасились красной влагой. — Устал я что-то, — утирая пот со лба, заявил толстяк. — Ну, а теперь немного прожарим правую. С этими словами он пододвинул жаровню вплотную к стулу с телом пленника, освободил правую руку и положил прямо к тлеющие угли. Запах жарящегося мяса стал невыносим. Торальфа замутило. Ульфрик же как ни в чём не бывало смотрел — впитывал и наслаждался, как наслаждается игрой актёров в имперском театре столичный аристократ. Снова ускользнув в забвение, Ригмор выиграл для себя лишь пару секунд — несколькими ударами палач привёл его в чувство. После этого началась самая грязная работа — вскрыв голени, Хамвир скальпелем рассёк жилы и, извлекнув мышцы, показал их пленнику. Торальф, видевший взгляд Ригмора — тупой, как у овцы, понял, что его давно сломили. И если бы у него имелось хоть что-то, что он мог рассказать… Чуть больше оживления заключённый проявил, когда в уголок глаза ему вонзили спицу. Он стал дёргаться и вопить что-то невнятное, так что палач не смог аккуратно извлечь глаз из глазницы, но проткнул его. — Шигорат, попался, как новичок. — с огорчением махнул рукой Хамвир. — даже не смог глаз извлечь. Впрочем, я сомневаюсь, что этот парень действительно шпион. Никто не стал бы терпеть такую боль. Ульфрик прикрикнул. — Продолжать дознание. Мы должны быть абсолютно уверены в том, что всё-таки шпион! Ригмор сломался, когда ему выламывали пальцы на ногах. Плача и скуля, он кричал: — Я шпион, шпион-шпион-шпион! Голос его прервался. — Империя? Доминион? Что ты хотел передать им? — Империя! Доминион! Во имя Талоса, убейте меня, я признаюсь, не надо больше, прошуууу…. Голова Ригмора безжизненно упала на сплошную рану, бывшую грудью. Торальф вспомнил, скольких сил ему стоило залечить рану, оставшуюся после вскрытой груди и выламывания ребра. Сколько крови зря… — Ваше величество, осмелюсь сказать, что этот пленник и впрямь был невиновен. Сейчас он уже ничего не может сказать, а сознался лишь для того, чтобы его не трогали больше. Ульфрик зевнул. — Да? Что ж, раз всё закончилось, то я, пожалуй, пойду спать. Счастливо вам. За ним закрылась дверь, палач и маг остались вдвоём, не считая пленника. В помещении, где отчётливо пахло кровью, дерьмом и потом. Хамвир утирался рукой — становилось всё жарче. — И что теперь, маг? — Не знаю, Хамвир, не знаю. Наверное, народу скажут, что он был предателем. Сомневаюсь, что стражники стали скрывать то, что тащат его прямо сюда. О, — Торальф взглянул на Рогмира. — умер. Бедняга мёртв. — Он заслужил, — мрачно отозвался Хамвир, оглядывая помещение. — Талос, сколько крови! Он стащил с лица маску. — Придётся изрядно повозиться, чтобы навести здесь порядок…

За ошибки спасибо, поправлю. > А не кишкам. Цель была именно в них. А вовсе не в проработке персонажей.  Впрочем, сомневаюсь, что у Легиона в Скайриме есть шанс поставить кого-то другого на место Туллия. Война, все дела.

Автор вообще равнодушно относится к персонажам Скайрима. А ещё пишет часть про Ульфрика, оказавшуюся просто-напросто кучей, на которую можно повесить табличку "многабукфф".

Скверно. У него упор идёт на мерзость. Хотя после определённого числа книг Буковски смотреть на это начинаешь как-то... равнодушно. Хм, спасибо. Хотя это был лишь эксперимент, но, боюсь, остальные мои рассказы тоже страдают некой  неправильностью. Даже несмотря на отсутствие в них гуро.

Чего же? Я так понял, одной из ошибок было скудное использование тропов. А другие?

Наверное, я поражу некоторых, сказав, что в Skyrim я не отыграл и доли того времени, что было потрачено на Morrowind. И я не ставил свою целью исследование характеров героев. Я продолжил нить гуро. 

Когда-нибудь и до эротики дойду, наверное.     "За пару часов, что Туллий с Нелакаром провели в пыточной..." Отсюда и дальше я расписывать не стал, так как не знал, позволяют ли правила доходить до такого. Буду знать.

Кстати, гуро как раз и призвано, чтобы пощекотать нервы. Или для лёгкой тошноты, если она не вызвана качеством рассказа.     Вероятно, это потому что в игре он не является сумасшедшим любителем пыток?

Прошу меня простить. Я увидел тему Кота и просто не мог не попробовать  силы в новом для себя направлении. А вообще, забавно будет посмотреть, приведёт ли эта цепочка дальше.

Ну-ну, я старался не увлечься. Всё-таки тут... ммм... что-то вроде правил есть, правильно? Так что я ограничился весьма поверхностным описанием. Но раз уж такое тут приемлимо, часть про Ульфрика я постараюсь сделать... развёрнутой.

