Mr.Nobody

Они существовали ещё в Первой Эре. А ещё достаточно вспомнить, что и киборги, путешествующие во времени, — или что-то вроде того — мелькали во Второй.

Прошу прощения за долгое отсутствие. Я взял небольшой перерыв, чтобы написать один рассказ. В скоро времени я вновь приступлю к "Рассвету". Текст ниже — начало одного весьма претенциозного фанфика, который я дописывать в ближайшее время не буду. Критика, замечания приветствуются. Жара. Тягучий воздух течёт, колышется маревом, которое, кажется, можно потрогать. Оно там, вдалеке. Но вставать нельзя, да и не хочется. Когда ты внизу, прижат к песку, Магнус не так сильно давит на твои мозги. Впрочем, я и так плавлюсь, и с каждой секундой усиливается чувство, что я вот-вот растекусь мерзкой лужицей, посреди которой останутся лишь оружие и снаряжение. Умирать раньше времени не нужно, успеется. На зубах мерзко скрипят песчинки, стараюсь не обращать внимания, но это не так-то просто. Липкий пот течёт по лицу, про спину и говорить нечего — чувство, будто тебя облили водой и теперь поджаривают на гигантской сковородке. Хорошо хоть не в масло окунули. Глаза режет от непереносимо ярких бликов, которыми местное солнце награждает здешние барханы. Даже то, что я данмер, не сильно-то спасает от пекла. Иногда внезапный порыв ветра кидает на меня очередную горсть дрянной пыли, заставляя проклинать всех паршивых божков этой паршивой дыры. О Девять, как же я ненавижу Эльсвейр. И его блохастых обитателей, пожалуй, тоже. Я пошевелился, отчего вверх поднялась едва заметная взвесь, тревожащая дюну. Маскировочные чары были слабы, буквально на грани существования. Нельзя спугивать кошаков. Я замираю. Удар сердца, два удара, три… Порядок. Я находился на вершине бархана, с которого прекрасно просматривалась вся деревня, где должна состояться сделка. Оборванные жители, утомлённые бурлящим полуденным светилом, по большей части сидели в тени, изредка неспешно обмахивая себя хвостами. Им некуда торопиться. Вот она — обратная сторона нищеты и ничтожности. Тебе попросту не о чем беспокоиться, кроме как о том, чтобы протянуть ещё пару дней на Нирне. Трудно жить в самом сердце преисподней и не дать цепким семенам фатализма прорасти сорняками в душе, истощённой ежедневной непрекращающейся борьбой за собственный разум, грозящий поддаться приторным иллюзиям грязно-желтого цвета. Этот жёлтый обволакивал мнимый простор пустоши, подавляя своей вездесущностью. Кочевники рождались и умирали в бесполезном золоте песков. И бедуины не могли представить себе жизни вне того узкого круга, что они начертили для себя тысячелетия назад. Подчинённый воле хозяев, посёлок не отторгал от себя пустыню, она продолжала тянуться в нём. И долго ли село протянет перед тем, как захлебнуться в наступающем забвении? Но меня интересовали не занимательные расчёты количества деньков, отпущенных этому Богами забытому местечку. Рядом с деревней имелся пустырь, достаточно обширный и свободный от песка, чтобы обтулер мог остановиться на нём, не увязнув в пучине. Грех не воспользоваться такой возможностью. Несколько основательно вооруженных хаджитов, отличавшихся от аборигенов принадлежностью к Омам и не утраченной волей к жизни, лениво переговаривались между собой, стоя на самом солнцепёке. И как им удаётся выдержать жар? Сыны песков, мать их. Но этих было мало. Другие, несомненно, прячутся в барханах или патрулируют их. И никак не убрать — сволочи наверняка связываются между собой, а проваливать операцию совсем не хотелось. Что плохо, на драку они точно подбежать успеют. И горячо же тут будет! Капля пота упала вниз, испарившись при столкновении с барханом, прошипела что-то на прощание. Я поморщился. Как будто обычной жары недостаточно. Время в Эльсвейере — штука странная. Оно не спешит, как и песчаные дюны, повинуясь слабому ветерку, течёт себе помаленьку, а потом — бац! — на голову падает ночь, неотвратимо и нежданно. И уже не знаешь, чего ждать — гостинца от аборигенов, лихорадки или ядовитого насекомого, заползшего тебе в постель. Так и теперь, несмотря на все мои попытки отследить его ход, время снова удивило меня. Я заметил пылевую завесу, только когда она прошла от горизонта до посёлка порядочное расстояние. А вот и гости — приближались обтулеры контрабандистов. Высоко посаженные, с большими колёсами и бронированными кузовами, обтулеры идеально подходили для реалий Эльсвейра — и пройти через пески смогут, и отбиваться в них намного проще. Они не блистали красотой — примитивные железные коробки, но магический движитель в них был мощный, а колёса не пробивались даже из кононабита, такого, как у меня. Я взглянул через прицел на хаджитов. Засуетились, гады. У них тоже имелся наблюдатель. Скверно. Они подогнали свой грузовик поближе к деревне. Два кошачьих обтулера, выполняющих роль прикрытия, тоже сместились чуть ближе к домам. Оставалось только ждать. Возможно, мне снова померещилось — из-за размытого потока времени в Эльсвейре или чудовищной жары, — но контрабандисты долго добирались до пункта встречи. Они ещё замешкались на подходе к деревне, даже использовали магию, чтобы выбраться из затруднения, вызванного особенно глубокими песками или чем-то в этом роде. Но рано или поздно заканчивается всё, и вот два каравана — грузовик с обтулерами хаджитов и четыре машины торговцев — воссоединились. Главный кошак потрепал в своей лапе маленькую ладошку пузатого имперца, и они двинулись проверять скууму. Молчаливая охрана торговца держалась в отдалении от мрачных бойцов Эльсвейра. Я осторожно, на грани слышимости шепнул: — Ком, два-семь. Преферет откликнулся незамедлительно: — Ждать до один-один. Я выдохнул. Ещё двое наших должны подтвердить внешнюю готовность. Кононабит был горячий: ещё бы, столько пролежать укрытым лишь в маскировочные чары и спецнакидку под самым солнцепёком. Но спецнакидка не слишком-то защищала от здешнего солнца. Я положил палец на спусковой крючок, прицелился. Моей жертвой стал неприлично высокий норд, прицепившийся к главарю контрабандистов и не отходивший дальше трёх шагов. Заправил трогать нельзя, от них ещё сведения получать. Если всё пройдёт удачно. — Один-два, — послышался голос в моём ухе. Я чуть не вздрогнул. Всё-таки телепатия куда более привычна. Но опять же, не факт, что её не засекут, а переговорники представляют собой настолько дикую смесь из обычной аппаратуры и магии, что никому и в голову не придёт целенаправленно их искать. Всё равно не сумеют. Пока. Но код повышенного внимания требовал своего. Я вновь приник к прицелу, аккуратно и плавно. Не удивлюсь, если я за прошедшие часы превратился в камень, настолько медленно и с расстановкой я двигался. Кононабит, продукт техно-магического гения изобретателей Киродиильской Республики, готовился выплюнуть свой ядовитый заряд, состоящий из электричества и чистой энергии Обливиона. То есть нам так говорили. Понятное дело, никаким первородным Обливионом тут и не пахнет. Да и капризная штука этот кананобит, непостоянная. Нервничаю. Руки подрагивают, тело ломит от сдерживаемого стремления двигаться. Пот вновь попадает в глаза, быстро моргаю. Скорее бы. Норд-охранник всё же удосужился чуть приотстать от своего босса, и тут прозвучала команда: — Один-один! Я выстрелил. И тут же понял: дерьмо. Заряд, который должен был чуть ли не напополам разорвать бандита, ударился в заранее поставленный щит, и тот выдержал. Правда, норда подкинуло в воздух, он тяжеловесно треснулся о песок, но мне-то от этого не легче. Искры во все стороны, оглушительный хлопок. Меня поддержали напарники на соседних барханах, но почти у всех врагов имелась защита. Бандиты бросились врассыпную — не торопясь, лишь только им стоило оправиться от потрясения, — спрятались за своим транспортом. Первый контакт моего отряда с противником оказался не таким уж удачным. Местные разбегались кто куда, вопя и размахивая лапами. Ну, те из них, кто не был в курсе засады. Пришлось отвалить порядочно еды, чтобы старейшины позволили такое. Они, кстати, понятия не имели, что в этом мире существуют нормальные деньги. Вопрос стоял в том, отчего наркоторговцы не обшмонали посёлок раньше. На этот случай у нас был специальный план, который, как мне теперь казалось, подходил к данной ситуации гораздо лучше. Проклятая непредсказуемость кошаков! В голове звенело от криков товарищей, беспрестанно передающих информацию о передвижениях противника. На этот счёт я не волновался: голос преферета я засеку в любом случае. Но вот шум здорово сбивал с толку. Как жаль, что я не отрегулировал переговорник. Как жаль, что мне перед операцией выдали именно неисправный. Твари снабженцы. Меня заметили, и я наконец начал двигаться, в последний момент перекатившись. Грохот, на том месте, где я лежал миг назад, блестел теперь оплавленным стеклом песок. Выстрел, ещё один. Высунувшийся хаджит падает, даже щит не спас. Бой на два фронта тяжело давался врагам. Но злорадствовал я недолго: моё положение засекли чужие маги. Пробный шар силы по мозгам, мгновенно потемнело в глазах, второй волной пошёл жар, грозящий вскипятить кровь в жилах. Но и это было прикрытием. Сердце ёкнуло, его сжали в тисках мёртвой хваткой. Я еле успел защититься от чар, оборвал ниточки, ведущие куда-то к деревне. Отпустило. Враги смогли пробиться к домам? Но времени подумать мне никто не давал: песок подо мной ощутимо нагрелся, стремительно проседая. Ни о какой стрельбе или серьёзной магии речи уже не шло. Мне удалось перехватить плетения и перенаправить их к вражеским магам, но заклятья тут же потухли. А потом кто-то вслепую, от бессильной ярости, кинул в меня пару огненных шаров. Один я принял на Оберег, от второго пришлось убегать. Не знаю, когда я схватил кононабит, но обнаружил я себя у подножия бархана уже с ним. Ясное дело, бежал я не в сторону деревни. В теле ощущалось томление — последствие небрежно сделанных заклинаний, — я дышал тяжело. Магнус продолжал изматывать. Голова кружилась, подкашивались ноги — последствия резких движений после полной неподвижности и подобия солнечного удара. Нужно вернуться и помочь… Не знаю, как я уклонился. Просто упал на землю, а надо мной просвистел заряд. Злобно скалящийся хаджит, стоявший в десятке метров от меня, занёс ручной жезл, чтобы добить солдата-дурака, но я, ослеплённый попавшим в глаза песком, схватил кононабит и выстрелил в его сторону. Кампания в Эльсвейре ясно показала, что эти штуки в условиях изнуряющей жары отказываются работать нормально. Были даже обещания, что оружие модифицируют. Но приходилось работать с тем, что есть. И получалось… то, что получалось. Конкретно сейчас кононабит, не выдержав таких, в сущности, пустяков, как пара часов под Магнусом, а также нестабильного магического поля рядом и взрывов, попросту вспыхнул, как пара тысяч свечей одновременно. Боги знают, как я успел зажмуриться, но зрение почти не пострадало. Не принимать же в расчёт плавающие цветные круги, закрывающие половину обзора? Хаджиту в этом плане повезло чуть меньше, и он скатился ко мне, визжа, но тут же вскочил. Жезл противник выронил в падении, но у него при себе имелся вполне себе большой нож, которым тот не преминул воспользоваться. Я же, едва оправившись от нежданного фейерверка и возблагодарив Девятерых за то, что оружие всё-таки не взорвалось, отбросил бесполезный кусок железа. Конечно, кононабит состоял не только из железа: всякие заумные конденсаторы-компенсаторы, накладка из камней душ, но вся эта заумная хрень не слишком помогала сейчас. У меня при себе оружия ближнего боя не имелось: потерял при бегстве или выронил в падении, без разницы. Бандит приостановился, по-прежнему водя кинжалом в разные стороны. Сейчас он очухается, и мне конец. Ну уж нет! Кот ты, человек или мер — в общем-то, неважно. Никто не любит ударов в пах. Неприятель что-то заподозрил, попытался разорвать дистанцию и даже разок попал ножом — я ощутил, как одежда пропитывается кровью, приносимой в жертву жадным пескам, — но у хаджита не было ни шанса. Он сгибается пополам, роняет кинжал, я подбираю его. Но противник не так-то прост, он пересиливает боль и бросается на меня, поваливает. Я роняю нож. У неприятеля ошалевший от шока взгляд, и я понимаю, что в нём борются желание перегрызть мне глотку и страстный позыв заорать. Мы катаемся в песке, всё в грязи, кое-как прикрываю промежность. Хаджит тянется к ножу, я не даю. Он бьёт меня по лицу, что-то хрустит, жгучая боль. Оглушенный, я отпускаю противника, тот почти поднимает кинжал, я пинаю кота, он падает. Подтаскиваю к себе, получаю ещё тычок, хаджит душит меня своими сильными, отвратительно сильными руками. Плюю ему в глаза, он отдёргивается. Правой рукой шарю в песке, нащупываю твёрдое, обхватываю. Лезвие кинжала рассекает ладонь, вскрикиваю. Меня продолжают мутузить, кое-как перехватываю нож, слабо бью куда-то в бок врагу. Отпрядывает, шипит скорее от ярости — вряд ли удар вышел достаточным, чтобы серьёзно навредить. Кидаюсь на него, давлю телом и стараюсь пырнуть кинжалом в шею. Кот сопротивляется, плюётся от злобы. Кровь из его разбитой губы попадает мне на лоб и щёки, кривлюсь. Продолжаю давить, нож всё ниже. Кошак хрипит, старается отпихнуть меня. Но я наваливаюсь всем телом. Блаженные дюймы. Мир сужается до размеров головы противника, я разглядываю его лицо. Он тоже Ом, похож на босмера, довольно тонкие черты лица, искаженные ненавистью и страхом. Рот приоткрыт, язык мечется в нём. Я давлю. И давлю. Лезвие касается его шеи. Кадык судорожно дёргается, струйка крови окропляет кинжал. Во враге откуда-то берутся силы, он толкает меня, хочет перевернуть. Но я буквально всем телом напираю, и в какой-то момент сопротивление исчезает. Звук рассечённого мяса, бульканье. Лезвие в шее хаджита. Он содрогается. Фонтанчик крови бьёт в меня, попадет в распахнутый рот. Я отплёвываюсь, тошнит. Слезаю с трупа. Почти минуту я сидел на песке, уставившись в никуда. Я жив. Что теперь? Пустота. Но она быстро проходит. Нужно помочь своим. Судя по доносящимся из переговорника воплям, им бы не помешала поддержка. Я встаю, озираюсь по сторонам. Где-то тут валялся жезл, он бы пригодился. Интересно, кошак патрулировал пустыню или успел засечь меня уже в драке? Неважно. А вот и жезл. Магическая игрушка лежала на истоптанной поверхности, сверкая серебром. Вот теперь повоюем. Я нагнулся, чтобы поднять оружие, но приглушенный хлопок заставил меня поднять голову. Рядом, поблёскивая в свете Магнуса, лежал крупный камень душ. Активированный. Точечная телепортация по координатам или стрельба из камнемётов наугад? На готовящейся развернуться смерти, замаскированной под невзрачный кристалл, ещё висела остаточная защита, мешающая преждевременной деформации. Через пару секунд камень душ сработает, и тогда тут возникнет небольшая воронка. С мой рост в длину и вполовину вглубь. Я подбегаю к лежащей сфере. В руках ещё находится кинжал, которым стараюсь расколотить камень до того, как он сработает. У меня пара секунд. Вспотевшие ладони не хотят удерживать рукоять. Удар, ещё один. Сеть трещин. Сердце подпрыгивает вверх, пространство плывёт. Последняя попытка, и кристалл рассыпается. Я тупо смотрю на осколки, затем что-то щелкает в голове, пытаюсь отползти на карачках в сторону. Взрыв — не такой, как мог бы быть, но меня оглушает, швыряет. Тело болит, будто по нему прошлась толпа троллей. Руки дрожат. Не открывая глаз, касаюсь лица. Оно в липком. Пытаюсь приподняться, знаю, что сейчас произойдёт. Надежда ещё жива, теплится в искорёженном теле… Короткое сипение откуда-то сбоку, и я, не задумываюсь, рвусь в противоположную сторону. Спину опаливает жаром, чудовищным жаром. Я едва успел спастись. Когда я повернулся к новой угрозе, огненный атронах как раз заканчивал делать ещё один шар. Тварь расплылась в чудовищной улыбке, глядя на меня своими… глазами. Как описать лицо, когда оно состоит из пожара? Тот, кто придумал заключать атронахов в боевые камни душ, должен был сдохнуть самой мучительной смертью во всём мире. Мало взрывов! При досрочной активации на свободу выбиралось существо, очень злое и жаждущее разрушений существо. А уж огненные атронахи в Эльсвейре были вдвойне сильны и втройне злы. «Нет, — усталая мысль всплыла в сознании подобно утопленнику, — этого я уже не переживу». Не настолько я силён в Колдовстве, чтобы запихнуть разбушевавшегося духа в Обливион без специальных приготовлений. Более того, я истекал кровью от пореза на руке и удара хаджита. О том, чтобы победить в борьбе, речи даже не шло. «Играется, — я понял это, наблюдая, как атронах вальяжно чертит пламенеющий круг, запирающий меня внутри. — Сейчас бы помощь не помешала». Помощи не было. Без приказа отступать нельзя, но между смертью и трибуналом выбирать смерть было бы излишне пессимистично. Закончив с приготовлениями, атронах принялся обстреливать меня со всех шаров. Пока что я умудрялся уходить от попаданий. Почти от всех. Судя по всему, едва ли у меня ещё остались брови и волосы. И это при наличии у данмеров природной устойчивости к огню, будь на моём месте кто-то иной, он не прожил бы и пары секунд. Очередной комок пламени попал мне прямо в грудь, выбив весь воздух из лёгких. Я покатился по песку, силясь сбить огонь. Опалённая кожа реагировала на каждое движение мучительной болью. Тварь забавлялась, рассыпая заклятья вокруг меня. Я был в её власти. Рука сама собой потянулась к кольцу на мизинце левой руки. Я коснулся артефакта, приготовился уходить. И тут гласом Акатоша в моей голове вспыхнул призыв: — Ноль-ноль! Преферат. Как вовремя, теперь можно отступать, притом совершенно официально. Я слабо ухмыльнулся. Всё-таки жив. Крохотная толика энергии пробудила зачарованный предмет, и я Вернулся. Последнее, что я услышал, — разочарованный вой атронаха и звук летящего огненного хлыста. *** Темнота, из которой я изредка выныривал в моменты, когда меня накачивали чем-то убойным, не желала отступать так просто. В ней рождались причудливые видения, бессмысленные и далёкие. Они казались пузырями, которых достаточно коснуться, чтобы те лопнули и больше не возвращались. Но одна из галлюцинаций находила дорожку назад снова и снова. В отличие от других, она не ждала своей очереди в веренице призраков, а нагло расталкивала тех, поглощая меня без остатка, и я вновь и вновь оказывался там: в абсолютно белой комнате. В ней не было окон, единственная дверь выглядела укреплённой и достаточно прочной даже для сдерживания парочки налоговых инспекторов. В ней имелось маленькое окошко. За всё время, что я пробыл в комнате, окошко ни разу не открывалось. Вторая отличительная черта иллюзии — отсутствие звуков. Казалось, за пределами помещения не было ничего. Беззвучие сводило с ума, и я говорил сам с собой, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. Со стороны меня можно было принять за сумасшедшего, но кто будет оценить тебя в твоём же сне? Приглушенный ровный свет исходил от стен, обшитых чем-то мягким и эластичным. Ещё одна странность: я не мог шевелиться. Я ощущал своё тело, но его что-то сдерживало. Но вид это что-то напоминало огромную куколку. Я проводил целые часы в комнате, и никто не тревожил моего одиночества, а потом я снова вываливался в темноту, и тогда другие фантомы вели меня в свои причудливые миры. Сказать по правде, белое помещение являлось самым скучным и самым реалистичным сном. Когда я впервые очнулся, то тут же попробовал встать. Нелепый выверт мозга — попробовать свои силы в короткой прогулке. Учитывая, что предметы от истощения у меня в глазах троились, мысль не была здравой. Медсестра, менявшая мне в этот момент судно, явно не горела желанием помогать в трудном, но столь нужном деянии — самостоятельной ходьбе. С её лёгкой руки и шприца с неизвестным содержимым я вновь уснул. В следующий раз со мной обошлись повежливее и не стали ничего колоть в обмен на обещания не пытаться вскакивать с постели. Молодой врач с охотой рассказал мне, что мы находимся в полевом госпитале миротворческого лагеря у города Коринф. Об этом я и без того знал — куда меня ещё засунут, как не в родную часть? На расспросы относительно последней миссии доктор запнулся и заявил, что не имеет права волновать своих пациентов. Но он оказался достаточно добр и распорядился о том, чтобы мне в палату — потрясающе, отдельная палата! — поставили визор. Пришлось ждать до вечера, но это ничего. Когда его разместили поудобнее, меня оставили наедине с этим чудом инженерной и колдовской техники. Я включил визор, откинулся на подушки. Всё-таки даже ожидание порядочно изматывало. Не слишком много у меня силёнок осталось. На прощание дюжий санитар заявил, чтобы я сильно не увлекался. Мол, визор — вещь требовательная к энергии, а врубать из-за меня электричество в помощь магическим каналам как-то чересчур. Я согласился. Пусть его, бережливого. Едва ли эфирная связь сумеет истощиться даже после сотни подключенных к ней подобных приборов. На экране колыхнулась секундная дрожь, изображение на секунду размылось, а потом вновь стало отчётливым. Три престарелых бретонки сидели в безвкусных креслах и болтали о замужестве. Я переключил канал. Не для того столько мороки. Ещё один — и вновь какая-то чушь. В третий раз выпал какой-то сериал, где нагримированный до абсурда актёр признавался в любви ослу. Что за бред! Так, почёсывая голову — отрастающие заново волосы вызывали мучительный зуд, — я прощёлкивал передачи. Магией я пользовать пока не мог — сказывалось истощение, — а вот пультом сколько угодно. Хотя даже эти механические действия здорово изнуряли. Вот появилась имперка в строгом костюме и деловой прической. Она смотрела прямо на меня, листы бумаги на столе перед ней казались излишними. — … Принцеп Сената уже подготовил для Собрания предварительный законопроект об увеличении количества миротворцев на территории Эльсвейра. В частности, в нём говорится о введении на территорию государства до двух тысяч солдат пополнения. С резкой критикой выступил представитель островов Саммерсет, заявив о чрезмерном вмешательстве Киродиильской Республики во внутренние дела Эльсвейра. Посол Саммерсета, господин Альдарил напомнил Сенату о возможном провоцировании открытого конфликта, ведущего к боевым действиям. Напомним, два дня назад на кортеж миротворцев было совершено нападение, в ходе которого были убиты два гражданина республики. Ответственность за операцию взяла на себя террористическая группировка «Луны Эльсвейра», заявившая о продолжении подобных выпадов до тех пор, пока все войска Киродиила не будут выведены из Эльсвейра. Возросшая активность группировки связана с несколькими неудачными перехватами партий скуумы, готовящейся к ввозу в Киродиил, а через нему — и в другие страны. Лидер «Луны», выступающий под псевдонимом Ри’Сах, обратился с видеообращением напрямую к Принцепу, потребовав прекратить интервенцию. Волна наркотиков, хлынувшая на Киродиил вследствие начавшейся гражданской войны в Эльсвейре, продолжает расти, вопреки всем усилиям сосредоточенного в стране контингента войск. Грива пока не прокомментировал ситуацию. Ожидается, что законопроект начнёт рассматриваться в двадцатых числах Месяца Огня Очага. Женщина остановилась, глянула вниз, на бумаги. Затем продолжила: — К другим новостям. Продолжается подготовка ко Дню Свободы… Дальше я не слушал. Вот как. Значит, никого мы тогда не поймали. Что ж, логично. Скоро сюда привезут больше свежего мяса. А ведь всё могло бы закончиться по-другому, если бы у драного Гривы хватило мужества вплотную заняться «Луной Эльсвейра». Если уж религия смешивается с бизнесом, жди беды. Так и тут: ударило что-то в голову сволочному кошаку, решил свергнуть правителя. И всё бы ничего, да только у «Луны» денег много, так что может и выгореть. Революция, мать её. И сколько скуумы хлынет в другие страны, если победят наркоторговцы, подумать страшно… Мои мысли прервала дежурная фраза визоведущей: — На этот час это были все новости. Оставайтесь с «Вестником Седьмой Эры», и мы сделаем всё, чтобы вы получили свежие новости как можно раньше. Дежурная улыбка приклеенной маской застыла на лице ведущей. Я выключил визор. Хотелось спать. Даже чесотка не могла помешать нахлынувшей усталости. Что ж, я смог выяснить всё, что мне нужно, и теперь… Я прикрыл глаза, и сон поджидающим жертву на водопое хищником кинулся на меня, загребая в свои колодезные объятия.

