Friendly Fire

если они узнают о кинжале в спину заранее, то, мб, будут какие-то плюшки - другая ветка развития событий, например. поэтому Оракул (какая пати, такой и Оракул) пытался предупредить, как мог но раз всем индифферентно, то мой дозор окончен при выборе, буде таковой случится, можно будет ВНЕЗАПНО всем прозреть, что Фатис подозрителен тогда лоли зря ушла в спящий режим, как раз на партсобрании и обсуждается, кто будет работать с порталом

накуривался, но раньше не пророчил. не ценят современники своих героев игроки догадывались, что фатис предатель, персонажи вряд ли - он ничем себя с точки зрения персонажей не выдал, Эразмо и Идрат о свитке молчат максимум, могут быть безосновательные параноидальные настроения лореллейна откроет портал во сне?

Чёрствые люди, маньяки и убивцы Они и мои гениальные пророчества игнорируют

- Таких друзей, - Эразмо склонился над распростёртой на полу эльфиечкой и бросил на Марко мутный взгляд через плечо, - за пояс и в музей. В нашей семье и одного братика хватит. Зачем лишние рты? Я, чего доброго, скухарю из них антраппу. Лучше заведём ещё парочку сестричек, они едят меньше... Пошли в мою комнату, крошка.  Своей комнатой эльф назначил гостевую спальню на втором этаже, где читал Свиток. Он провёл в ней буквально вечность и имел на то полное право. Эразмо потянул Лореллейну за сапожок, ожидая, что она подымется в небо, как воздушный шарик, и застучит головкой по высокому потолку особняка; он же, держа её за ногу, как за верёвочку, проведёт девушку на второй этаж. Вопреки пьяным мечтаниям, эльфиечка проехалась спиной по ковру, собирая на нём складки. - Лори, ты чего такая жирная? Кто-то слишком много ест, - кряхтя, маленький босмер поднырнул под тоненькое тельце, взвалил спящую на себя и понёс наверх. Руки переброшенной через плечо Лореллейны болтались у него на спине, а перед лицом Эразмо был эльфиечкин зад, по которому он хлопал, как по барабану, и весело смеялся.

— Это не перекус, это — любовь. Если захочешь, детка, после собрания я приду к тебе в спальню. Я буду любить тебя и только тебя — пусть не всю жизнь, но всю ночь. Я не сделаю ничего, что причинит тебе боль или напугает. Мой мир будет вращаться вокруг тебя до рассвета, и ты будешь самой желанной женщиной в Аурбисе. — Пообещал Эразмо уходящей Гвендолен. Распалённый необыкновенным поцелуем, он был намерен продолжить ухаживания, но, как это всегда бывает, посреди романтической сцены с прекрасной девой некстати появился её непрекрасный муж. — Как порядочный мужчина, ты теперь должен на ней жениться. Но, поскольку я знаю, что ты — мужчина беспорядочный, и, как минимум с одной уже помолвлен, то просто дам тебе бесплатный совет — из чашек в пределах моей досягаемости не пей. Никогда. — Что же ты не предлагаешь мне жениться? Я недостаточно чокнутый для вашей семейки? — Сухо спросил маленький босмер, потому что обиделся всерьёз. — Где моя трубочка?.. Чуть не сел на неё, боров. Он глубоко затянулся и выпустил дым в сторону, чтобы ненароком не накурить Марко бесплатно. Он не достоин этого, как эльф, по его мнению, не достоин быть его зятем. И пусть Эразмо не собирался жениться ни на Гвендолен, ни на ком-либо ещё, там, где другим предлагали выбор между браком и ядом, ему сулили только яд. Когда Марко портил чужих дочерей, их отцы, верно, гонялись за ним с топором, чтобы принудить видного жениха жениться; за Эразмо же патриархи семейств бегали с целью умертвить его и смыть позор. Сегодня его в очередной раз взвесили, измерили и признали негодным мужем. На сей раз не вырождающиеся аристократы и не гордые бедняки, которым и гордиться-то было и нечем, кроме своей расы, но его боевой товарищ, друг; тот, кто, как он думал, относился к нему как к равному. Марко, конечно, не виноват. Он — продукт своего общества; в его пустую голову натолкали гегемонных в Империи идей. В Сиродиле любовь считается грязью, а иной раз заслуживает не только порицания, но и яда в бокал. В Сиродиле ночью пыхтят на шлюхах, а днём оскорбляют сравнениями с ними. В Сиродиле принимают наркотики и презирают тех, у кого их берут. В Сиродиле у алтарей Девяти обещают любить вечность. Но кто виноват, что их вечность короче, чем его ночь?   Люди поклоняются Богу Логики, поэтому они так стремятся всё упорядочить, навесить на каждого ярлык и указать место в жизни. Если ты наркоторговец — будь добр, сиди в своих трущобах и бей поклоны всем, кто стоит на ступеньку выше тебя. Если ты нищий, ты, верно, сам выбрал этот путь, и дорога в другой мир тебе заказана. Легко вообразить лестницу, где каждый занимает аккурат своё место. Проще не знать и не думать, что нет никакой социальной лестницы и никакого порядка — есть только лестница хаоса. Если понять, что любой выбор может скинуть тебя с вершины в грязь, а те, кто уже валяются в ней, ничем не заслужили своей судьбы, то можно сойти с ума.  Маленький босмер курил и курил; ветер глубоким поцелуем до гланд вытягивал дым в открытое окно, и с улицы можно было подумать, что здесь разгорелся пожарище; того и гляди какой-нибудь доброхот отправит в особнячок дружину магов льда. Вдруг эльф резко сбросил с колен Лореллейну, которую всё это время машинально гладил по бедру, и она пропахала пол носом. Он выпрямился на диване; трубка выскользнула из напряжённых пальцев. Эразмо посмотрел на Марко мрачными глазами-маяками, зовущими на погибель корабли, и заговорил чужим, гортанным голосом, заполнившим всю комнату, как полчаса назад — туман. Пламя свечей вздрагивало от его слов и успокаивалось, когда он умолкал: — Тот, кто повёл тебя юдолью зла, отпустил руку твою только затем, чтобы вложить в длань свою острый кинжал и встать тебе за спину! Он пустил тебя вперёд по тропе в богатство лишь для того, чтобы расставить впереди чёрные тенета; берегись же — ибо наставник твой такой же враг, как и друг из зеркала! Последние призраки дурмана вылетели в окошко, будто торопились сбежать от своего создателя; Эразмо расслабился, сумрак исчез из его взгляда, уступив место кумару. Он недоумённо огляделся по сторонам и позвал эльфиечку: — Лори, ты чего разлеглась? Иди сюда.