Изначально тут должно было быть две части: про Туллия и про Ульфрика. Но, пожалуй, ограничусь пока Туллием. Сподвигло меня на создание сего опуса противостояние двух пользователей, не согласных во взглядах на Легион и Братьев Бури. Осторожно!!! Присутствует лёгкое гуро. Осторожно!!! — Генерал Туллий, — легат Рикки поприветствовала командира, прижав сжатый кулак к нагруднику. — Разрешите доложить. Туллий с неудовольствием взглянул на неё, отрывая взор от карты Скайрима. Последний час он провёл за созданием плана предстоящей кампании и был не в духе. Ну, была ещё одна причина. Её легат вспоминать опасалась. — Разрешаю. — отрывисто бросил Туллий. — Мы поймали шпиона, который пытался передать донесение нашему врагу. Сейчас он в пыточной, генерал. Седовласый мужчина на миг замер, затем с плохо скрываемым гневом уставился на Рикки. — Вы. — будто выплюнул Туллий. — Не донесли о шпионе, но решили сами захватить его, не спрашивая меня? Вы понимаете, что это значит?! Мы лишились известного соглядатая Братьев, которому… Чему вас учили, Шигорат побери, Рикки! Мы могли бы скармливать ему всё, что захотим, и… — Он прервался, глубоко вздохнув. Затем, будто вспомнив что-то, усмехнулся легату. И эта улыбка испугала женщину больше, чем недавние крики. — Да. Я всё равно заработался. Я… допрошу его. Пошлите вниз Нелакара. Пусть пока приготовится. Можете идти, легат. Рикки поёжилась. Может быть, в гуще схватки она и не боялась. Но весь Солитьюд был осведомлён о некоторых не совсем приятных привычках Туллия. — Да, генерал. — Ещё раз прижав кулак к груди, легат вышла из комнаты. Оставшись один, Туллий зажмурился и глубоко вздохнул. Потом, открыв глаза, посмотрел на свои руки. Те чуть подрагивали. — Отлично. — Пробормотал генерал себе под нос. — Шпион, значит. Давненько я не проветривался, да… И Туллий направился к выходу из комнаты. Пройдя несколько залов и коридоров, он очутился около массивной двери, обитой изъеденным ржавчиной железом. Около двери стояли два легионера. — Молодцы, орлы. Хвалю за службу. — Добродушно, словно не он несколько минут назад кричал на легата, произнёс Туллий. А теперь можете быть свободны. Стражи переглянулись. Понимание и лёгкий ужас плескались в их глазах. Туллий видел это и откровенно наслаждался происходящим. Он оживал на глазах, груз десятилетий спадал, являя Нирну человека устремлённого. Вот только его стремлением было не совсем то, чем принято гордиться. Легионеры ушли — что им оставалось? Туллий обладал высшей властью над Легионом, пока исправно нёс службу на благо Империи. Туллий секунду стоял около двери, затем протянул руку — и дёрнул за ручку, открывая. В нос ему шибанул застоявшийся воздух, вонь немытых тел и человеческих отходов и едва ощутимый запах жареного мяса. Лестница, ведущая вниз, была скудно освещена — тени от факелов плясали свой танец, покрывая стены причудливыми рисунками. — Давненько я тут не был. — Бодро произнёс Туллий и глубоко вздохнул спёртый воздух, в котором, казалось, можно было почувствовать отголоски криков десятков замученных несчастных, побывавших в застенках Солитьюда. Спустившись на нижний уровень, Туллий направился к одиночной камере, откуда слышались едва слышные стоны. Зайдя туда, он облизал мгновенно пересохшие губы — на специальном стуле, привязанный так, чтобы руки покоились на подлокотниках, а ноги были зафиксированы у ножек стула, обнажённый мужчина с ужасом и отчаянием приговорённого уставился на генерала. Туллий ласково произнёс, приближаясь к пленнику: — Предал Империю, значит? А ты знаешь, что Империя сделала для тебя? Он хлёстко ударил мужчину по лицу, мгновенно заструилась кровь, в полумраке помещения почти чёрная. — О, что это? Кровь? Туллий провёл ладонью по губам пленника, облизнул тонкий палец, пристально глядя шпиону в глаза. Тот закричал и попытался отвернуться. — Генерал, постойте! — Что за… а, это ты, Нелакар. Что ж, я почти начал без тебя. Всё по старой схеме — ты лечишь, я работаю. Нелакар — худощавый альтмер в обычной для советников Талмора робе — подал лист с записями Туллию. Тот спросил: — И что это? — Признание, генерал. Полное и чистосердечное. Нет нужды… в общей работе. Аббард был одним из десятников Легиона. Генерал, когда вы говорили насчёт того, что Империя сделала для Аббарда… что вы имели в виду? Туллий отмахнулся, сунул Нелакару в руки бумагу. — Какая разница. Я понятия не имел, кто это. Но раз уж это был легионер… почему бы… не, — Туллий несколько секунд не мог говорить из-за охватившего его возбуждения. Пыточная, застенки, этот воздух… заводили его, давали ему чувствовать себя живым. — Наказать его? Нелакар с сомнением