Уважаемому повезло. Он выбил, не побоюсь этих слов, изрядную порцию критики для себя. А это совсем не плохо. Я, пожалуй, буду придираться. Сильно придираться.   Красивый торговый корабль  Зачем торговому кораблю красота? Ему бы объёмного трюма, а не финтифлюшек, которые бесполезны для прибыли.        Пурпурные паруса Тратить деньги на краску (!) да ещё и привлекать внимание пиратов со всей округи — самое то для торговцев.   Полностью черные Белка нет? Почему до сих пор никто не прикончил демона?   На самом поясе у него было четыре кинжала - два по бокам и два сзади. Плюс еще по одному было спрятано в каждом сапогу. Достаточно пихнуть посильнее, чтобы свалился. Он сам же себя железками прикончит.   Крестьяне перетаскивали грузы на торговые судна Что-то явно здесь не так. Крестьяне копаются на своих — ах, феодальный строй же — на фермах своих господ. В город они суются только для продажи своих немногочисленных товаров да по ярмаркам шастают. Имела место быть попытка избежать слова "грузчики" как повтора, понимаю. Однако не крестьян же впутывать!   Вы ведь даже имени своего не говорите Несколько недель капитан пропутешествовал в компании с неизвестным ему человеком. Да, кстати, где торговец? Корабль торговый ведь. Или капитан сам по себе? И ещё одно — торговые судна редко брали попутчиков.   он упал на колени и заплакал. Слюнтяй. Тряпка. Размазня. Такой не переживёт и первого же волнения среди моряков. Отсюда вывод — образ капитана уже нарушен. Самое главное для начписа — это постоянно, непреходяще отслеживать логику того, что он изволит писать. Сверять всё с призмой достоверности.    Но на помощь не спешили - этот гость на корабле, определенно внушал им страх. Моряки — это не те люди, чтобы не накинуться кучей на человека, прилюдно унизившего их капитана, а значит — корабль и их самих.     Особенно о рыцарях. О птичках. Слово "рыцарь" использовано очень много раз.   Здесь сидели и матросы, приятно проводившие время на суше Кто такие матросы? Это люди, которые месяцами находятся в замкнутом пространстве корабля. Когда они достигают берега, первая же мысль, что должна их посещать, — мысль о расслаблении. Как им расслабляться? Вино, девки и... драки! Много драк! Так это я о чём. Засовывать матросов не в припортовый кабак, да ещё и вместе со студиозами, к котором у морских волков должна быть инстинктивная сословная неприязнь, — это мощно. видимо, его шрам делал его уродом. Корявое до жути уточнение.     -Титос. Титос Блэкблад.  Итак. Парень не говорит своего имени капитану судна, на котором он проводит чуть ли не месяц. Но тут же сообщает кучке школяров. Да, кстати, что значит "тайно" в понимании капитана? Рыцарь не маскируется. Внешность делает его приметным. Излишне приметным. Итого: надуманный повод пограбить от капитана, слитая первым же встречным маскировка. Её куцые остатки.   -Я - странствующий алхимик. К вам подсаживается типичный воин с кучей клинков, шрамами и всем прочим. У такого мозгов вряд ли много, если не слишком благороден. Что он заявляет? Алхимик. Потрясающее прикрытие.   Дальше, пожалуй, не стоит. Этого разбора хватит. Что хочется отметить? Пунктуационные и логические ошибки. Иногда грамматические. Вывод: пиши дальше, тренируйся. И никогда, никогда не забывай о том, что даже в фэнтезийном мире должна существовать логика. Товарищ Мартин на ней и выехал. Ну, ещё на крови и инцестах. Но тут пример тебе брать не стоит, не потянешь.  Удачи от скромного критика,  Mr. Nobody.

Я работал над сторонним рассказом, так сказать, отдыхал от "Эндшпиля". Напишу начало ещё одного, продолжать который едва ли стану (кстати, по TES), и вернусь к основной работе.

Текст, состоящий из одних диалогов, — самая распространённая ошибка начписов.