Внешне на коленях устроилась привычная Лореллейна — живая женщина его расы, не состоящая с ним в кровном родстве, как банально, — но ощущения спорили с глазами и брали верх над накуренным эльфом, упивавшимся необычностью происходящего. — Детка, ты такая горячая... то есть такая холодная. Как айсберг в тумане, — разомлел он и даже прижал к голове острые уши, когда его коснулись руки — ледяные, как вода со дна колодца в жаркий полдень. И если Гвендолен его порадовала, то с появлением второй сестрички Эразмо пришёл в форменный восторг: — Что может быть прекраснее, чем сёстры на коленях брата? Его длинные руки, будто самой И'ффре предназначенные для оружия, обнимали сейчас гораздо более приятные, чем костяные плечи лука, девичьи тела: Лореллейну он придержал за талию, словно невзначай гладя пальцами по худому животику, а Гвендолен обнял за плечико, и рука целенаправленно сползала к груди. Обе могли бы почувствовать елозящими по нему бёдрами, что эльфу совсем не тяжело — напротив. Если от Гвендолен исходил могильный холод, то от него пыхало печным жаром. — Старший братик поиграет с сёстрами-близняшками, а потом ты станешь самой собой — я ценю тебя за то, какая ты есть, детка. Только нацепи Мантию Лича и какое-нибудь кольцо Чернокнижника, будешь не зомби, а некромантка, — сказал он на острое ухо Гвендолен дрожащим от страсти голосом, но слова запутались в её волосах: эльфиечка-то была не настоящая. Маленький босмер не мог достать трубочку, сгинувшую где-то в недрах дивана, но этого было и не нужно. Он ласкал двух одинаковых девушек, запуская пальцы в светлые волосы, гладя худенькие тела ладонями и оплетая руками, как лианами, но в отличие от хищных лиан желал «жертвам» только добра и любви. Он еле-еле держался на тонкой грани, не падая в бездну, и его прикосновения пока ещё можно было счесть нежностями чересчур ласкового брата, а не любовника, однако они были достаточно опытными, чтобы вызвать у «близняшек» непонятное томление. Разве брат не может чмокнуть сестру в плечо, как он — Лореллейну? Или игриво погладить костяшками пальцев по шее вторую сестру, отодвинув золотые волосы? Дурман махнул на прощанье пушистым комочком ваты, как хвостом, и убежал в открытое окно, оставив после себя только низкие, как кучевые облака, белые полосы тумана, постепенно таявшие у ног троих эльфов. Заметив, куда смотрит мертвячка, Эразмо поднял помутневший от курева и страсти взгляд и увидел Марко. — Можешь отомстить со мной своему бывшему, не стесняйся мной воспользоваться, — он попытался укусить девушку за иллюзорное ушко, но цапнул лишь воздух.