и едва заметным отвращением посмотрел на Туллия. — Не стоит, генерал. Это не нужно. — Плевал я на твои советы! Туллий повернулся к пленнику. Тот испуганно таращился на генерала. — Пожалуйста… — на грани слышимости раздался сип пойманного шпиона. — Казните меня… не так… За спиной Туллия Нелакар, пытаясь сдержать в себе внезапно проснувшееся чувство жалости к низшему виду, посмотрел на грязный, закоптившийся потолок с серой паутиной по углам. Что заставляло этих почти животных так вести себя? У альтмера не было ответа на этот вопрос. Туллий взял раскалённые на жаровне щипцы в одну руку и специальный молоток в другую. — Нет. — почти пропел он. — Нет-нет-нет, мы не так поступаем с предателями. Он захватил щипцами мизинец Аббарда на правой руке и легко сломал его в нескольких местах. Запах палёного мяса и свежей крови шибанул в ноздри Туллия. Он остановился, вдыхая этот коктейль, в который вплелись крики норда и кислотный привкус мочи. Потом размахнулся и ударил по остаткам мизинца молотком, превращая палец и заодно часть ладони в кровавое месиво. Затем прошёлся по всей руке, в крошево измельчая кости, заставляя рваться жилы. Когда Туллий остановился, облизывая губы с застывшими на них капельками крови, Нелакар поспешно залечил то, что осталось от конечности шпиона. Сердце Туллия стучало, словно он только что пробежал милю. Он почувствовал, как жизнь струится в нём, захлёстывая, опьяняя, доставляя ни с чем не сравнимое наслаждение. Потерявший было сознание Аббард пришёл в себя и тут же пронзительно закричал, надрывая связки в попытке выразить ту боль и ужас, огнём горевшие в нём, сжигавшие его изнутри. — О Девять, — простонал Туллий, не уловив предупреждающего взгляда Нелакара. Всё-таки тот был альтмером. — О Девять… Бросив взгляд на ноги норда, Туллий раздробил ему коленные чашечки несколькими точными ударами. Кровь норда заливала лицо генерала Легиона. За пару часов, что Туллий с Нелакаром провели в пыточной, генерал смог отрубить уши и несколько раз сломать нос шпиону, превратить оставшуюся руку и обе ноги в куски мяса, едва держащиеся за остатки костей уцелевшими жилами, оскопить его, снять кожу со спины и частично с груди. Когда Туллий остановился, Нелакар сначала не поверил своим глазам. Чувство облегчения затопило альтмера. Он успел несколько раз потерять сознание несмотря на то, что пару раз уже участвовал в наказании генералом отступников Империи. Кровавая взвесь, буквально стоявшая в воздухе, оставляла на лице альтмера плёнку. Сам Туллий походил на жесткого даэдру, ворвавшегося в беззащитное селение. Доспехи его были облеплены кровавыми пятнами, а лицо и волосы, казалось, самостоятельно окрасились в красный. Только губы, тонкие и бледные, были свободны от вездесущей жидкости: Туллий постоянно облизывался. Последнее, что сделал генерал, прежде чем выпустить норду кишки и освободить его душу от мучений, — это выколол ему глаза. Пленник, уже почти не чувствовавший боли, при прикосновении раскалённых игл к своим глазным яблокам лишь хрипел, — голос он сорвал уже давно. Туллий повернулся к Нелакару. Он улыбался, словно не погруженный в заботы главнокомандующий армии Легиона в Скайриме стоял перед альтмером, но мальчишка. Глаза задорно сверкали. — Запомни, Нелакар: Империя не может не победить. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы она выиграла борьбу. И никаких предателей. Имперец провёл по лицу, частично размывая кровь, облизнул пальцы. — А сейчас мне нужно переодеться. Ты можешь быть свободен. И пришли слуг, чтобы они прибрались здесь. Когда Туллий ушёл, Нелакар оглядел помещение так, словно видел в первый раз. Окончательно его доконали синюшные внутренности, после смерти норда стёкшие склизкой массой на каменный пол: альтмера вырвало. Желчный вкус во рту, как ни странно, привёл советника в себя, и Нелакар поспешил из пыточной в свою башню. *** Советник генерала судорожно отмывался в большой лохани, наполненной горячей водой. Он перепробовал все заклятия, связанные с очисткой, — ничего не помогало. Чувство скверны сидело в нём, словно ядовитый шип в теле пса. И самую большую грязь Нелакар ощущал, невольно вспоминая глаза Туллия — безумные, блестящие… довольные. Сытые. *** Донесение Эленвен от Нелакара, советника при генерале Туллии. “… Он абсолютно неуправляем. Им руководит безумие, странным образом нашедшее себя в службе Империи. С ним страна превратится в обломки. Он сумеет подточить мощь Скайрима, но погрузит страну в руины. Я рекомендую ни в коем случае не связываться с генералом Туллием. Если мы хотим завоевать Скайрим, а не стереть его с лица Нирна, — он нам не подойдёт.”