Пепел.[/center] Плоское нарисованное небо застлано слоистыми пепельно-багровыми облаками, скрывающими умирающее солнце. Дождь, ещё совсем недавно низвергавшийся с небес плотной завесой, размывавшей дороги и уменьшавшей видимость до пары шагов, теперь лениво моросит. Сильный ветер бьёт в лицо мокрыми брезгливыми шлепками, отталкивая назад и заставляя прикрыть глаза. Размытая земля течёт потоками грязи, подминаясь под ногами. Ботинки моментально становятся мокрыми, в них противно хлюпает. Деревья шелестят редкими листьями, протестующе скрипят, сгибаясь под ударами воздушной стихии. В воздухе носится запах ушедшей грозы. В висках стучит кровь, рука невольно поднимается в тщетной попытке закрыться от порывов ветра, насквозь пропитанная влагой одежда тянет вниз, леденящий холод впитывается в каждую клетку тела, стирая воспоминания о тёплом нутре машины, где он сидел совсем недавно. Капли воды стекают вниз по лбу, попадают в глаза или достигают крупного пористого носа и висят там мутными жемчужинами, пока он не встряхнётся по-собачьи. Зубы громко стучат от озноба и таящегося в теле сковывающего страха. В руке крепко — мёртвой хваткой — зажат пистолет. Он не знает, как тот называется, кем сделан — ему хватает тянущей вниз тяжести, придающей слабой, мнимой уверенности в собственных силах, тающей в наступающей темноте вечера. Покинутые дома мрачными чернеющими силуэтами выступают из тени, когда он подходит ближе. Какой-то неясный звук пугает его — он неумело вскидывает пистолет, дрожа, водит им в разные стороны. Палец на спусковом крючке дёргается, пляшет. Ничего не происходит. Он опускает оружие. — Боже, д-дай мне сил. Боже, с-сохрани меня и мою с-семью, — запинаясь, пробормотал Саймон. Позади была Хелен и две малютки — Ева и Долли, ждущие его в машине, безоружные и одинокие. Им нужны были припасы. Без еды, медикаментов и топлива нечего было и думать о том, чтобы удрать от настигавшей их угрозы. Брошенные в спешке здания напоминали изломанные зубы великана — гигантская пасть, только и ждущая момента, чтобы сцапать, проглотить неудачника, решившего забраться туда. С нависавших крыш вниз стекали целые струйки, разбивавшиеся на асфальте со звуком, от которого Саймон поминутно оглядывался — ему чудилось, что за ним, скрытый завесой падающей воды, крадётся кто-то, выгадывая секунду, чтобы вцепиться мужчине в спину. Стараясь дышать как можно тише, Саймон пробрался к окраине крошечного городка-призрака. Носившийся между зданиями ветер протяжно завывал, ни один фонарь не работал, Саймон не разбирал дороги. Он отшатнулся, когда наступил на что-то мягкое. С замершим сердцем обойдя препятствие, мужчина продолжил свой путь Саймон вышел из дворов. Оглядевшись по сторонам, он приметил дом, который, судя по очертаниям и размерам, принадлежал довольно обеспеченной семье. Пригнувшись, мужчина пересёк широкую скользкую дорогу и подошел намеченному зданию. Тронув ручку, он убедился, что дверь не заперта. Аккуратно приоткрыв её, он скользнул в образовавшийся проём. Внутри было относительно сухо, сырость пока не нащупала лазейки, чтобы расцвести мерзкой плесенью и влагой по всем помещениям. Саймон начал было искать выключатель, но тут же одёрнул себя — на свет могли прийти они. Он прислушался. Царила тишина, прерываемая только ветром и дождём снаружи. Он сделал шаг — заскрипела половица, пронзительно и душераздирающе. Саймон вздрогнул и встал как вкопанный. Минуту ничего не происходило, и мужчина, расслабившись, прошел из прихожей в гостиную. Он увидел пару стеллажей с тоненькими книжечками, несколько картин, массивный пухлый диван, повёрнутый к плоскому телевизору, висевшему на серой от синеватой черноты стене, и древний комод с витыми ручками. Справа была лестница с прямыми перилами и ступеньками, на которых лежал ковёр. Посередине комнаты находился стеклянный столик с брошенными на него мелочами — парой ручек, листками, фотографиями и смятой двадцаткой. Воровато оглянувшись, Саймон сунул деньги в карман. Сбежавшим жильцам они уже не пригодятся. Пошарив в комоде и не найдя ничего интересного, мужчина повернулся к коридору, ведущему, как он надеялся, на кухню. Громкий шорох наверху сковал его, заставил оцепенеть. Шорох повторился. А затем — грохот чего-то упавшего. Кто-то неспешными шагами, нарочито вдавливая в пол пятки, подошёл к лестнице, принялся спускаться. До ушей Саймона донёсся слабый ритмичный хрип, переходящий в посвистывание. Мужчина онемел. В голове билось: «Беги! Прячься! Целься!» Обрывки мыслей теснились в сознании, тело несколько раз дёрнулось, подчиняясь каждой команде. Саймон остался на месте. Рука с зажатым в ней пистолетом начала подниматься. Мужчина постарался прицелиться: руку мотало из стороны в сторону, она ходила ходуном, живя собственной жизнью. Саймон обхватил одну руку другой, вспоминая, как правильно стрелять. Все наставления, которые однажды дал ему в порыве благодушного опьянения друг-охотник, тут же выветрились из мозгов, оставив после себя смутный намёк на то, что Саймон делает что-то не так. Вдруг подумалось — как он там, друг? Где он теперь? Жив ли ещё? Неизвестный приближался. Его густая тень, видная даже в полумраке, увеличивалась. Запах зловония, гниения плоти наполнил комнату душным, бьющим в нос облаком. Позывы рвоты заставили Саймона согнуться пополам. Когда он, наконец, встал, то увидел напротив себя труп. Труп стоял на месте и рассматривал мужчину своими глазами — одним гноящимся, с мутно-матовым белком и почти исчезнувшим зрачком, и другим, желтоватым, покрытым сеткой красных лопнувших капилляров. Его молочно-синеватое лицо с ввалившимися щеками, язвенным носом и порванными губами заставило Саймона слабо пискнуть. Мертвец склонил голову с ещё густыми волосами, продолжая глядеть на человека, трясущимися руками нацелившего на него оружие. Саймон помнил — твари могли быть быстрыми. Но этот… это не шевелилось. Мужчина сделал шаг назад — он предпочёл бы убежать, ведь выстрел привлёк бы внимание других мертвецов. Если он, конечно, был бы успешным. Вздумай пистолет дать осечку или сам Саймон промахнуться, вещи типа поднятия тревоги очень быстро перестали бы быть важными. Только бы тварь не вздумала кричать Ещё шажок. И ещё. Рот мертвеца приоткрывается, показываются гнилые шатающиеся зубы, труп с сосущим всхлипом втягивает в себя воздух и… — Здравствуй, — прошипел-прохрипел мертвец. Пистолет в руках Саймона дёрнулся в очередной раз. — Ты… ты говоришь? Господи, спаси и сохрани! — Да. С трудом. Но говорю. Воздуху сложно. Проходить через. Гортань. Мужчина постарался унять дрожь. — Н-ни разу не слышал, чтобы другие такие болтали. — А много. Ты нас. Встречал? — постепенно речь ходячего трупа становилась отчётливее, паузы уменьшались. — Нет. Парочку, когда уже уезжали. Но они… они напали не на нас. Там было много других. Господь защитил нас. Мертвец скривил лицо в пародии на улыбку, отчего его кожа на левой щеке лопнула, показав белоснежную кость и немного бледно-розоватого мяса. Саймона передёрнуло. — А я вот атеист. Считал себя атеистом. А теперь наверху. Лежит Библия. Всегда легче, когда веришь в замысел. Того, кто выше. Легче сдерживаться. Хотя без разницы. В какого именно Бога верить. — Сдерживаться? — переспросил Саймон с ноткой просыпающегося любопытства. В конце концов, мертвец не звал своих сородичей и даже не нападал. — О да. Постоянная. Непрекращающаяся ярость. Ненависть ко всем. Ко всем живущим. Остальные тоже умеют. Разговаривать, я думаю. Просто не хотят. И даже сейчас. Я хочу впиться. В твою шею, грызть её, рвать, почувствовать. Фонтанчик крови. Бьющий мне в лицо. Ощутить тепло ещё недавно жившего тела, — под конец труп захрипел, его руки, прежде висевшие вдоль тела безвольными плетями, согнулись в локтях, ладони сжались, сдавливая невидимое горло. Саймон побледнел, его ноги задрожали, никак не желая оставаться на одном месте. — Так что же… мешает? Его нежданный собеседник молчал. Его руки вновь опустились — он успокаивался. — Я человек. Был человеком, по крайней мере. Позвольте представиться, — собеседник Саймона склонился в глубоком поклоне, этакой насмешке над самим собой — кланяющийся труп! — Уильям Филипп Моррис к вашим услугам. Доктор экономических наук. Бывший, подозреваю. — Э-э, Саймон. Можно просто Саймон. — Вот и познакомились. А что ты тут забыл? — Ищу припасы. Топливо, еду, лекарства. — про семью Саймон упоминать не стал. — Я тут недавно поселился. С топливом тут негусто. Зато остального много. Думаю, я могу помочь. У меня наверху небольшой склад. Собирал, что находил. — О, это прекрасно! — сказал Саймон. Лёд недоверия не был разрушен, но уже потрескался. Хоть Уильям и стал мертвецом, он остался человеком, даже несмотря на внешний вид… и запах. По крайней мере, он умел говорить, что уже немало. — Куда дальше отправишься? — спросил бывший доктор. Мужчина задумался, опустил пистолет. Почесав в затылке, сообщил: — Да в любое большое скопление людей. К цивилизации. Мертвец рвано закашлялся. Только через несколько секунд до Саймона дошло, что это был смех. — Цивилизации! Цивилизация мертва. Каждый сам за себя. Склоки. Новый каменный век не за горами. — Думаешь? — с недоверием поинтересовался мужчина. — Конечно. Человечество — океан. А ходячие мертвецы — буря на поверхности. Буря пройдёт не скоро, но пройдёт — мы сгниём. А вот на поверхность. На поверхность выплывет грязь. Самые паскудные, самые скверные представители. Рода человеческого почувствуют себя как рыбы в воде. И поднимут голову мерзавцы. Те, кто готовился. Над кем смеялись — выживанцы, пророки новых религий. Едва ли правительства. Сумеют справиться. Государств уже нет. Апокалипсис — это не очищение. Это воздвижение всего отвратительного. Что есть у человека, на трон. Персональный ад человечества. В каждом таятся мелкие пороки. Скрытые извращения. И сейчас они возьмут верх над налетом цивилизованности. Человек — зверь со скрытой звериной сутью, как Земля. Это гигантский шар магмы, облачённый. В тонкую оболочку из камня. Саймон протестующе покачал головой, нахмурился. — Нет-нет! Ты человек, и ты поборол даже свои новые страсти. Я человек, и я не хочу убивать — я хочу спасти жизнь себе и своим близким. И остальные, едва ли они жаждут другого. Снова кашель. — Это люди. А я говорю о зверях. Которым нужен один толчок. Чтобы сорваться в пропасть. И они опаснее всех ходячих трупов, вместе взятых. Потому что они хитрее. И они куда более жестоки. Человек переступил с ноги на ногу. — Единицы, которых быстро изничтожат военные. — А военные. Они что? Неужели ни один генерал. Не мечтает о собственной маленькой стране. Где можно править единолично? — спросил Уильям. Саймон, которому успел надоесть этот пустой спор, махнул рукой, нетерпеливо отбрасывая все доводы собеседника. — Ерунда. Человек не животное. Но хватит об этом, где, ты говорил, припасы? Мертвец замолчал и показал пальцем наверх. Когда Саймон, нагруженный кучей пакетов, мешков и узелков, вышел из дома, Уильям шепнул ему своим хрипящим голосом: — Удачи. Она всем нам пригодится. И берегись других трупов. Они не такие добродушные. — Спасибо! Надеюсь, у тебя всё будет хорошо, — сказал в ответ Саймон и, нагруженный под завязку, побрёл-побежал к своей машине, в которой его ждали жена и две дочки. Три дня спустя Саймона застрелили бандиты, поставившие заставу на шоссе. Его жену Хелен перед тем, как пустить в затылок пулю, изнасиловали, а Еву и Долли прогнали прочь, и они прожили всего на день дольше — их нашли ходячие мертвецы. Уильям был сожжен месяцем позже группой религиозных фанатиков, провозгласивших своей целью очищение мира от заразы и установление господства их Бога. Свет фонаря Поздние сумерки опустились на город по-осеннему внезапно. Ветер гонял опавшую листву по пустым улицам, дороги оживлялись редкими машинами, мчавшимися подобно растревоженным гудящим шмелям и ослеплявшими редкого прохожего ярким светом фар. Уличные фонари изредка мигали, некоторые погасли совсем. Пронизывающий холод заставлял кутаться в одежду, приглушенно ругаться, сетуя на непогоду, и шагать как можно скорее в тёплое помещение ночного бара, чтобы пропустить стаканчик горячительного в шумной, невнятно орущей компании. Непроницаемое чёрное небо завораживало своей глубиной и чистотой — будто гигантская рука прошлась по небесам, брезгливо смахивая с поверхности мутную грязь облаков и тусклое крошево звёзд. В небе можно было утонуть — достаточно лишь посмотреть вверх, чтобы потерять себя в бесчувственной громаде космоса, в котором с лёгкостью помещаются миллионы крошечных кусочков пыли размером с Землю. Никто не смотрел вверх. Рядом с шоссе стояла девушка. Не девушка — девчушка лет четырнадцати-пятнадцати, съёжившаяся и оттого выглядевшая ещё младше, с несколько неправильными чертами лица. Её тонкие, неумело накрашенные губы слегка подрагивали, будто она собиралась заплакать. От мороза девчушка раскраснелась, её зубы постукивали, она растирала щёки руками, пощипывала мочки ушей, дышала на ладони, но это не помогало. Детская угловатость до конца не исчезла — острые коленки, выступающие ключицы придавали ей трогательный вид, усиливающийся, когда она с трудом начинала прохаживаться на высоких каблуках около единственного светившего фонаря на своей стороне дороги — другие не работали. Густые тёмные волосы растрепались, она без конца пыталась пригладить их, собрать в кучу. Одета она была не по погоде — лёгкая красная куртка без карманов, открывавшая горло и часть груди, маленькая сумочка тигриного цвета, дешевое пошлое кольцо с дутым камнем на безымянном пальце правой руке и неприлично короткая мини-юбка, обнажавшая худые ноги с тонкими щиколотками. Этот наряд вкупе с не сформировавшейся до конца фигурой порождал одновременный коктейль из порока и жалости, вызывал в душе чувство сострадания и странного, запретного вожделения. Девочка была красива юной неиспорченной красотой высоких бровей, вздёрнутого носика и карих глаз с прятавшими в них золотистыми крупинками. Она приоткрыла свой ротик, став похожей на беззащитного галчонка, которого так и хотелось прижать к груди, чтобы защитить, согреть и шепнуть нечто удивительно глупое о том, что всё будет в порядке, и оглушительно чихнула, шмыгнула носом. Обняв себя за плечи, она прислонилась к фонарю, топнула ножкой от скуки. Ничего не происходило. Девочка вздрогнула, когда в круг холодного, бездушного света фонаря въехала машина — тёмно-алая, изящная, затонированная, представительная. Блеск лобового стекла заставил девчушку моргнуть, тихо зашуршали шины, машина остановилась. Заднее стекло чуть опустилось. Девочка подошла поближе, снова поёжившись — уже не от холода. Цепкий взгляд сидевшего человека на заднем сидении ощупывал её фигурку, прикидывал что-то на невидимых весах. Время текло, девочка дрожала всё сильнее, но не шевелилась — замёрзшая, испуганная. Наконец, решение было принято. Стекло опустилось ещё, послышался низкий, с ленивой ноткой, голос: — Пойдёшь. Залазь. Дверь распахнулась, и девчушка мышкой скользнула внутрь машины. Там было тепло, там были мягкие удобные кожаные сидения, там витал едва уловимый запах сигар и хорошего бренди — там было неуютно. Она взглянула на него — на краснолицего мужчину средних лет, от которого исходил аромат алкоголя и качественного парфюма, с едва проступившей сединой и небольшой щетиной, на мужчину с заметным брюшком, который даже полупьяный и вальяжно развалившийся на месте умудрялся сохранять солидный вид, — и поспешно отвернула голову. Мужчина сказал в пространство: — К отелю. Машина тронулась. Девочка только сейчас заметила шофёра, его многогранную фуражку и потёртый чистый костюм — заметила и посмотрела в зеркало заднего вида. Взгляды водителя и девчушки пересеклись — в его взоре она прочла мимолётную симпатию и сожаление, быстро исчезнувшие, когда он отвёл глаза, смотря теперь только на дорогу. Густое молчание в салоне автомобиля было нарушено, когда мужчина спросил: — И как докатилась до жизни такой? Спросил и зевнул — ему было неинтересно, весь разговор был затеян, чтобы развеять скуку. Но девчушка не поняла этого. Она сначала со стеснением, а затем всё охотнее говорила: — Ну, мы жили вместе — я, папа и мама. Ссорились иногда по пустякам, но жили дружно. А потом мама с папой стали ругаться. Сперва тихо, чтобы я не слышала, но под конец громко, так, что даже соседи слышали. Полицию вызывали, нам штрафы выписывали. Я стала… школу пропускать. Становилось всё хуже, папа даже ударил как-то маму. Долго просил у неё прощения, на коленях стоял. И вроде как всё стало налаживаться, но… Однажды папа ушел. Мама сказала, что у него есть кто-то ещё и он убрался к своей новой семье. Долго ругалась. Долго плакала. Долго пила. Но, в конце концов, успокоилась, и мы зажили уже вдвоём — я и мама. Маме приходилось много работать, чтобы содержать нас. Я тоже пыталась устроиться, но никуда не брали. А потом, потом у мамы нашли что-то. Какую-то болезнь, — голос девочки прервался. Чувствовалось, что с уходом отца она смогла смириться, но болезнь матери шокировала её. — Денег много надо. Она лежит в больнице, бледная, постоянно говорит, что всё будет хорошо. Её так залечили, что волосы у неё выпали. Она не может работать, а страховку выплачивать не хотят, говорят, не подпадает под условия. Она замолчала. Вздохнула. Он посмотрел на её коленки, властно положил руку на её ногу, погладил. Девчушка дёрнулась. — Продолжай. — Я хотела найти нормальную работу, — продолжала она, опасливо косясь на руку мужчины, — но даже когда узнавали, почему мне нужны деньги, отказывали. Все были такие озабоченные своими делами, просто отмахивались от меня. Я совсем отчаялась. Если заниматься какими-нибудь газетами или подрабатывать в кафешках, этого на себя-то не хватит, а мне ведь ещё на маму собирать приходится. И, — она понизила голос, — одна подруга предложила мне заняться вот, — отвращение на её личике читалось слишком легко, — этим. Девочка разгорячилась; её глаза заблестели, рот горько искривился, и вся она приобрела такой умилительный вид детской раздраженности, полной нерастраченной энергии и непосредственной кипучести, румянец заиграл на её нежных щёчках, и глаза прищурились, когда она смотрела невидяще вперед и говорила, говорила, говорила… Говорила обо всём — о своей обиде на отца, о жалости к матери, о надеждах, планах, мечтах. Она выплёскивала самое себя в порыве поделиться с кем-нибудь всем, что накипело на душе. И замолкла лишь тогда, когда шофёр сообщил: — Приехали. — Выходи, — флегматичный тон мужчины отрезвил девочку. Она встрепенулась, поникла. И, взглянув на неё, можно было увидеть, как её горячность сменялась тупой покорностью марионетки. И её живое лицо застывало, становилось отстранённым и вялым. Она взялась за дверную ручку ослабевшей, снулой рукой. Мужчина вышел из машины. Он не видел этого превращения и не желал его видеть.

Убедительная просьба: если вам покажется, что рассуждения Стивена после прощания с офицером выбиваются из его психологического портрета, сообщите мне. У меня эта часть вызывает некоторые сомнения.

Угадайте, кто ленивая задница? Домой я возвращался на мобиле. Вполне очевидно, учитывая то, что при одной мысли о перемещениях меня начинало трясти от сдерживаемых рвотных позывов. В голове было пусто, а во рту — сухо. Я закрыл глаза, откинулся на сиденье и, представив себе крошечный шарик, почему-то фиолетовый, стал покачивать его в сознании. Фиолетовая точка на чёрном фоне — туда-сюда. Меня увлекло это занятие — создавать воображаемые маятники намного проще, чем расследовать убийства. Зачарованный, я следил за ним, в какой-то момент отпустив вожжи и отдавшись на волю провидения — на волю равномерных, усыпляющих колебаний. Вероятно, я слишком увлёкся и потому пропустил мгновение, когда мобиль изменил свой курс, направившись куда-то выше и правее. Встрепенувшись, я запросил у бортового компьютера информацию. На зелёном цифровом полотне выскочили ехидные буквы, образуя мерцающие слова, складывающиеся в предложение. «Пользователю Ud-Q устройства локальных перевозок El-KoM от семнадцатого числа девятого месяца 1378 года Эры Вечной Жизни не был предоставлен допуск, разрешающий покидать область действия, на которую распространяется положение AAA-b». Итак, я умудрился забыть про военных. А вот они никогда ни про кого не забывали. Или это очередное нововведение, направленное на повышение безопасности? Как бы они не захлебнулись в ней. Всё-таки AAA-b — это всего на одну ступень ниже уровня охраны Парламентского собрания. Мобиль продолжал лететь, приближаясь к узкому, но необычайно высокому небоскрёбу — этакой башне. Вспомнилось, что раньше, когда-то очень давно, города были крохотными и ограждались стенами, проведёнными от одной башни к другой. В этих башнях жили караульные, стоявшие на часах. В учебнике так и было написано — жили в башнях и стояли на часах. Чёрт знает, зачем им это понадобилось. История всегда казалась мне скучной — пыльная наука о мёртвых людях и забытых событиях. Я ожидал, что в одной из стен откроется проход, но вместо этого мобиль, набрав высоту, вознёсся над небоскрёбом и аккуратно приземлился на плоской крыше, расчерченной фосфоресцирующей разметкой. Встречающих в поле зрения не наблюдалось — аборигены были то ли ленивыми, то ли попросту невнимательными. А возможно, военные хотели заставить меня ждать. Я вздохнул и вышел наружу — во власть порывистого ветра, толкнувшего меня в грудь так, что я согнулся. Воздуха не хватало — сказывалась большая высота, поэтому приходилось дышать учащённо и поверхностно. В глазах на миг потемнело. Наверное, я выглядел забавно. Засунув мгновенно окоченевшие руки в карманы — слабая защита, надо признать, — я огляделся. Отсюда — с вершины гигантской вышки — в хорошую погоду, должно быть, просматривалась вся рабочая площадка. Но сейчас, в сгустившемся плотном тумане и при заходящем солнце, от которого торчал самый краешек, красивший мглу в багровый оттенок, виднелись лишь верхушки отделений, опоясанные холодными металлическими огнями, подобными отраженному от скальпеля доисторического хирурга свету. Лучше всего просматривался корпус корабля — вытянутая навстречу небу рельефная громада, далёкая и неподвижная, как все мечты человечества, лелеемые десятилетиями и веками, взращиваемые в метафизических оранжереях умов философов и затем безжалостно вытаптываемые при встрече с реальностью, имя которой — человек обыкновенный. «Рассвет» стоял, теряя свой лоск, ржавея и превращаясь в труху несбывшихся желаний, дрянную смесь, которую нам скармливали под видом изысканного блюда. Космолёт был надгробием — из тех, что раньше ставили на могилах, — искрошенным, потрескавшимся из-за небрежности устанавливающих его пьяно ржущих рабочих и буйства плещущих едких вод времени. Щурясь от недостатка света и бьющего в лицо ветра, я смотрел на звездолёт. Вслед за уничижительными мыслями пришел стыд — ворвался в сердце, распалил его горячей волной протеста, принуждая раскаяться и стереть возникшие было образы из памяти. В отличие от других проектов людей, «Рассвет» был уже почти готов. Старания миллиардов не ушли в песок забвения. Народ со всей Земли вложил в строительство частичку себя. Несмотря на многочисленные ошибки правительства, несмотря на вертикали, звездолёт возведён и скоро оторвётся от планеты, неся в своём чреве первых поселенцев — пионеров, покорителей космоса. И даже интриганы из Парламента, даже они наверняка гордятся — если не результатом общих усилий, то хотя бы своим участием. В конце концов, они тоже люди. В конце концов, разве я не желаю победы человека над космосом… и над самим собой? Липкая, цепкая горечь не желала отпускать. Я чувствовал себя отравленным неверием. Позади меня раздался скрежещущий звук трущихся друг о друга камней. Я обернулся — поднимался маленький участок площадки, открывая взгляду скрытый ранее лифт. Я притопнул ногой, коснулся крыши ладонью — ощущения были, как от камня. Интересное решение — замаскировать углепластик под натуральный материал. Я разогнулся и сложил руки на груди. Створки лифта разъехались в сторону, освобождая дорогу двум людям. Шагнувший первым был неинтересен — обыкновенный солдат с мускулистыми руками и крошечными глазками, пялившийся в точку поверх моей головы. Удивительно, как он вообще мог что-то разглядеть. Второй — мужчина в серой офицерской униформе, единственным украшением которой являлись манерные парадные пуговицы. Жесткий воротник подпирал его голову, не давая как следует вращать ею, ботинки поблёскивали отполированной чернотой. Гладко выбритое лицо без малейшего следа щетины, нос с горбинкой и мешки под глазами завершали образ породистого законника, действующего строго по Уставу и ведущего себя с оскорбительной вежливостью. Офицер подошел ко мне, оставив солдата у лифта. В силу привычки ли, ещё каких-то причин разреженность воздуха нисколько его не стесняла. Я приготовился к высокомерному снисходительству, обычному среди подобного люда. — Добрый вечер. Карл Митчелл, лейтенант третьего ранга Сухопутных Вооруженных Сил Объединённой Земли. Могу я узнать ваше имя? Он произнёс своё звание с некоторым пафосом, отчётливо выделяя заглавную буквы каждого слова. Но потом его серьёзность куда-то улетучилась, он дружелюбно ухмыльнулся, демонстрируя белоснежные ровные зубы. Улыбка ему шла. — Стивен Уотсон, глава Отдела Контроля Аллентауна. Я ожидал, что его улыбка станет издевательской или вовсе исчезнет, но он просто кивнул и, сняв перчатку, протянул руку. — Приятно познакомиться. Я, замешкавшись, пожал её. У Карла было сильное рукопожатие уверенного в себе человека. — Нам лучше пройти внутрь. Тут довольно холодно, — сказал он и нарочито поёжился. Я что-то пробормотал, но Карл уже не слушал — он развернулся к лифту, оставив меня раздумывать в одиночестве о том, что чудеса всё-таки иногда случаются — не ссучившийся военный, подумать только! — Джей, проверь пока мобиль мистера Уотсона. А мы спустимся вниз для осмотра. Рядовой скривился, как будто ему вместо виталиса в глотку запихнули кислоты, дружелюбно похлопав при этом по спине, но тем не менее нашел в себе силы козырнуть. В чём им никак не откажешь, так это в дисциплине. Пара секунд в кабине лифта, а затем — плавная остановка. Прислушавшись, можно было услышать тихие пощёлкивания — компенсатор боролся с инерцией, грозящей размазать нас по стенкам. Судя по тому, что вышел я целым и относительно невредимым, достижения человеческого гения ещё на что-то годились. В глубинах вышки было на удивление безлюдно. С другой стороны, военные всё-таки охраняли корабль, а не это конкретное здание. Митчелл вёл меня, шагая с той неспешностью и опасной плавностью, которая как нельзя лучше выдавала в нём человека тренированного. За всё время, что мы рыскали в коридорах, нам попалось всего десять-пятнадцать солдат, приостанавливавшихся на секунду для того, чтобы отдать честь, и затем продолжавших свой путь в никуда. Я устало смотрел, как они идут мимо, их лица сливались в одно — многоглазое и многоносое, расплывчатое, искажённое. Порой мне казалось, что мы ходим по кругу. На полу была постелена безвкусная пятнистая ковровая дорожка, приглушавшая шаги. Ослепляющие лампы и хлопающие двери — двери и лампы! Действительно, заколдованное местечко. Когда мы дошли до кабинета — или куда там меня тащили — Карла, я готов был заснуть прямо на тянущемся в бесконечность половике. Зайдя в помещение, я огляделся в поисках стула, на который можно было рухнуть. К счастью, таковой имелся — напротив стола, за который уселся Митчелл. — Итак, — сказал он, — вы прибыли сюда для получения пропуска наружу. Я развалился на стуле, оказавшемся довольно жестким, и зевнул. — Строго говоря, я сюда не прибывал. Меня вынудили. — Что поделать, — развёл руками Карл, — общие меры безопасности для всех. И, кстати, я так понимаю, что вы попали на объект без предварительного осмотра. Как вам удалось? Я ошибся. Это не был его персональный кабинет. В чёртовой комнате сидел, по меньшей мере, ещё с десяток военных. Они смотрели на нас. Кто-то громким шепотом поинтересовался, что тут делает штатский. Ему так же громко ответили, что тут проходят проверку те, кто летит на мобиле — а почему этот конкретный штатский не воспользовался перемещением, это уже другой вопрос. Я занервничал и сел прямо. — Всё-таки я начальник Отдела Контроля. У нас свои методы, — ляпнул я и тут же, сообразив, что портить отношения с единственным потенциально нормальным человеком здесь мне не с руки, поправился: — Я расследовал одно дело и убедил дежурного, что мешать мне не стоит. Возможно, вы слышали. Убийство Купера Картера. Один… дежурный обещал, что пришлёт рапорт. — О. Теперь понимаю. В кабинете приглушенно заговорили — друг с другом, больше не обращая на нас внимания. Стало не то чтобы шумно, но оживлённо. — А как вы узнали, что я не проходил досмотр? — поинтересовался я. — Я и не знал. Так, догадка. Но вернёмся к нашим делам. Выкладывайте свои личные вещи, можете прямо на стол, — произнёс Карл и, достав портативный терминал, начал что-то быстро печатать. — Все? — удивлённо спросил я. — Да. Минутой спустя карманы моего пиджака оказались вывернуты, а на столешнице валялась целая куча всего того, что я бы предпочёл скрыть от глаз посторонних. Собственно, для меня все люди были посторонними. — Рой, обыщи мистера Уотсона. Ко мне подошел один из военных, парень с выпяченной губой и хмурым лицом. Он поводил по моему телу детектором — небольшой ярко-зелёной палкой — и неожиданно нежно, почти не касаясь, прощупал одежду. Сказал хрипло: — Чист, сэр. Это всё? — в его голосе легко угадывалась скрытая надежда. Ещё бы, я ведь был «тем парнем из Отдела, которые все поголовно сволочи и мудаки», а он был бравым солдатом. Не сомневаюсь, будь его воля, я бы торчал в этой вышке-тюрьме всю ночь. — Да, ты свободен. — Отозвался Карл и, махнув рукой, отпустил Роя. Тот отдал честь, стрельнул глазами в мою сторону и пошел к своим. Не удивлюсь, если у Митчелла скоро появятся проблемы. У нормальных людей в обществе скотов всегда есть проблемы. До тех пор пока нормальные люди сами не становятся скотами. Карл показал на верхний предмет из кучки на столе. — Что это? — Сигареты, — ответил я, вздохнув. — Стандартные, «изломанные», «белые»? — Без наркотических примесей. Исключая никотин. Офицер снова принялся печатать в терминале. — Это? — Универсальное противоядие. Категории 7-23, — я ощущал себя дураком. В современном мире редко кто не носит при себе такого флакончика, а отдуваться мне. — Ясно. Насколько я знаю, есть, по крайней мере, три яда, от которых оно не защищает. Не знаешь, что сказать, — промолчи. Отличный совет, как по мне. — Это? — Импульсная зажигалка. Серийного номера не вспомню, к великому сожалению. Офицер поднял голову, оторвавшись от писания. — На территории объекта любые импульсоиспользующие вещи запрещены, — напомнил он и кашлянул. Не оглядываясь на военных, я мог бы побиться об заклад, что те сверлят меня многообещающими взглядами, прикидывая, кто будет носить мне в камеру еду, ставя её на пол в коридоре так, чтобы я не мог достать подноса. — Продолжим. Это… — Хронометр многофункциональный… Нудное описание предметов продолжалось ещё долго, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что могло приключиться со мной, будь на месте Карла кто-то менее лояльный к Отделу. Иногда я поражаюсь своей везучести — это быстро проходит, когда начинает болеть рука. Наконец, офицер демонстративно отставил в сторону терминал и кивком разрешил мне забрать вещи. — Думаю, осмотра мобиля уже завершен. Вы помните его номер? Я помотал головой. — Не беда, думаю, Джей излазил его вдоль и поперёк. Уж он точно припомнит. Карл встал. — Я провожу вас к выходу, если не возражаете. Я не возражал. Возвращались мы так же, как шли к кабинету, — молча. Я, получив небольшую встряску, больше не зевал и смотрел по сторонам, но дорогу так и не запомнил. Когда мы вышли на крышу, к нам подошел тот самый солдат, что должен был обыскать мой мобиль. — Всё в порядке, сэр. Может… — он не договорил. — Никаких «может», Джей. — тяжелый взгляд Карла заставил рядового вытянуться по стойке смирно. — Ты знаешь номер мобиля? — Так точно, сэр. — выпалил тот и проговорил по буквам. — El-KoM, сэр. Митчелл вбил номер в терминал. Я и не заметил, как он взял его со своего стола. — Вот теперь всё. Вас больше не побеспокоят, — сказал он, обращаясь ко мне. На этот раз я первый протянул руку. Пожав её, он пожелал мне удачной дороги, добавив на прощание: — «Рассвет» на небосклоне! Услышать это выражение второй раз за день и снова от военного — это что-то да значит. Я поинтересовался, где Карл услышал высказывание. Впервые за наше недолгое знакомство на лицо мужчины наползла тень сомнения. С остекленевшим взглядом он сказал: — Странно, не помню. Как-то все начали говорить. Да и важно ли это? — он встряхнулся, как мокрая собака, — мы же все патриоты. Главное, чтобы «Рассвет» наконец взлетел! Люди не напрасно ждали столько времени, жертвуя ради этого некоторыми удобствами. Мы покорим космос! Это будет великий день. Я согласился с ним. Где-то в душе шевельнулся червячок недоумения: слова офицера до ломоты в костях, до противного зубного скрежета были похожи на те, которыми я убеждал себя, глядя на космолёт часом ранее. Карл Митчелл, зайдя вместе со своим подчинённым в лифт, исчез в недрах вышки. Я постоял, уставившись на место, где только что находилась кабина. Ни единый шов не выдавал того, что крыша не монолитна. Морозный воздух врывался в мои лёгкие хрустальным крошевом, сковывая меня изнутри. Царила тьма, огни площадки напоминали колючие точки равнодушных звёзд, о свет которых можно было поцарапаться — до того чуждыми, неприятными они смотрелись в обрамлении бархатистой ночи. Или это я был здесь лишним? Со стороны «Рассвета» несло помоями людских эмоций — грязным, сметающим красоту природы валом, в котором, захлёбываясь, барахтались отдельные безумцы, которым хватало ума или глупости отстраниться на время от обыденной жизни. Вот чего мы достойны — утонуть в своих нечистотах, сгорая в интригах, карабкаясь по головам и пожирая наскучившую жвачку бессмертия. У меня перехватило дыхание. В голове с шумом, искрясь и вспахивая цинично-бессмысленную пустоту беснующимися вихрями, сталкивались две идеи — два противоположных по сути потока, боровшиеся за меня и против меня. Истекающий слизью эгоизма и бесстыдной рассудительности образ меня-одиночки смеялся над этим миром, втирая в сухую каменистую почву остатки беспричинной гордости за человека, выставляя того добровольным кретином, способным смотреть лишь на себя и — хуже того — видеть при этом не свою обрюзглую кривую рожу, а то, на что ему хотелось бы любоваться, причмокивая от удовольствия влажными губами. Этот бесёнок тыкал в меня своим заскорузлым пальцем и, ухахатываясь, орал: “Ты тоже! И ты тоже!” Ему противостоял мерцающий, антропоморфный силуэт, должный, вероятно, характеризовать всё лучшее, что было когда-то у человечества. Он спокойно твердил, не обращая на соперника никакого внимания, что слепое отрицание всего есть болезнь сугубо неоперившихся юнцов. Взрослым людям следует помнить, что «Рассвет» готов, что Парламенту лучше знать, что делать, что люди в массе своей счастливы и делать из них монстра — сущая чушь. Он говорил и говорил, его слова стали повторяться, а он всё произносил их, с каждым разом всё больше въедаясь в душу и вызывая на языке вкус желчи. Я сплюнул — густая, вязкая слюна с неохотой упала на псевдокаменное покрытие небоскрёба. — Боже, что за дерьмо у меня в голове? Безмозглое деление на белое и чёрное — этого ещё не хватало! Парням, выпускающим виталис, надо написать на упаковке, что употребление вызывает задержку подросткового периода. Лет на сто с лишним, — я содрогнулся. — Особенно когда твоя светлая сторона вполне могла бы получить работу в министерстве общественной пропаганды. Настроение было паршивое. Ночь и чистый воздух настраивают людей на философский лад, но, честно говоря, от такой заплесневелой и абсурдной философии я предпочёл бы отказаться. Я вспомнил офицера Митчелла — ему такое и в голову не пришло бы, наверное. А вообще, приятно быть редким свидетельством того, что солдатики не безнадёжны. Наверное. — Вот такими должны быть военные, — пробормотал я и сел в машину. Хронометр не показал наличия жучков. Мобиль оторвался от крыши и начал движение — до поры медленное, неуверенное. Я мельком подумал о том, что стоило бы завязать с самокопанием, пока не получил заслуженный нервный срыв, но не успел обдумать мысль как следует — навалившаяся усталость заставила закрыть глаза, и я свалился в поверхностный, беспокойный сон.

Да что там идеи! До идей дорасти надо. Бывает, смотришь на текст — и озарение: "Что за сопливый школьный бред я написал?! Почему герой — Марти Сью? Описания плоски, как лист бумаги; порежешься — так не от остроты сравнений, а от бездарности сыгранных сцен. Действий нет, скука смертная." Горечь во рту, как от целого корня полыни, которую по дурости в рот засунул, — уходит, а послевкусие остаётся, пробуждая неприятное томление в теле. И писать не хочется — толку в прибавлении рядов Молодых Талантливых Авторов немного. Остаётся сидеть и ждать, пока схлынет апатия. Короче, тем и живём.

Понимаю, на главу не тянет. А ещё у меня период самобичевания от осознания своей бездарности. Нота сюрреализма проскользнула в этой картине — мертвец и его убийца в окружении рукоплескающей толпы. Зрелище, которое ценят по достоинству, — изящество чистой работы. — Что, вашу мать, здесь происходит?! Почему вы хлопаете?! Совсем… — я закашлялся. Ярость душила меня, не давала вырваться речи, застревающей в горле жгучими давящими комками. Аплодисменты стихли. Я оказался в перекрестье множества ничего не выражающих взглядов. Кто-то пробормотал пару невнятных слов. На лица людей начали наползать поспешные маски сочувствия. Публика подалась назад, несколько учёных выскользнуло из неё, поправляя халаты и спрятавшись под плащом озабоченности своей работой. Толпа расходилась. Вскоре Ларс Холл, глава биохимиков «Рассвета», остался наедине со мной, Сэмом, лежащим Россом и людским потоком, возобновившим своё хаотичное на первый взгляд движение. Любопытные взоры ещё не знавших о трагедии скользили по трупу, натыкались на стоявшего рядом Ларса и исчезали стыдливыми призраками, когда научники старательно отворачивали головы и ускоряли шаг. В моём теле пульсирующим шаром блуждала энергия, выплёскиваясь краткими фонтанчиками в будоражащих порывах. Я окликнул учёного, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно спокойнее. Едва ли это удалось. — Ларс Холл? Бывший помощник Джорджа Росса? — Интересно, хоть кто-нибудь вызвал врача? Неужели его так и оставят здесь, пока не придут чистильщики… — сказал мужчина, не слыша — или не слушая — меня. В его голосе не было злорадства или триумфальных ноток — напротив, слышалось неприкрытое огорчение и какая нелепая жалость чудилась в глубинах мурлыкающего баритона. — Ларс Холл?! — повторил я. Остатки терпения испарялись в обжигающем огне злобы. — Да? — он повернулся ко мне. — Вы арестованы по подозрению в убийстве вашего начальника. — С чего вы взяли, что это был я? — уверенность его ровного тона взбесила меня ещё больше. Сэм хмыкнул. — Наверное, это потому, что ты его кокнул, чтобы самому стать боссом здесь, а? И не отпирайся. — То, что он мёртв, а я стал руководителем отделения, говорит только о том, что он мёртв. А я теперь руководитель, — почесав бородку, заметил Ларс. — У нас есть основания полагать, что вы причастны к смерти Джорджа Росса, — обтекаемые формулировки спасали от подробностей. Меня уже слегка потряхивало от сдерживаемого крика. Мерзкий, паршивый день. — С чего бы это? Беднягу скосил сердечный приступ. Очень не повезло. Джордж в последнее время не посещал врача, а работа у нас жутко нервная. Особенно сейчас, когда «Рассвет» готовится отчалить в космос. К тому же я заметил, что Джордж стал каким-то дёрганым. Ещё бы ему не стать дёрганым. Ты же прикончил за пару недель несколько его коллег. — Сердечный приступ в наше время? Не смешите, Хо… мистер Холл. — Взведённые до предела нервы визжали. Сдерживаться удавалось с большим трудом. Я закусил губу так, что почувствовал на языке солоноватый привкус. — Как я уже говорил, он довольно долгое время уклонялся от визитов к врачу, — парировал Ларс. Что это? Направленный импульс? Для такого нужны оборудование и неслабая точность настроек, ведь существует риск зацепить не того. Медленный яд, и впрямь действующий на сердце? Тогда он должен очень быстро распадаться в крови. Вряд ли Ларс позволил бы найти хоть какие-то следы того, что смерть не случайна. Или Холл говорит правду, и Росс, напуганный до полубезумия и дрожавший в ожидании своей участи, попросту не выдержал. Не стоило ему задерживать с посещением больницы. И мне тоже. Я вздрогнул, заметив, что моя ладонь сжалась кулак так, что ногти впились в кожу. Я попробовал разжать конечность, но она словно окаменела, изредка подрагивая. Боль постепенно усиливалась. — И, тем не менее, вам придётся проследовать с нами в участок. Для снятия показаний. Ларс с любопытством смотрел на мою руку. Даже потянулся, как будто собираясь коснуться, но в последний момент остановился. — Сочувствую. Вам нелегко приходится, верно? Но допросы, грозящие остановкой работы отделений, запрещены. А я теперь здесь главный, как бы грустно это не прозвучало. Без меня никак. Он вновь взглянул на тело рядом с ним. Я хотел было сказать, что снятие показаний — это вовсе не допрос, но не успел открыть рот, чтобы изречь очевидную ложь, как Ларс прервал меня. — Верите ли, нет, но мне действительно жаль его, — шепнул он вдруг, доверительно склонившись ко мне. От его дыхания пахло кофе. — Тогда зачем? — спросил я, зачарованный его внезапной искренностью. Люди Эпохи Вечной Жизни предпочитали ложь. Они сделали её своим культом. — Мы все делаем своё дело. — сказал учёный. Снова присел на корточки и прикрыл веки Джорджа: — И ваше заключается в поимке преступников. А здесь таковых нет. Я обмяк. Тело ощущалось как надутый до предела воздушный шарик с полупрозрачными натянувшимися боками, готовый лопнуть от легчайшего касания — и разорвавшийся на клочки, когда его резко ткнули иглой. Эмоции ушли, уступив место опустошению, душным сковывающим одеялом придавившим мою голову и грудь. Лишь боль в руке напоминала, что я ещё живу. Постоянная. Усиливающаяся. Нестерпимая. Я с трудом пошевелился, нащупал пачку с сигаретами в кармане. Маленькая палочка с почти неуловимым запахом устроилась в уголке рта. Я порылся в поисках зажигалки. — Ты снова за своё! Сколько можно, Стив? — покачал головой Сэм. — Ты вообще когда-нибудь затыкаешься? — в карманах её не было. — Я всего лишь пытаюсь заботиться о твоём здоровье. Врачи, знаешь ли, могут быть теми ещё шарлатанами. А ты куришь чаще, чем успеваешь проходить чистку… — бурчание толстяка стихало. Я скорее поверю в целительную силу выстрела из корабельного импульсника в голову, чем в заботу тех, кто находится со мной в одной вертикали. Рядом со мной вспыхнул крошечный голубоватый огонёк. Ларс протягивал мне прямоугольничек с горящей наверху точкой. — Хотите закурить? Кивнув головой, я поджёг кончик сигареты, затянулся и выдохнул первый клуб дыма. В голове прояснялось. И хотя состояние неестественной расслабленности сложно назвать прояснением, но это неплохая альтернатива тянущей головной боли. — Пока у вас нет доказательств моей причастности к гибели Джорджа, вы не можете просто так ворваться в моё отделение и пригрозить мне арестом. Если я окажусь в одной из, не сомневаюсь, уютных камер Медной Вышки, работа тут прекратится. Цепь случайностей подкосила руководящий состав биохимиков, а назначить нового главу, пока прежний задержан, нельзя. Противоречит… — Ларс остановился. Я знал, что он хотел сказать. Противоречит правилам игры. Вертикали — это ведь всего лишь одна Грандиозная Социальная Игра. Современный аналог древней забавы — рулетки, придуманной одним этносом ещё до Объединения. — Противоречит закону, — закончил фразу учёный и засунул руки в карманы халата. Неплохой синоним. Сигарета в моей руке тлела, я машинально стряхивал пепел на пол, попадая местами на спину Россу. Был ли вообще смысл продолжать разговор? Холл не выдаст ничего заслуживающего внимания. Я посмотрел на дисплей хронометра — скоро вечер. Пока я выберусь из комплексов «Рассвета», уже наступит ночь. Проверка досье нынешнего главы оперативников — дело полезное, но приблизит ли оно меня к главной цели — убийце Купера? Сомневаюсь. Колючий терновник, обвившийся вокруг моей правой руки, ослабил свою хватку, позволив мне разжать ладонь. На пол упала пара алых капель, разбившихся при столкновении с землёй неровными кляксами. Царапины, оставшиеся после давно не стриженных ногтей, слабо кровоточили. — А вот и бригада. Поздно они спохватились, — прокомментировал Ларс возникший позади меня шум. Я повернулся. Три человека в жёлто-синих спецовках шли к нам. Первый, мужчина со странными серыми волосами на висках, широко расставив в стороны руки, что-то говорил суетящимся учёным, словно поставившим себе цель загородить проход врачам. За старшим доктором двое помощников тащили дребезжащую каталку, на которой лежало что-то чёрное. Прорвавшись к нам, медики остановились. Один из них, потянувшись, зевнул, с равнодушным застывшим лицом махнул своему напарнику и схватил тело Джорджа за ноги. Второй развернул чёрное нечто, оказавшееся мешком. — Что происходит? Почему нет обследования тела? Где анализ и освидетельствование смерти? — происходящее напоминало парадоксальный сон, в котором люди — куклы с перекошенными от потёкшей краски лицами, — театрально заламывают руки и в притворном отчаянии падают на колени, будто бы сдерживая душащие рыдания. И сквозь это отчаяние смутной химерой проглядывает издевательская радость торжества падальщиков. Я моргнул. Размытая пелена, стоявшая перед глазами, исчезла, сменившись отчётливой резкостью. Не было кукол — были каменные бесстрастные идолы, от которых веяло холодком безразличия ко всему, что не касалось напрямую их. Старший медик пожал плечами. — Не впервой, чай! Тушку потом расчленят, а что до подтверждения смерти… ну, вы видели, как он загнулся? Вот и ладно. Закидывайте, парни! Возникший было щит отчуждённости внутри меня дал первую трещину, позволяя чувствам непрошеным языком пламени прорваться наружу. — Сэм. Где. Наши. Люди. В этом. Грёбаном. Отделении?! Толстяк смешался. — Ну, мои не любят тут бывать. Знаешь, у нас не лучшие отношения с военными. Они тут заправляют, как-то так. — Что значит «не любят»?! Это их чёртов долг! Они ОБЯЗАНЫ тут быть! Теоретически военные должны обеспечивать внешнюю безопасность и устранять любые намёки на вредительство изнутри, а Отдел — заниматься вертикалями. Как оказалось, всё обстоит совсем не так. — Ну, не шумите, мистер. У отделовских и впрямь не задалось тут, — обратился ко мне главный медик. Его серые виски снова бросились мне в глаза. С опозданием до меня дошло: это была седина. Я ни разу в жизни не видел седых волос. — А вот и господа военные, — сказал доктор. Его помощники к тому времени успели засунуть Росса в чёрный мешок и перетащить тело на каталку; теперь они о чём-то тихо болтали, посмеиваясь. Два массивных человека в одинаковых униформах, поглощающих свет и выглядевших миниатюрными чёрными дырами на фоне остального мира, с одинаковыми лицами, отражавшими напряжённую работу одной имевшейся у каждого извилины, не заморачиваясь, растолкали мешавших им и приблизились к нам. — Какие-то проблемы, Фред? — спросил один из них мощным голосом. — Никаких, я как раз уже заканчивал. Эй, обалдуи! Почапали, что ли. Солнце ещё высоко. С этими словам главный медик с последовавшими за ним помощниками вступил в людской поток. Теперь тот огибал врачей, будто боясь прикоснуться к мертвецу. Скоро троица исчезла из виду. — Что происходит? — я решил выяснить ситуацию. — Ну, уже ничего. Всё закончилось. А вы кто, мистер? Предостерегающий взгляд Сэма канул в никуда. Он вздохнул и отошёл куда-то за мою спину. — Я Стивен Уотсон, глава Отдела Контроля. И я хотел бы знать, почему здесь грубо нарушается протокол оформления убийства, а также причину, по которой моим людям запрещён сюда доступ. — сказал я. — О, вы из Отдела? — гоготнул второй солдатик. — Прошу прощения, мистер… Уотсон. Никакого убийства не было, был несчастный случай, ага. А что касается ребяток из… Он умолк, когда первый военный пихнул его в бок. — А что касается людей из Отдела Контроля, то мы не запрещали им допуск. Они проходят общий обыск наравне со всеми, а затем вольны делать что угодно. — закончил он мысль второго. Прекрасно, я поторопился. Извилина у них одна на двоих. И досталась она первому. Общий обыск наравне со всеми. То есть пока обычных рабочих чисто символически прощупывают на предмет запрещённых вещей, мои подчинённые проверяются до последнего волокна псевдоткани. Психологическое давление в счёт не берётся. Сэмюель кашлянул, но я не придал этому значения. — Несчастный случай… хм, а если я в этом сомневаюсь? В любом случае, таков порядок, и не вам нарушать процедуру составления протокола… господа. Первый военный хмыкнул. — Вам следовало самим это сделать. В конце концов, Отдел для того и нужен, чтобы предотвращать убийства. Он ещё работает? Значит, все смерти на площадке случайны. Вот и всё. Итак, либо я признаю отсутствие оперативников Отдела на территории площадки «Рассвета» и получаю увольнение за полнейшую некомпетентность, либо соглашаюсь с версией о сердечном приступе. — Отдел Контроля не только предотвращает убийства, но и расследует уже случившиеся, — облизнув губы, сказал я. — Расследуйте на здоровье. Было бы кому… — колко заметил военный. Он оказался не таким уж тупым. — И вы сейчас мешаете нам, знаете ли! — подал голос Сэм. — Мы? О, мы искренне извиняемся. И уходим. Незачем создавать помеху вашей работе. Мы ведь делаем одно дело, не так ли? «Рассвет» на небосклоне! Кивнув на прощание, солдаты ушли. Их высокие фигуры ещё долго возвышались над другими. Я заозирался по сторонам. Ларса нигде не было. — Где Холл? — Ну, я пытался намекнуть тебе, но ты был занят с этими, так что… он шмыгнул в толпу и куда-то смылся, — толстяк виновато улыбнулся. Неважно. Уже ничего неважно. Я снова проверил время и вздохнул. — Езжай в офис, посмотри другие контакты Купера за последние дни. Нарой информации по Холлу. И… — я задумался, — найди у себя людей понадёжнее. У нас должен быть повод задержать Ларса. Подозрительные намёки учёного заслуживали проверки. — Повод? — переспросил Сэм. — Да, чёрт тебя дери, повод! Это когда ты вскрываешь проклятую ячейку и подкидываешь туда какую-нибудь запрещённую хрень! — взорвался я. Твердолобость главы оперативников довела меня. — Тише, тише, — засуетился толстяк, повертел головой, отыскивая любопытных, обернувшихся на крик. Вспышка злости прошла незамеченной, — я понял. А ты куда? — Домой. Спать. К дьяволу всё, — зевнув, подвёл черту я. Мне нужно отдохнуть, иначе Льюису некого будет препарировать. — Не рановато ли? — Сэм поджал губы. Его показная манерность порой действительно смешила. — Когда я прорвусь через кордоны ублюдков в форме, уже будет ночь. Если повезёт. Этот день вымотал меня до предела. Долгий и насыщенный, он взахлёб пил мои силы, оставляя лишь пустоту и апатичную понурость. Бессмысленные метания, окончившиеся ничем, добили остатки стойкости духа. Видение уютной кровати с мягким податливым одеялом, пахнущим грёзами, захватило меня, и я не мог противиться этой завлекающей иллюзии. Ведь итог известен: так зачем трепыхаться?

Решил продублировать тему на форуме, ежели позволите. Собственно, прошу любить и жаловаться при отыскивании жуков и прочих несостыковок.

А по предыдущим главам и началу этой не видно, что мир Эндшпиля несколько жесток? Если нет, самое время расписать сие. P.S. Впрочем, у меня всё равно идей осталось на одну-две главы и концовку, а как я собираюсь преодолевать ВСБ (Великое Срединное Болото) — одним Богиням известно.

Это значит хорошо?

Джордж Росс, главный сотрудник отделения биохимии, умер на глазах множества подчинённых. Его гибель не была достойной — распахнув рот в искаженной букве «О», он свалился на землю, когда я отшатнулся. Мир замер. Я смотрел на человека, ещё мгновение назад дышащего, ходящего, боящегося — и видел теперь лишь пустую оболочку, мусор. Тишина, кромешная тишина, ничем не нарушаемая, укрыла уровень своим саваном. Замершие сотрудники, замерший Сэм, замерший я — и труп. Несколько секунд никто не шевелился. Морозное бездвижие холодило воздух. Но вот кто-то чихнул, и ледяная глыба украсилась первым разломом — учёные один за другим подходили ближе, вставали вокруг тела. Ни слова. Я гулко сглотнул, организм запоздало отреагировал вспышкой боли в руке. Послышался шум, почти сразу же утихший, — кто-то подбежал к сборищу. Мужчина с аккуратной бородкой в таком же, как у остальных, кремовом халате, миновал толпу, расступившуюся перед ним. Он тронул руку Джорджа, наверняка ещё тёплую, в поисках пульса. Покачал головой и разогнулся, с непонятным выражением глядя на тело. Треск разрываемой тишины прозвучал взрывом. Гулкие звуки, отдающиеся в помещении, растянулись и ворвались в меня, приведя в чувство. Люди хлопали в ладоши на удивление тихо, но после оглушающей тиши мне хватило и этого. Учёные смотрели на бородатого и рукоплескали. Мужчина стоял в центре круга, скрестив руки на груди, и глядел на Росса, ничего не замечая. Из толпы послышался возглас: — С назначением, мистер Холл, сэр! Аплодисменты усилились.

Сэм причмокнул губами, выпятил их, становясь похожим на гримасничающую обезьянку весом под триста фунтов. — Точно, он самый. А фамилия, значит, Росс. Отвечает за расположение фабрики по производству виталиса на «Рассвете», — толстяк даже высунул кончик языка изо рта, в напряжении пытаясь вспомнить что-то ещё, — я с ним не встречался, да и вряд ли такое вообще возможно. В смысле, что у нас общего? И… — Можешь не продолжать, — остановил я своего собеседника, трогаясь с места. Парни из Отдела, торчащие около ячейки Купера, остались позади. Сэм подпрыгивающими шагами последовал за мной. Мы дошли до лифта, зеркальный отблеск створок которого отражал свет ламп, множа неяркие огни. — Кхм, ты собираешься ехать в комплекс на мобиле? — спросил Сэмюель. — Точно. — Как-то глупо. Ну, ты знаешь, все эти досмотры. Не говоря уже о том, что потеряться там легче лёгкого, много комплексов. Проще переместиться. Я несколько раз постучал по кнопке вызова. Потом оглянулся на Сэма. — Нам нужно быть там как можно скорее, а чёртово перемещение занимает не меньше часа! Мой спутник потоптался на месте, потёр руки. — А мы спешим? Ну, худшее уже произошло, да? И не стоит себя загонять. Он помолчал, добавил: — Тем более что эти проверки мобилей действительно долгие. Около транспортёров хотя бы не ставят офицеров. А от простых солдат можно и отболтаться. Двери подъехавшего лифта распахнулись с приглашающим шипением. Я стоял на месте, глядя на открывшееся мне зеркало, висевшее на одной из стенок псевдометаллической коробки. Действительно, куда торопиться? В груди теплилась подспудная надежда на то, что всё это сон, следы на песке, смываемые океаном реальности. Она и сейчас была там, внутри, билась вторым сердцем, гоняя по телу сладкое невежество. Отрицание существующего положения дел в угоду своим фантазиям заведёт только глубже в проблемы. Миражи шептали, что убийцу найдут по горячим следам, что он вообще остался около тела контролёра, ошиваясь неподалёку от людей Отдела. Пустые мечты. «Рассвет» охраняли военные, вызывавшие у меня отторжение при виде одного их вида — эти камуфляжные формы, лица кирпичом, бритые затылки и неизменная вежливость. Тошнотворное зрелище. Бесполезные паразиты на теле человечества, вот кто они. Учитывая отношения между Отделом и военкой, можно было не сомневаться — эти лысые ребята постараются подержать меня подольше, дав мне время на то, чтобы изойти злобой. Но на другой чаше весов были транспортёры… Частичным перемещением я не пользовался, а от полного — ощущения самые наимерзейшие. Чувствуешь себя перекрученной и выжатой досуха тряпкой. Говорили, что к этому чувству можно привыкнуть. Если это и так, то со мной подобного не произошло. Створки послушного механизма скрыли от меня нутро лифта. Загорелась красным кнопка, означавшая, что кабина находится на этом уровне. И её свечение невольно завораживало… — Здесь поблизости есть транспортёр? — охрипшим голосом полюбопытствовал я. — Кажется, в минутах десяти пути отсюда. — сказал Сэм. — так я сюда и прибыл, собственно, — пояснил он, наткнувшись на мой недоумённый взгляд. Я задавал этот вопрос без особой надежды на ответ. — Есть выпить? — я посмотрел в глаза Сэмюелю, который промычал что-то неразборчивое. — Ну? — Есть, есть, — он поколебался, но всё же извлёк откуда-то из складок своей необъятной одежды фляжку, казавшуюся на фоне мощных телес Сэма совсем крохотной. Я отвинтил крышку и понюхал содержимое бутылочки. Пахло спиртом. Порывшись в карманах своего пиджака и достав из тайника колбочку с зелёной жидкостью, я на глаз постарался отмерить, сколько нужно добавить во флягу. Получилось где-то две капли. Сэм взвился, когда я аккуратно, стараясь не переборщить, стряхнул немного жижи болотного цвета. — Какого чёрта, Стив? Что за хрень?! — Успокойся, всего лишь противоядие. Да-да, и не смотри на меня так. Кто тебя знает, может, у тебя есть выпивка специально для подобных случаев, а? Глава оперативников попытался отобрать у меня ёмкость, но я отпихнул его в сторону и глотнул, чуть не поперхнувшись; по пищеводу промчался жидкий огонь, превращая мои внутренности в обугленные головёшки. Однако неприятные ощущения продолжались недолго, жжение утихло, сменившись приятным теплом. Я выпил ещё немного и отдал баклажку Сэму. — С чего бы мне таскать с собой, мать его, яд?! С ума сошёл? Я покосился на него, язвительно хмыкнул. — А то ты не знаешь. А ещё можно носить с собой только… кажется, это был ром? Так вот, только ром с сюрпризом, а утром принимать противоядие. Никогда ведь не знаешь, когда может пригодиться? Щека Сэмюеля дёрнулась, он шумно сглотнул и утёр лоб, почему-то вспотевший. — Не понимаю, о чём ты говоришь. Нет, ерунда. Бред, чепуха, чушь. — он зачастил, — нет-нет-нет. Я ни в чём не виноват. Они сами. Всё сами, я что мог поделать?! Проклятье, не смотри на меня так! Порой ничего не выражающий взгляд творит чудеса. Сэм надулся, побледнел, по виску поползла капля, которую он безуспешно старался вытереть, но никак не мог попасть по ней. Никогда не упоминай о том, что смерти могут быть насильственными. Неписаное правило, нарушение которого считалось дурным тоном, но часто давало такие интересные результаты… Я вернул фляжку Сэму. Он опасливо покосился на ёмкость, точно та превратилась в обезумевшего скорпиона. Пробормотал что-то и аккуратно, двумя пальцами поставил бутылочку около лифта. — Пора завязывать с пьянством, как думаешь? — сказал толстяк; естественный цвет лица постепенно возвращался на место, но закушенная губа показывала, что Сэм ещё не отошёл после моих невежливых слов — почти обвинений. — И это был не ром, кстати. — добавил он. Я пожал плечами. Никогда не был особым ценителем алкоголя — у меня имелся свой демон. Молоточки в моей голове, стучавшие целый день без передышки, остановились, взяв краткую передышку. Посчитав это хорошим знаком, я позволил подчинённому вести себя в помещение транспортировки, оставив позади по-прежнему горящую алым кнопку вызова. Зал перемещений представлял из себя гигантскую комнату с низким потолком, в центре которой располагались пульты управления, соединённые с блоком питания — едва заметно гудящим чёрным кубом со множеством отверстий. От ящика в разные стороны расходились толстые разноцветные провода, в полуметре от блока «нырявшие» под пол, скрываясь из виду. Несколько десятков широких кругов, приглушенно отсвечивающих золотистым, придававшим коже болезненную желтизну, изредка гасли на секунду, а когда загорались вновь — в них уже находились люди, поспешно отходящие или отползающие — зависело от привычки к перемещениям — в сторону. Нас встретила улыбчивая женщина в зелёной кофте; её пухлые губы были приоткрыты, отчего она имела удивлённо-наивный вид, подчёркивающийся мягким сахарным голосом. Я спиной чувствовал, как Сэмюель уставился на симпатичную фигурку. При желании я мог бы даже представить его масляный взгляд. Но такое зрелище я решил пропустить мимо себя. — Что угодно господам? — Попасть в отделение… э-э-э, биохимии на площадке «Рассвета», — проблема заключалась в том, что я понятия не имел, как же правильно назвать место назначения. — Господа работают на стройплощадке? — удивительно, но её голос стал слаще, превратившись в некое подобие словесной патоки. — Нет, но… — Тогда я ничем не могу помочь господам. Это закрытый объект. — Будешь меня перебивать, я тебя… — я осёкся. Собственно, а что я мог? Разве что арестовать за привлекательность. — Мы работаем в Отделе Контроля. Я Стивен Уотсон, глава местного филиала. И нам нужно срочно — повторюсь, срочно! — попасть в комплекс. Красотка хихикнула: — Срочно — это не о перемещениях. Меня зовут Линда. Но могу я взглянуть на ваши удостоверения личности? Получив две пластиковые карточки, Линда подошла к одному из пультов, скрылась за стойкой. Потом вышла и протянула удостоверения обратно. — Всё в порядке, господа. Но, — женщина кашлянула, — у нас нет прямого контроля над внутренней сетью комплекса. Я могу перекинуть вас только в первичный сектор, откуда вы потом попадёте туда, куда захотите. Я нахмурился. Прямого пути не получилось, а терпеть лишний час пытки мне совсем не хотелось. Но делать было нечего. Рука едва заметно задрожала, по ладони пронеслась волна боли, двинулась дальше, затухнув где-то в районе локтя. — Мы согласны. — Тогда пройдите сюда, пожалуйста. Миновав несколько окружностей, в которых нечёткими призраками находились люди, проходящие процедуру перемещения, мы подошли к пустующему кругу. — Встаньте в центр. Так, благодарю. А сейчас закройте глаза и постарайтесь не открывать их, пока не услышите сигнал. Линда отошла к пульту, а я послушно прикрыл веки. И тут в голову ворвался странный вопрос, настолько неуместный в подобной ситуации, что я не смог удержаться и задал его: — Сэм, а почему ты не подкорректируешь себе тело? — Если просто убрать, ммм… лишнее, то вес возвращается через пару месяцев. А деньжат на убирание предрасположенности всё никак найти не могу. — Может, надо поменьше есть? — я не мог сдержать невольного смешка, хотя назойливое гудение и начавшееся давление на мозги не располагали к веселью. Вторая вспышка ломоты в руке заставила меня вздрогнуть. Громкое хмыканье было мне ответом. Если меня когда-нибудь спросят, что такое перемещение, то я отвечу — ад, созданный людьми для людей, выдаваемый за полезное изобретение. Как ещё можно назвать методическое растягивание тела в пространстве? Меня затрясло, тело залихорадило. В правой части головы медленной кляксой расползалось ощущение чужеродности. Казалось, я куда-то падаю, под ногами будто бы ничего не было. Чувство времени куда-то уплыло — я и впрямь видел, что оно медленно уменьшается в размерах, скрываясь где-то в неведомой дали. Рук и ног стало больше, но управлять ими было нельзя. Правую ладонь парализовало — я её не чувствовал. В мозгу проносились вспышки, раскрашивая темноту внутри меня в рельефные цвета. Чужое внутри головы завибрировало, вступая в резонанс с конечностями. Появилось сосущее ожидание чего-то неправильного, непоправимого. А потом я открыл глаза. Никогда не мог сдержать себя. Раздвоенность — вот что это было. Первый Я стоял на одном из уровней небоскрёба Купера, а второй Я смотрел на комнату транспортировок «прихожей Рассвета». Две пары глаз и два тела, отделённые друг от друга огромным расстоянием, на одно сознание. Зигзаги в поле зрения, чёрными полосами пробегающие в пространстве, исчезая вдали; запахи и звуки, множившиеся, кипучие и ускоренные, писк в ушах и непрерывное вращение, как если бы моя голова стала пресловутым рычагом, с помощью которого вся Земля пришла в движение, хаотичное и бессмысленное. Две картинки наложились одна на другую, создав нечто абсурдное, текущее и вместе с этим не изменяющееся. Мелькающие с огромной скоростью искры, появившееся чувство распада, как если бы я превратился в пазл, который наконец собрали, полюбовались на него и сейчас перемешивали, и бесформенные фигуры доконали меня окончательно. Я всхлипнул, осев на пол… на полы. В глазах потемнело, — О, эта блаженная тьма после ослепляющего света! — и я отключился. — Стив! Очнись, Стив! Да что ж такое, вставай уже. Я пробормотал нечто неопределённое и потряс головой. Меня приподняли и начали трясти. — Отпусти меня, пока я тебя на виталис не отправил, жирная ты свинья! Мою измученную тушку тут же перестали удерживать, и я упал на пол, поприветствовавший меня выбившим весь воздух из лёгких ударом. Приземлился я на руку, отозвавшуюся такой болью, что я непременно бы заорал, если бы мог. Судорожно пытаясь вдохнуть, я завозился на земле. — Кто-нибудь позовите врача! Ты, да ты. Шевелись. Что значит “нет никого”? Ну, хотя бы аптечка? Вы хоть что-нибудь знаете о нормах безопасности, тупоголовые ослы?! Мне всё же удалось глотнуть воздуха, который тут же вышел захлёбывающимся кашлем. Я приоткрыл глаза; не считая небольшой мути, зрение было в порядке. Я предпринял попытку подняться. Меня кто-то поддержал, вытягивая вверх, и моё многострадальное тело приняло вертикальное положение. Собравшаяся вокруг небольшая толпа начала расходиться, оставив после себя лишь двух человек — мужчину в камуфляже с невыразительным лицом и женщину в длинной тёмной юбке. Пальцы женщины напоминали дёргающиеся паучьи лапы, загребающие пустоту судорожными движениями. Мельком оглядев помещение, напоминавшее то, откуда мы прибыли, только раз в десять больше, я вздрогнул от неожиданности, когда мне зашептали прямо в ухо, брызгая слюной. — Что за хрень, Стив? Ты что вытворяешь?! — Я отшатнулся, резко дёрнувшись в сторону и чуть не упав. — Бога ради, Сэм, прекрати! Я плохо переношу перемещения. Толстяк с задумчивым видом почесал затылок, а я внутренне поморщился. Выставлять напоказ свои слабости опасно, особенно перед подчинёнными. Пусть и такими, как Сэмюель. В некоторые вещи я так и не смог поверить полностью. Например в то, что к состоянию раздвоенности можно привыкнуть и даже обозвать таким безликим термином, как «частичное перемещение». Для меня одновременное существование в нескольких точках пространства всегда было странной магией, в суть которой вдаваться не хотелось. — Сэр, вам лучше? — поинтересовалась женщина. Получив в качестве ответа утвердительный кивок, она сказала: — Ваши документы, пожалуйста. Внимательно изучив удостоверения, она передала их мужчине. Тот почти сразу заулыбался, как «летун», узнавший о том, что из-за отказавшей системы навигации мобилей в его вертикали погибло сразу три человека выше него. — Отдел Контроля, значит… — с вежливой интонацией, внутри которой острым шипом пряталась едкость, протянул он. — Господа, вынужден задержать вас. Регламент требует тщательного досмотра. Как вы помните, внутри комплекса «Рассвета» действует строгий запрет на импульс-содержащие вещи, наручные часы, целый ряд препаратов внешнего и внутреннего пользования… Я прервал его разглагольствования. — Мы расследуем убийство. Военный — кто же ещё это мог быть? — развёл руками, показывая свою полную беспомощность. Широкая ухмылка на его лице бесила меня. — Правила есть правила. Я ничего не могу поделать, так что пройдёмте в комнату для обыска и… — Купер Картер, государственный контролёр, мёртв. Парламент в ярости, ты хоть можешь представить себе возможные последствия, приду… — я запнулся. Разозлившись, парень мог наплевать на всё. — Придумай себе наихудшее последствие твоего препятствования расследованию. А потом забудь и просто пойми, что тебя казнят быстрее, чем я успею сказать «преступник скрылся»! Строго говоря, я понятия не имел, как Парламент отреагировал на весть об убийстве. Хотя вряд ли там пришли в восторг. А ещё не было никакой поимки преступника. Маленькая ложь во избежание бессмысленных часов в помещении военки. Мужчина нахмурился, усмешка сменилась задумчивостью, но потом, решив что-то для себя, он потёр переносицу и кивнул. — Ладно. Но я буду вынужден записать этот случай как происшествие, выходящее за рамки моих полномочий. Отчёт в двух экземплярах будет доставлен в главный офис Отдела для подтверждения. Я буркнул что-то, слушая военного краем уха. Моё внимание целиком переключилось на женщину, отчего та смутилась и её пальцы, ускорив свои движения, стали ещё больше напоминать паучьи конечности. — Где находится участок биохимиков? Глава — Джордж Росс. — Кажется, это где-то рядом с навигаторами и пилотами, но я лучше посмотрю по карте. Она зашла за полупрозрачную стойку, быстро напечатала что-то на появившейся в воздухе панели ввода. — Ошиблась. Рядом с инженерами системы жизнеобеспечения. — произнесла она, а потом добавила: — Провести канал? Меня чуть не вырвало, когда я представил себе ещё одно перемещение. Я сглотнул ставшую горькой слюну и замотал головой. — Нет, не надо. Ни в коем случае. Мы лучше… на мобиле? Или пешком, если здесь недалеко. Лицо женщины вытянулось. — Простите, это… была шутка. Плохая шутка. Конечно, тут достаточно близко, часа полтора-два на мобиле. Парковка в той стороне. — она показала на одну из дверей. — Можно даже внутри этого здания проехать по кольцу, не выбираясь на поверхность. Отделение биохимиков через три сегмента, как я говорила, после инженеров. Если подняться высоко, выше, чем парят редкие птицы и летают мобили, то можно увидеть, что площадка «Рассвета» представляет собой монументальную окружность, состоящую из множества сегментов, в центре которой находится сам корабль. Окружность была подобна колоссальному морскому змею, сошедшему со страниц древней полуистлевшей книги, чтобы сжать в своих удушающих объятиях громаду звездолёта, не давая тому вырваться, подняться вверх, устремляясь к свету далёких звёзд. Внешний круг, созданный для второстепенных и незначительных задач, был гораздо шире и рыхлее внутреннего; между ними имелись только воздушные и подземные трассы. — Спасибо за помощь следствию, — поблагодарил я, заканчивая диалог поднятой в прощальном жесте рукой. Делать здесь было нечего. За дверью оказался коридор, ничем не примечательный. Хотя можно ли вообще отыскать пару различий в этих однотипных кишках? Я двигался быстро, на грани бега. Организм уже почти отошёл от последствий перемещения, лишь изредка огрызаясь секундной слабостью и неприятным томлением в желудке. — Эй, да подожди же меня, — пропыхтел сзади Сэм. Я оглянулся, не снижая скорости: толстяк, потешно перебирая ногами, переваливаясь с боку на бок, пытался догнать меня. И кто сказал, что в движениях полных людей есть своеобразная грация? Даже если это так, то точно не во время бега. Сбавив темп, я позволил Сэмюелю нагнать меня. Дальше мы шли в одном ритме. Перекрёсток с указателями. На одном из них изображена схематичная капля и буква «P» — парковка мобилей. Я свернул в ту сторону. Мимо прошли три мужчины в спецовках — рабочие-техники «Рассвета». Я уловил отрывок фразы, сказанной одним из них. — …залетела. Вломилась ко мне с воплями, пришлось поучить уму-разуму! А ребёнка сдали в детдом, так что… Остаток предложения потонул в хохоте, грубом, животном; я скривился. Низший класс, никаких манер. Одно слово, дикари. Но идея с детскими домами была, пожалуй, одной из лучших среди тех, что Парламент претворял в жизнь. Тратить себя на этих мерзких личинок, ещё даже в человека не развившихся, — что за глупость! Пара строчек на листе отказа — и ты свободен. И что бы я без детских домов делал… Я и сам вырос в таком заведении. И никогда, разве что в раннем возрасте, не осуждал людей, поступивших так со мной; это было правильно. Ограничение свободы одних людей другими — вот это неправильно. И государство отлично понимает желания своих подопечных. Как всё же хорошо, что нами правит Парламент… Последняя мысль, шальным выстрелом залетевшая в голову, заставила меня остановиться. Сэм воспринял паузу как передышку, склонившись и оперевшись руками о колени, тяжело вдыхая и выдыхая через рот. Не знай я, что ещё в пятилетнем возрасте детям устанавливают микрочипы, блокирующие возможность гипноза, непременно подумал бы, что мной пытаются манипулировать. Уж больно последняя идея, подкравшаяся нежданным гостем, была для меня нехарактерна. — Пошли, — позвал я толстяка, застонавшего так, будто его жарили живьём. Последнюю часть своих размышлений я задвинул в самый дальний угол разума, избавившись таким образом от смутной тревоги. Не до конца, но думать об этом стало как-то… лень. У меня были дела поважнее. На парковке пришлось выбирать грузовой мобиль — обычный не вместил бы меня и Сэма. В консоли машины уже были забиты все основные точки доставки, так что мне осталось выбрать пункт назначения — отделение биохимиков — и откинуться в кресле, наслаждаясь полётом. Ну, относительно наслаждаясь. — Стивен, я тебя умоляю. Ты можешь немного потерпеть? Проигнорировав главу оперативников, я закурил. Дым выходил через воздухозаборники, но запах всё равно чувствовался. — Конечно, могу. Я же не какой-нибудь зависимый торчок древности. — Тогда… не хочешь остановиться прямо сейчас? — осведомился Сэмюель. — Но я же не сказал, что собираюсь терпеть. — добавил я, пуская уродливое кольцо, тотчас смешавшееся в дымное облако. Толстяк пробурчал нечто весьма нелицеприятное обо мне, умудрившись сделать так, что я уловил общий смысл, не расслышав ничего конкретного. — Какой уж есть, — хмыкнув, отозвался я. — То есть наркоман. Уже сколько чисток прошёл, а всё туда же — за эту дрянь. — С каких это пор ты стал моей личной воспитательницей? Ах, не стал? Прекрасно, тогда дай мне провести мне время с пользой, — заключил я, стряхивая пепел на подставку. — Это называется польза? Ты мог бы хотя бы попытаться что-то сделать. Может, проведёшь краткий анализ дела? Проведёшь, а не проведём. Да, Сэм знал свои слабые стороны. По крайней мере, часть. — Было бы что анализировать. Никаких данных. Пока, во всяком случае. — ещё одна пародия на колечко. Вряд ли на теле Купера что-то обнаружат. Мобиль мчался сквозь тьму туннеля, изредка прерываемую большими пятнами света — группами ламп. Хотя в самой машине освещение присутствовало, воздух всё равно был наполнен предвкушением грядущей темноты, упоённой в своей самодостаточности — ведь, когда мобиль освободится, огни в нём погаснут, уступая место истинной хозяйке, временно смазанной и спрятавшейся в бледных кривых тенях, но терпеливо ждущей своего часа. А может, то был сигаретный дым, не спешивший покидать салон. Иногда чёрная пелена снаружи мобиля частично спадала под натиском оранжевых, тускловато светивших огней других двигавшихся капель. Тогда система рассчитывала что-то в своих недрах, умная программа думала, стоило ли идти на обгон или лучше остаться на прежней скорости до следующей удобной возможности. В зависимости от этих вычислений мобиль чуть гудел, когда двигатель наращивал мощность и где-то позади исчезали красные точки, либо всё оставалось по-прежнему. Первый сегмент объявил себя внезапным концом тьмы; со всех сторон полился свет — так казалось после царства темноты. Но после двух-трёх минут сегмент остался позади, и мы вновь погрузились во мрак. Я успел выкурить ещё три сигареты, чем немало взбесил Сэма, нарочито кашляющего и вопрошающего, скоро ли я угроблю себе здоровье, если продолжу в таком же духе, когда мигающая строка состояния оповестила нас о том, что мы подъезжаем к нужному месту. Пробирающая до глубины души вспышка, и мобиль прибыл на парковку. Пристроив машину поближе к выходу, я вышел на рабочий уровень. Сэм плёлся за мной. Отделение биохимиков напоминало муравейник, белоснежный и стерильный, с суетящимися людьми в халатах кремового цвета, которые, невзирая на скорый конец смены, носились туда-сюда с планшетами, теряя листы бумаги, сталкиваясь лбами и роняя кристаллы с важной информацией, хрустевшие под ногами учёных. Никто не смотрел вниз, все глядели прямо и чуть поверх голов, точно боялись захлебнуться в человеческом потоке, колыхавшемся беспорядочными волнами. Я едва успел зацепить одного паренька, уставившегося на меня мутным взором не понимающего человеческого языка примата. — А, что? Джордж Росс? Он должен быть в своём кабинете. Поднимитесь вон по той лестнице, сверните три… нет, четыре раза вправо… или влево? Ой, да какая разница, там ведь всё по кругу. Хотя постойте, надо спуститься, конечно! Да, по лестнице. На два уровня. Как парковка? Что, она точно там? Ну, я перемещаюсь, так что… Чёрт, да поищите же вы, у меня своих дел полно. Короче, стойте у лестницы, тогда… да вот же он! Видите? Идёт с двумя чудиками из «альтернативки». — Где?! — рявкнул я, запутавшись окончательно. И мне даже знать не хотелось, что это за «альтернативка». Парень вытянул руку, чуть не врезав идущему рядом с ним человеку. Тот выругался и свернул в сторону. — Вот, рядом с теми, у них фиолетовая кайма на халате. «Альтернативщики». Всё, у меня нет времени. Бывайте! И учёный испарился. Я завертелся по сторонам, разыскивая нужных мне людей. Сэм выполнял роль волнореза, не позволяя толпе снести меня куда-то далеко и надолго. Когда я совсем уже отчаялся найти проклятого Росса вкупе с проклятыми «альтернативщиками», удача повернулась ко мне лицом и улыбнулась во все свои тридцать два безупречных зуба. Я заметил Джорджа — худую нескладную фигуру. Правда, совсем не в том направлении, куда указывал тот парень. Указав Сэмюелю на цель, я пошел следом за ним — толстяк отлично прокладывал путь. Настигнув Росса в середине зала, я окликнул его. Он повернулся ко мне и вздрогнул, но тут же взял себя в руки. — Джордж Росс? — Да, это я, — на этих словах мужчина обмяк, точно у него вытащили все кости; оттопыренные уши придавали комический вид его лицу. — На пару слов, если не возражаете. Я Стивен Уотсон, глава Отдела Контроля. Росс беспомощно обернулся на стоявших рядом. — Да, разумеется. — мужчина закусил губу, — идите, мы потом договорим. — это уже своим собеседникам. В разговор влез Сэм. — Думается, будет лучше, ежели мы в кабинете поговорим. Тут как-то неуютно. — Конечно-конечно, — замотал влево-вправо головой Росс, противореча сам себе. Но всё же направился к лестнице. Его офис располагался на четвёртом уровне, что опровергало разъяснения спешащего паренька. Я не был удивлён. В офисе Джорджа, как и почти везде в здании, преобладал белый: стены, рабочий стол, даже стулья для гостей. Я всерьёз задумался, не является ли цвет своеобразным фетишом для некоторых личностей. — Итак, — сцепив руки в замок, Росс посмотрел мне в глаза, но тут же перевёл взгляд на полированную гладкость стола. — Что Отделу Контроля могло понадобиться от меня? — Мы расследуем смерть государственного контролёра, Купера Картера. Стало известно, что последним, с кем он контактировал перед своей… кончиной, являетесь вы. Не могли бы вы поделиться подробностями вашего разговора? — Я, я… я не думаю, что там было что-то важное. Знаете, рядовая проверка. Опрос персонала, пожелания. Но он недолго пробыл у нас. Появился, покрутился и исчез, — учёному удалось выдавить из себя нервный смешок. — Ясно. Однако нам интересны любые мелочи. — Ничего такого не припоминаю… Его почти и не видно было. У нас тут всегда много народу. Руки Росса дрожали; моя ладонь вторила им. — Нервничаете? — Небольшие трудности, работа да ещё и внимание Отдела… Тут уж поневоле занервничаешь, — ещё один смешок. — Трудности? Какого рода? — Личные. — выдохнул Джордж. — Прекращай балаган и выкладывай, паршивец! Стив, эта сволочь что-то скрывает, неужели не ясно? — от рыка Сэма мужчина сжался, его лоб заблестел, покрывшись крупными каплями пота. — Нет, я ничего! То есть… я не… не скрываю, но, а… — пискнул Росс, отпяченные уши покраснели. — Спокойнее, спокойнее, — я улыбнулся. Клиент почти сломался. Сэмюель процедил, пригвождая учёного к месту неожиданно тяжелым взглядом: — Я спокоен. В отличие от него. — Послушайте, так нельзя! Вы просто… просто врываетесь и… я… не могу, но… Джорджа знобило. Он закрыл глаза и вдруг, облизав губы, произнёс умоляюще: — Я всё скажу. Но… помогите мне, прошу! — А вот это уже интереснее. Продолжайте, мистер Росс. Учёный глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Ничего у него не вышло. — Я… знаю, что меня хотят убить, — в ответ я кашлянул, скрывая приступ смеха. Убить, надо же. Какая неожиданность… — Мой заместитель, его Ларс зовут, он за две недели поднялся на четыре должности! И я следующий. И никаких доказательств, чистые случайности! Всё как всегда. — Он старше меня раза в три! А вот это было мне знакомо. — Надеюсь, вы понимаете, что обвинения в убийстве — очень серьёзное дело. Будто бы не слыша меня, Джордж продолжал, запинаясь в спешке, так, словно давно хотел выговориться, а мы просто попались вовремя. — Он знает, что мне страшно! Преследует меня. Ходит за мной повсюду, следит, примечает, что я делаю. Наверняка на меня план готов! Я бы сам от него изба… — учёный запнулся, издал отчаянный вопль. — НЕТ! Я никого никогда не убивал! Не слушайте, я слишком напуган, я ничего не знаю о тех делах, но он пугает! Я боюсь, Боже, со дня на день он придёт и прикончит меня, а вы тут сидите! Сделайте что-нибудь, вы! Я переглянулся с Сэмом. Отчасти мне были понятны чувства Джорджа — Гарри незримым роком висел надо мной, умнее и старее меня, готовый нанести удар. Но это не отменяло того факта, что Росс — слизняк, растёкшийся зловонной лужицей слишком рано и фактически уже проигравший бой за свою жизнь. — Мы ничего не можем сделать без доказательств, — сказал я. — В бездну доказательства! Подкиньте ему что-нибудь или просто прикончите, — простонал Джордж. — Вы понимаете, что предлагаете нам совершить тягчайшее должностное и уголовное преступление? — Вам же нужна информация? Вот и окажите услугу, будьте любезны, — мужчина, оправившись от первого потрясения, приобрёл наглость и упорство загнанной в угол крысы. Сэм похлопал себя по коленям. — Хрен с тобой, по рукам, — произнёс он. Заметив мой взгляд, он сложил пальцы в знак «ОК». Вряд ли Джордж дождётся обещанной помощи. — Да? — удивился учёный: нечасто встретишь сразу двух самоубийц. Но деваться ему было некуда. — тогда отлично. Замечательно. Чу-у-у-дно… Он замер без движения. Начал едва заметно раскачиваться из стороны в сторону, и слова полились из него, как жидкость из треснувшей бутылки — сочась по каплям. — Вы видели этот бардак внизу? Это всё — чушь, трепыхания. Мы ничего, да, ничего не сделали. И не могли, просто не могли. Вы знаете, что некоторые составляющие механизмы производства виталиса способны нарушить нормальную деятельность всего звездолёта? Ошибки в чертежах. А корабль-то вот он — построен и скоро взлетит. Догадайтесь, станут ли его переделывать? Нет, конечно. Но это не наша проблема, а заботы ведущих инженеров рабочих отсеков. А вот что действительно паршиво — так это процесс изготовления волшебных таблеточек. У нас на Земле с этим просто — преступники и… ну, всякий уволенный сброд, не способный найти новую работу. Их ведь по-быстрому в чём-нибудь обвиняют и перерабатывают. Ха, пе-ре-ра-ба-ты-ва-ют. Как скот. Кого пускать под нож на звездолёте? Там вряд ли будет много нарушений, а поселенцев вырезать — как-то глупо, а? В общем, экосистема «Рассвета» на виталис не рассчитана. Вот так вот. Некоторые хотят вывести формулу виталиса без гормона смерти. Их зовут «альтернативщиками», чёртовы мечтатели, идиоты. Мы лишились оригинального рецепта кучу веков назад, а теперь механически повторяем, что раньше было. У нас нет знаний, необходимых для повторного открытия формулы. — Джордж говорил, а я смотрел на него — нескладную пародию на человека — смотрел и не находил слов, чтобы описать то, что творилось у меня в мозгу. Потрясение, ошеломление — они казались слишком мягкими. — Я уж хотел было собрать совет руководства строительства, а тут ваш Купер — чёрт из табакерки — явился и таким многозначительным шёпотом — не стоит. Забейте свой отсек капсулами с виталисом, а другим знать про это не надо. А я отмечу, что у вас всё готово. И что мне было делать? В смысле, контролёр — фигура значительная. Я согласился. И вот теперь я тут, на одной стороне — грозящийся прикончить помощник, на другой — мертвец, даже из могилы сумевший меня подставить. — Как… как вы умудрились просрать формулу виталиса? — выдавил я из себя. — Не знаю, это было до меня. Плевать, не моя вина, — ответил Джордж. — То есть люди на «Рассвете» обречены на смерть от старости? — сказал Сэм, поёжившись. — Несомненно. — учёный замолчал. Поднялся, нервно поправил халат. — я сказал вам всё, что знал сам. Не забудьте о нашем договоре, прошу. — Благодарим за сотрудничество со следствием, мистер Росс. Отодвигаемые стулья заскрипели — мы встали. Я вышел из кабинета, Сэм направился следом. Последним покинул офис Джордж. —И мы не забудем, — легко ли забыть о том, что твоя жизнь зависит от тех, кто века назад потерял путь к источнику этой самой жизни? Едва ли. В коридорах всё было по-старому — суетливое безумие. Я сделал пару шагов, прежде чем до моих ушей донёсся странный хрипящий звук. Я обернулся — и наткнулся на взгляд Росса, заглянул в глубину его глаз, блестящих и запавших так глубоко, что, казалось, чернота смотрела в ответ на меня; глаза учёного заволакивало пеленой недоумения. Новый всхлип — и я понимаю, что он срывается с уст Джорджа, на лице которого читается обида и мольба о помощи. Он хватается за грудь, там, где сердце, движется неуверенной поступью — шаг — и хватается за пуговицу моего пиджака, безвольной марионеткой сползая на пол, марионеткой с оборванными нитями. Гримаса страха оживляет его лицо, на щеках — ямы, выпирающие скулы торчат, натягивая и без того бледную кожу, лопоухие уши едва заметно пульсируют. На меня наваливается безвольное уже тело, но Джордж пытается подтянуться, выкарабкаться из провала, кадык судорожно ходит вверх-вниз, Росс давится словами и — хрипит, по носу течёт одинокая капля — слеза, влажной дорожкой чертя свой путь на маске — большой посмертной маске, украшающей теперь голову мужчины.

> А вы чем заняты?))) расскажи, тесалльчик, как живешь? А я вот главу дописать ленюсь. Написана на две трети, а ведь ещё редактура, вычитка и прочие прелести...

Я что-то не так сказал? Вообще, высшая форма похвалы, которую может подарить читатель, — это критика (которую, к слову, часто путают с простыми указаниями ошибок, а ведь критика есть всестороннее исследование материала). Написать "здорово" может каждый, но писатель, как мне кажется, гораздо больше обрадуется тому, что его труд вдумчиво и внимательно изучат.

Я правильно понимаю, что рассказ на данном этапе закончен? Если захочешь, могу прочитать полностью и составить этакий обзор с указанием сильных мест и недостатков.

Объявление: Тут выразили желание узнать-таки название моего грядущего рассказа. Так вот, пусть им будет Эндшпиль. Вопрос: Собственно, пишу я достаточно медленно. И хотелось бы узнать, что лучше для читателей: главы поменьше, но чаще, или больше, но реже? Бонус: А чтобы не быть таким пустословом, вот вам скромная зарисовочка. Зарисовка. Человек сидел в кругу зажжённых свечей, трясясь и постоянно озираясь по сторонам. Крупные капли пота стекали по его грязному лицу. Мужчина утирался краем потрёпанной рубашки, выпачканной в чём-то буром, но порой капли всё равно падали на пол, растекаясь кляксами мутной жидкости и заставляя человека содрогаться в испуге всякий раз, когда крошечная толика влаги разбивалась о твёрдую поверхность каменных плит, покрытых вековой пылью. Лицо безумца влажно поблёскивало в свете множества огней, сумасшедший бегающий взгляд метался пойманной птицей; человек закрывал глаза, но тут же распахивал их, пугаясь бездонной пропасти своего разума. Человек следил за неверными мечущимися тенями, плясавшими свой дёрганый танец за пределами безопасного освещённого круга; в них было что-то притягательное и невыразимо мерзкое одновременно. Человек боялся теней. Он принимался жалко хныкать, едва только тьма выпускала щупальце в его сторону, отдёргивающееся, стоило лишь струйке темноты подползти поближе к свету. Но тьма умела ждать. Воздух был пропитан ароматом воска и той особой затхлостью, которая свойственна древним гробницам, веками не видавшим живых людей. Резные гигантские колонны, изъеденными остовами выныривающие из океана безбрежной черноты, цепляли взор человека, заставляли вглядываться в беспорядочные переплетения рисунков на них. Хаотичные узоры вызывали у мужчины головную боль, пульсирующую в такт колебаниям незримых волн; с каждым неосторожным движением, казалось, столпы подбирались всё ближе к нему и его ничтожной защите, грозя раздавить, сокрушить слабое существо; человек щурился в темноту, невольно, сам того не желая, зачарованный открывающимися ему картинами, величественными в своей бессмысленности. Нижняя челюсть человека дрожала, по ней бежал ручеёк крови из прокушенной губы; в глазах стояли слёзы из-за того, что он изо всех сил старался не моргать. Давящая тишина перемежалась редкими полувсхлипами-полувздохами несчастного; но вдалеке слышалось что-то ещё. Тихий шепот, зовущий, манящий к себе, сулящий нечто, чему не имелось названия... Человек не хотел прислушиваться к нему, но был обречён делать это, ведь от вкрадчивого голоса не было спасения. На шее мужчины пульсировала вена, конвульсивно и трепещуще. Свечи догорали; мужчина сжался в комок и, подвывая, стал быстро и неразборчиво шептать, останавливаясь лишь для того, чтобы притронуться к своему лицу, убедиться, что он ещё жив. Речь существа, таящегося снаружи хрупкой оболочки потрескивающего пламени, ускорилась, возвысилась; в стелющемся голосе возникли торжествующие нотки, победные интонации зловонным облаком окутали человека, заставив того приглушённо вскрикнуть. Человеку послышалось тихое поскрипывание чешуи о полированный камень. Давление на сознание усилилось, нестерпимым потоком обрушилось на хрупкую иллюзию здравомыслия, сметённую бурным торнадо дурных предчувствий. Человек заскулил. Внезапно одна из свечей зашипела, заискрилась и — погасла. Ждущая доселе темнота придвинулась ближе к жёлтому пятну, в котором бессильной пылинкой крылся человеческий разум, подскользнув почти к самой грани рассудка обречённого. Тот содрогнулся всем своим естеством, истерично рассмеялся и вцепился в свою руку зубами, стараясь перегрызть себе вены. Он уже видел, как тьма густеет и из неё неспешно выползают крошечные твари, пожиравшие свет и обычную темноту одним своим присутствием, оставляя после себя лишь Ничто. Свечи гасли одна за другой. Человек хотел убить себя. Свечи гасли одна за другой. Мужчина оторвался от своей изуродованной теперь конечности, алые капли стекали по его лицу, искривлённому в ухмылке, неестественной, будто кто-то невидимый растягивал рот несчастного. Взгляд застыл в одной точке, белки глаз подёрнулись матовой пеленой. Последний островок света рассеялся в океане мрака. Мгновение ничего не происходило. Но потом отчаянный вопль существа, которому под кожу устремились мириады паразитов, чтобы досуха высосать его плоть и кровь, лишить посмертия и расчленить Самое Я, растёкся по древним, неизведанным катакомбам, постепенно затухая, придавленный звенящей, ненавидящей тишиной…

Сухой щелчок импульсной зажигалки, голубая вспышка, озарившая на мгновение всё вокруг себя. Затянувшись так глубоко, что закружилась голова, я поднялся. Прошёл мимо застывшего истуканом Перси, бросил, остановившись на секунду около помощника: — Что с перемещением? — С-сэр, канал к ячейке Купера н-не проведён. Можно было догадаться. Да и полная транспортировка длилась бы чересчур долго. — Мне нужен мобиль. Хотя, — Перси был умён, но не всегда ум нужен для именно для умных поступков. Не стоило дразнить его такой удобной возможностью, — я лучше сам. А ты пока заблокируй кабинет… и, пожалуй, весь офис. На все звонки отвечать, что я уже выехал, понял? И ещё раз: никаких перемещений. Секретарь кивнул, начиная потихоньку оживать. Я хлопнул его по плечу, отчего Перси чуть не упал. Мне совсем не хотелось превращаться в упаковку виталиса. А это означало, что мне придётся крутиться, как ужу на пресловутой сковородке. И непременно найти — отыскать, вытащить из-под земли, если потребуется, — козла отпущения. Иначе им сделают меня. Когда Льюис всё-таки пробьётся в мой офис, я уже начну работать на месте убийства. Если повезёт, даже найду бедолагу, которого удастся обвинить во всём. Но всё же люди из Парламента будут недовольны. Дьявольски недовольны. Я вышёл из главного офиса, тут же свернув в боковой коридорчик. Комплекс Отдела Контроля Аллентауна тянулся на сорок с лишним этажей небоскрёба двадцать семь, в простонародье называемого Медной Вышкой. Быстрым шагом я прошёл мимо поста, отделяющего кабинеты высших чинов от помещений основного рабочего персонала. Свернув пару раз вправо, я спустился по длинной лестнице, всегда мотавшей мне нервы своей плохой освещённостью и пугающей безлюдностью. Словно кто-то невидимый наблюдал за тобой, прячась в тёмных уголках, перекрестье множества взглядов, изучающие прикосновения чего-то неощутимо-мерзкого заставляли тело содрогаться мелкой дрожью. Здесь часто падали. По спине ползали мурашки, липкий пот, появившийся после известия о смерти Картера, холодил кожу. Руку дёргало, словно она решила избавиться от бесполезного придатка — остального тела. Парковка с мобилями располагалась уровнем ниже общественных помещений. Их я миновал с бешено стучащим сердцем и гудящей головой, в необъяснимом страхе предчувствий. Другие сотрудники Отдела попадались всё реже, несущественными тенями проносясь мимо меня. Как только я убедился, что поблизости никого не осталось, я бросился бежать. Сотни мобилей каплевидной формы блестели в тусклом свете множества ламп. Машины выглядели одинаково, и в этом был их плюс: никто не стал бы тратить своё время, укладывая сюрпризы в каждую. Я прошёлся вдоль одного из рядов. Мой выбор остановился на мобиле, стоявшем поближе к основному выходу. Мельком проглядев данные хронометра, я кивнул: аппарат оказался программно чист. Прежде чем открыть дверцу, я бросил на ручку платок, заранее отойдя в сторону. Не стоило забывать про старый трюк с направленным разрядом импульса. Ответной реакции не последовало, и я сел в машину. Конкуренция заставляет даже нехитрого на выдумку человека изворачиваться, придумывая всё новые способы действенного продвижения наверх. Учитывая, что начальство тоже отнюдь не страдало тягой к суициду, выливалось всё это в подобие игры, в которой победителем мог стать только один. Некоторые становились сущими параноиками. Искали в еде яд, а в своей ячейке — прослушивающих жучков. Более того, люди порой таскали с собой ручные импульсники, даже невзирая на запрет на ношение и хранение личного оружия для всех, кроме военных, занимавшихся преступлениями, не связанными с вертикалями. В идеале, Купером тоже должны была заняться военка, но на деле от неё было ещё меньше пользы, чем от Отдела. Что до меня, то я полагался на универсальное противоядие и встроенный в хронометр локатор, отслеживающий различные электронные штучки. А что до импульсников… гораздо эффективнее их подкидывать. Пока я разбирался с системами контроля полёта мобиля, у меня было время попытаться связать всё, что я знал о погибшем, в единое целое. Купер был государственным контролёром. Не очень-то важно звучало, сказать по правде. Но проблемы, как обычно, крылись в деталях. Например, даже полностью построенный и готовый к полёту “Рассвет” не полетит, пока контролёр не даст добро. Не Парламент, не инженеры — именно контролёр. На протяжении всего строительства Картер был мелким добавлением ко всеобщей неразберихе, но именно на его плечи Парламент возложил обязанность представлять интересы правительства здесь, в Аллентауне. Именно Картер отчитывался — официально — о ходе строительства “Рассвета”. С Купером я пересекался всего пару раз, но мне хватило. Никогда не считал себя впечатлительным человеком, но ледяной взгляд цепких и внимательных глаз контролёра пару раз снился мне в кошмарах. Я вздрогнул, когда мобиль, завибрировав на секунду, подал сигнал о готовности к полёту. Запоздалой мыслью пришло воспоминание о сигарете, которую я начал курить, когда выходил из кабинета. В руках ничего не оказалось, и я с невольным вздохом принялся выводить мобиль с места парковки — из головы выскочило, куда я мог её деть. Скорее всего, выронил, когда бежал. Одна из стен исчезла, и я подвёл мобиль к тому месту, где она только что была. Убедившись, что та на самом деле испарилась, я на максимальной скорости проскочил нестабильный участок. Как много людей погорело на том, что во время выезда подобные стены материализовывались обратно, рассекая машины вместе с незадачливыми водителями, страшно подумать. Несчастные случаи в современном мире повсюду… Итак, Купер мёртв. Он был напоминанием, которое Парламент постоянно держал перед человечествем. «Люди выйдут в космос, и мы сделаем всё, чтобы помочь им. Но не забывайте, кто тут главный», — ненавязчивое послание правительства прослеживалось в СМИ, сквозило повсюду, убеждая, заставляя верить себе. Это было правильно. Люди идут в космос, Парламент приглядывает за работой и иногда, как пастух, подгоняющий овец, слегка меняет направление деятельности. Теперь собака пастуха мертва, и овцы, уже давно мечтающие о заветном пастбище с молодой зелёной травкой, но давно уже не видящие ничего, кроме сена, начнут разбредаться. Купер мёртв. На постройку корабля это не повлияет, но Парламент не сможет — да и не захочет — назначать нового контролёра, пока ответственный за смерть старого не будет найден. Мобиль разгонялся, следуя забитой в память программе. Сероватая дымка расступалась перед мчащейся в пространстве каплей железа и пластика, сдвигаясь позади неё, словно желая стереть из этого мира любое упоминание, любую улику того, что тут кто-то был. Туман был напитан солнечными лучами, жадно всасывал их, не давая пробиться к земле, оттого он казался подсвеченным изнутри, молочно-желтоватой ватой облеплял небоскрёбы, мимо которых мчался мобиль, стремясь проникнуть внутрь, поглотить, растворить в себе всё, что сумели сделать люди. Туман был вампиром, искрящимся и одновременно тусклым, его щупальца полупрозрачными завитками касались поверхности машины перед тем, как в испуге отдёрнуться от неё. Картер жил в небоскрёбе номер одиннадцать, находящемся совсем близко от площадки “Рассвета”. Я закрыл глаза, постаравшись устроиться поудобнее. В кабине было тесновато. На ум пришёл мой предыдущий начальник — Даррел. Мы с ним ладили. Я не пытался его убрать, а он относился ко мне как к сыну, которого у него не было. И так продолжалось, пока он не ушёл со службы, пожав мне на прощание руку и заявив, что он стал слишком стар для подобной работёнки. Пятьсот с лишним лет отнюдь не сказались на его умении соображать. Наверное, поэтому он и уволился. Насколько мне было известно, он отказался от виталиса и теперь доживает остаток своей жизни в каком-то маленьком приморском посёлке. Начальник Отдела Контроля города Аллентауна — звучит здорово, если не забывать о ситуациях вроде этой. Люди обожают всё усложнять. Человечество с нетерпением следило за возведением “Рассвета”, и каждый инженер, каждый рабочий на площадке хотел приблизить миг полёта корабля. Но вместе с тем в душе любого жил маленький бес, постоянно донимающий вопросом — а чем я хуже его? Почему я подчиняюсь, а он руководит? И этот бесёнок раз за разом побеждал патриотичную пылкость строителя будущего. Смертность персонала, обслуживающего “Рассвет”, была до потрясения высока. На месте Парламента я отменил бы закон о вертикалях хотя бы в пределах этого округа. Купер мёртв. Это политика. Я стал ненавидеть политику, едва познакомившись с парой людей, — если этих тысячелетних интриганов можно так называть — заседающих в Парламенте. Свяжись с ними — и у тебя нет должности, ячейки и будущего. Что ещё хуже — ты получишь будущее, которое станут контролировать они. Впрочем, а что происходит сейчас? Пронзительный писк известил меня о том, что мобиль подлетает к небоскрёбу, где жил контролёр. Я взял управление на себя и завёл машину на парковочное место, благополучно миновав исчезнувшую при моём приближении стену. Меня встретили двое в форме Отдела. Первый был неприметным человечком с лицом, словно вылепленным из пластилина — постоянно в движении, но эмоции как-то плавно перетекают одна в другую. Второй — лысый здоровяк с закатанными по локоть рукавами рубашки, так, что можно было увидеть волосатые мощные руки. Как ни странно, говорить стал именно громила. — Сэр, квартира Картера на пятнадцатом уровне. Пройдите до конца парковки, там будет лифт. Как подниметесь, сверните направо и минуйте маленькую арку. — Кто там? — Фишер, сэр. В принципе, вы не заблудитесь, на каждом углу наши люди… Я махнул левой рукой, в нетерпении отбрасывая всё, что хотел сказать мне здоровяк. — Да-да, я уже понял. Направившись в указанном направлении, я миновал ряды машин-капель и добрался до пневмо-лифта. Двери исчезли, и я вошёл, нажав на кнопку, подписанную цифрой “15”. Пол чуть содрогнулся, появилось секундное чувство неземной лёгкости — и всё. На месте. Колючие звёздочки ламп усеивали потолок, тусклыми маячками указывая пути, по которым каждый день проходил бурлящий людской поток. Сейчас же коридоры были пустынны, не считая нескольких молчаливых людей в спецовках, призраками проскальзывающих мимо меня и останавливающихся лишь за тем, чтобы кивнуть и произнести “сэр”. Вечное “сэр”. Когда-то подобное обращение и впрямь грело мне душу. Около ячейки собралась небольшая толпа. Оперативники, техники и медики с аппаратурой, несколько аналитиков, разглядывающих гладкие стены с таким задумчивым видом, что сразу становилось понятно: ничего толкового в ближайшее время от них ждать не стоило. От переговоров стоял негромкий гул — обсуждение смерти государственного контролёра казалось занятием поинтереснее расследования. Непрофессиональность — болезнь Объединённой Земли. Вертлявый мужчина в форме, сидевшей на нём, как тряпьё на доисторических чучелах, — я видел картинки в детстве, — увидел меня первым и сразу же метнулся вглубь сборища, ужом проскользнув в ячейку. Почти сразу же оттуда вышёл полный человек, который подбежал ко мне, ухватив за рукав пиджака, отчего моя рука дёрнулась, точно её пронзили током. — Стив, ты уже здесь, да? Прекрасно, просто прекрасно, — горячий шепот толстяка эхом отдавался в гудящей голове; его маленькие усики забавно шевелились, когда он говорил. — Чёрт, не прекрасно, конечно же! Я имею в виду, ну, прекрасно, что ты подошёл так быстро, но вся ситуация — в ней нет ничего хорошего, да. Смерть наступила приблизительно пять часов назад, обнаружена, когда персонал обслуги пришёл на ежедневную уборку, эти сволочи, они ничего, ничего, проклятье, не говорят. Я не знаю, молчат, скоты, я уж и так и этак, грозил, а они ничего — представляешь? Молчат, но, может, это потому что они, да? Я не знаю, Стив, не знаю, и… Его речь, сбивчивая и сумбурная, становилась всё стремительнее. Я оборвал его, осторожно высвободившись от его цепкой хватки: — Боже, да закрой ты рот! Почему мне не сообщили, как только обнаружили тело? — Так, так… так я велел доложить в офис прямо тотчас. — захлопал глазами Сэмюель, глава отдела оперативников и по совместительству мой… не сказать, чтобы друг. Приятель, немало забавляющий меня своими почти клоунскими манерами. Я даже позволял ему обращаться ко мне по имени. Да что там, он даже на своём месте оказался только благодаря мне. Но сейчас его болтовня лишь раздражала. Мысли вернулись к проблеме, в глобальном плане куда меньшей, чем смерть Картера. Райт. Два кресла. Сэм — один из людей, мешающих — пока — добраться Гарри до меня. Это если «летун» не решит помочь Перси… — Что теперь будет? Ну, с “Рассветом”? С нами? — спросил Сэмюель. — “Рассвет” — в заднице. Мы — в заднице. А я — в самой глубокой заднице этого паршивого мира, — более ёмкого определения я не нашёл. Я направился к дверям в ячейку; Сэм последовал за мной своим фирменным перекатывающимся шагом. При нашем приближении толпа чуть расступилась, освобождая проход. — А с чего бы тебе быть там? Ты же не виноват, это даже не связано с вертикалями! — Проклятье, Аллентаун — мой участок, а это убийство. Отдел же ими занимается, а? Должен, по крайней мере. А у нас тут — труп. Первостатейный, — в голове пульсировал маленький огонёк, своим жаром вызывая непреходящую головную боль. Ячейка Картера была в меру роскошной: несколько изящных ваз со слегка увядшими цветами, удобная мебель и до неприличия яркие малиновые стены — из-за такого бьющего в глаза оттенка я почувствовал себя неуютно. Должно быть, жить тут ещё хуже. Или Купер был ещё тем извращенцем. — Ну и что? — А то, что на меня повесят всех собак, если я не смогу найти кого-нибудь вместо себя! Чёртова политика. Полно скрытых ям со скорпионами, только и ждущими удобной возможности, чтобы впиться в ногу, если провалишься к ним. По крайней мере, пока лучшего кандидата на столь незавидную участь, чем я, было не видно. Чёртова политика. — Можно всё свалить на уборщиков. Они… — Просто заткнись, — сказал я, доставая сигарету. Он бывал забавным. Но сейчас я задался вопросом, насколько тупым может быть человек, прожившим сотню с лишним лет. В конце концов, в версию про прислугу не поверит даже рядовой гражданин. Имея бессмертие, не так уж сложно нажить немного ума, даже несмотря на все усилия правительства по предотвращению этого. Огонёк на конце сигареты запылал красным, от него вверх пошёл слабый дымок. Я вдохнул в себя сладковатую взвесь, покосившись на Сэма. Мутный взгляд был мне ответом. Очевидно, глава оперативников являлся одним из немногих, с кем Парламенту повезло. Уникальный человек. Около углепластикового столика, стилизованного под дерево и стекло, лежал на боку государственный контролёр. Неестественная бледность контрастировала с алым цветом крови, узкие струйки которой прочертили ручейки от левого уха и глаза, видневшихся мне. Лужица натёкшей на пол жидкости успела застыть. Около Картера суетились три человека, со всех сторон изучая труп приборами, назначение которых я сейчас не смог бы вспомнить, даже если бы к моему виску приставили импульсник и потребовали напрячь мозги. — Как спящий, право слово, — пробормотал Сэмюель. Я вздохнул. Мертвецы редко когда напоминают живых. Особенно когда рядом телом поблёскивает кровь. Возможно, у Сэма просто стресс. Никто не может говорить столько чуши в такой маленький промежуток времени. — Что с ним? — вопрос адресовался мужчине в белой рубашке. Тот отвлёкся от созерцания цифр на мониторе штуковины, напоминающей увеличенную раз в двадцать пуговицу. — А? Сэр, как вы можете видеть, — мужчина сунул мне под нос какие-то графики, — в жертву произвели выстрел из ручного импульсного оружия неустановленного пока образца. Импульс превышал стандартный летальный в две целых семь десятых раза, из-за чего мозг потерпевшего подвергся дополнительной стимуляции, что привело к поражению… Я отодвинулся и сказал: — Проще и быстрее. — Э-э-э, ему вскипятили мозги, сэр. В принципе, обычный заряд не вызывает такого эффекта, но тут явно перестарались. Возможно, злоумышленником предполагалось наличие защиты у жертвы. — О, — откликнулся я. Рука дрогнула, напоминая о себе. Если от импульсников и существует защита или хотя бы практикуется лечение последствий, мне об этом не сообщали. Иначе я был бы уже здоров. Оружие, от которого не существует спасения, ведь импульсное оружие было изобретено до Эпохи Вечной Жизни. А наука с того времени так и осталась на месте. Учёным тоже свойственно честолюбие. Не повезёт тому, кто умудрится угодить под заряд. Кивнув эксперту, вернувшемуся к изучению тела, я сказал, обращаясь к Сэму: — Кто-нибудь проследил его последние контакты? С кем встречался, для чего и так далее? — Слежка за чиновниками, работающими непосредственно на Парламент, запрещена, Стив. — ответил толстяк. — И? Сэм почесал подбородок. — Мы установили, что он недавно виделся с неким Джорджем Россем. Это глава биохимиков из отдела налаживания производства виталиса в открытом космосе. Ну, если… когда “Рассвет” полетит туда. Рассеяно вращая в руках почти кончившуюся сигарету, я присел и потрогал пиджак Купера. Потянув за отворот, я перевернул труп на спину и прошёлся по карманам пиджака. Ничего. — Что вы делаете, сэр?! Вы можете сбить молекулярный анализ поверхности тела! — воскликнул один из людей, стоявших около распростёртого теперь контролёра. — Чёрт, а вы не могли сделать его раньше? У вас была на это куча времени! — Гм, мы сделали первичный сбор данных, но… — Что показывают приборы? — Ничего, сэр, но… — Тогда к дьяволу приборы, — ответил я, прощупывая подкладку. Не иметь тайника в наши дни просто невозможно. Мужчина замолчал. Потом с некоторой робостью заметил: — Мы успели провести комплекс исследований, но пока не проверяли одежду покойного на наличие различных излучающих… Он не договорил, когда я резко отстранился от Картера, чуть не шлёпнувшись на пол. — Проклятье! Почему вы сразу этого не сделали?! — Никто не предполагал, что его будут обыскивать вручную… Я поднялся на ноги. — Проверяйте скорее. — тление сигареты в руке почти дошло до фильтра. Я затянулся в последний раз и, посмотрев на лицо Картера, вглядевшись в эту восковую маску, искаженную и поплывшую, захотел бросить окурок прямо на контролёра. Мелочная месть за мои теперешние проблемы и пару давних ночных кошмаров. Справившись с внезапным порывом, я потушил сигарету о стол. — Ну? — поинтересовался я. — Чисто, сэр. В принципе, раз меня не настиг какой-нибудь сюрприз в самом начале, вряд ли я напоролся бы на него впоследствии. Но нужно проверять подобные вещи. Моя правая рука послужила бы отличным примером к небрежению такому совету. В этот раз мне повезло, и я сразу же нащупал уплотнение. Псевдоткань разошлась, и я извлёк из тайника спрятанную там вещь. Ею оказался платок. — Мда, — прокомментировал я свою находку. Потом передал её в руки одного из суетившихся около тела мужчин. Я отвернулся от трупа Картера и подошёл к Сэму, молча наблюдавшему за моими действиями. — Знаешь, а в тайник спокойно могло влезть ещё что-то, — протянул я. — Да? Например, что? — Я бы поставил на записную книжку. Наверное. У государственного контролёра должно же быть что-то вроде ежедневника. Множество дел, всё такое… — С чего ты вообще решил, что там было что-то ещё? — вытаращился на меня толстяк. — Тело обрабатывали, чтобы скрыть все следы. У убийцы было время на то, чтобы убрать молекулярный след, но он не успел обыскать труп? Сомневаюсь. — я вышёл из ячейки. Сэму не оставалось ничего иного, кроме как пойти за мной. — Ну, наверное, ты прав. Да. Ты определённо прав. Вероятно, так всё и было, — закивал головой глава оперативников. Чересчур глуп для аналитика и чертовски непрофессионален для оперативника. Интересно, если приложить его пару раз лицом о стену, он поумнеет? Может, тогда прекратится пожар в моей голове? — А что теперь? — пошевелил усами Сэм, изображая усердие. Я остановился, чтобы помассировать веки. — Проведаем учёного, с которым встречался Картер. Кажется, его зовут Джордж?

Жаль, я ведь начал работать над продолжением. Впрочем, его можно просто не читать, верно?   Пара часов на само написание. Потом редактура, отлавливание жуков и проговаривание вслух. Увы, от некоторых погрешностей — в том числе недочётов самого мира — избавиться не удалось. Я всё же не профессионал.

Я Бёрджесса не читал, как ни странно. Что надо бы исправить. Не могу представить, насколько сложнее будет следующим поколениям в плане создания чего-то оригинального — даже сейчас нужно ступать с осторожностью, чтобы не вляпаться в чей-нибудь стиль.

Посмотрим насчёт продолжения. Кстати, насчёт следующих творений, этот рассказ  тоже задумывался как стилизация под американцев. Не знаю уж, насколько удачно.

Не знаю. А надо?