— Задача первая: до завтра протрезветь, — сказало облачко в тон графу и захихикало. — Сомневаюсь, что Силя меня укокошит. Вы, альтмеры, считаете себя высшей расой. Чего ж вы тогда не отрастили себе глаз на спине, а?! Я всегда бью в спину. «Как граф», — подумал Эразмо. Обсуждать лисьи проделки он не собирался: может, потому, что накурился, может, хотел, чтобы графолис думал, будто его план удался, и не организовывал новую подставу, а может, всего-навсего не хотел лезть в бутылку и портить вечер — кто знает? Как знать, вдруг Корвус не сочинил байку? Вдруг он и впрямь был в одном мире воришкой, а в другом — графом, и хочет с помощью манипуляций со временем стать просто графом... или просто вором. Но маленький босмер больше верил, что здесь замешаны деньги. Скамп побери, они всегда замешаны. Ещё в детстве он понял, что такое нужда. Нет, не надо о детстве! Не надо портить себе настроение. Он оттолкнул лёгкую мысль палочкой, она перевернулась и поплыла прочь, как маленький плотик. — Гвендолен может превратиться в кого угодно? «Уникальный шанс поцеловать вамасу!» — Лори, Гвен, давайте поиграем втроём: две сестрёнки и старший брат, — маленький босмер сел на диване посередине и поманил мертвячку и маньячку пальцем из таинственно колышущегося белого дурмана.

Эразмо сомневается во всех ввиду опыта и начинающихся изменений в психике. Но «если у вас паранойя, это ещё не значит, что за вами не следят» Фатис пусть.

— Лори, оставь её, — посоветовало облачко дыма. — Она не лич, а обыкновенный труп. Мы таких игрушек на городском кладбище сколько хочешь накопаем, а Силька оживит.

Эразмо Идрат на вопрос о возрасте просто промолчал? Про мой последний пост: @SnowK, как я понял, мне надо угадать злодея, как шерифу в игре мафия найти мафию? За это нам что-то будет? Тогда ставлю на Карондила из другого мира. Если понял не правильно, не засчитывай «пророчество» за вопрос, задам его в последний момент, мб, какие-то ещё нпс появятся.

До большого путешествия за большими деньгами оставалось меньше недели, и провести последние деньки нужно было по-особенному, но Эразмо делал то, что получается у него лучше всего: торговал. Торговал гусеницами под зубчатыми навесами уличных торговых лавок, торговал благородным сурсумом в «Короле и Королеве», когда была смена Барбары, торговал в корабле-кабаке эгротатом — в любой день. В тот вечер он занимался тем же, чем и всегда — завоёвывал своим товаром мир. Последним клиентом на сегодня была шлюха, с которой он встретился на кладбище: они встали у могилы, черневшей разрушенным зубом на изумрудной траве, и низко повесили головы, будто скорбели о том, кого, верно, разморило, и он надолго уснул в тёплой летней земле. Магнус неспешно двигался к закату, а эльф и шлюха горели нетерпением. — Три дозы, больше не дам — сдохнешь. — Ты заботливее, чем моя маменька. Она-то в тринадцать годков подложила меня под отчима. Мой заботливый малыш хочет, чтобы я его удивила? — Да, удиви меня: расплатись золотом. Пятнадцать, — это означало «полторы тысячи». Эразмо расстался со шлюхой и подумал, что выглядит она скверно; куда хуже, чем пять лет назад, когда они познакомились, и он подсадил её на гусениц, или даже прошлым летом; тогда она уже торчала на эгротате. Неужто и он станет таким же? Он вышел с кладбища, так и не прочитав надпись на надгробном камне. Дом Глорфиндела в Эльфийских Садах выглядел так, словно заблудился. Другие особняки с расписанными фасадами, тонкими чугунными перилами и зеленью, свесившейся из цветочных горшков с террас, с недоумением смотрели раскрашенными лицами на своего серого соседа. «Что ты здесь забыл?» — спрашивали они прищуренными глазами больших сводчатых окон, завешенных тяжёлыми бархатными шторами, и маленьких окошек с белыми занавесками. Его пустые глаза говорили, что он и сам не знал, как тут оказался. Пустые, да не все; один глаз закрывала пиратская повязка, будто он служил подавальщиком в «Плавучей Таверне». Повязка, которой в прошлый раз здесь не было. — Бабушка! — Позвал эльф, хлопнув дверью. Он осмотрелся и увидел ковёр, повешенный на стену и закрывший большим шерстяным телом одно из окон. Несколько секунд оторопело молчал. — ...Как и зачем? — Милый, ты же сам просил купить ковёр-украшение на стену, — сказала Карвен, спускавшаяся по лестнице со второго этажа. В пальцах она держала иголку и мягкую подушечку, а с её правого плеча свисала мужская сорочка, поддерживаемая второй рукой. — Я сказал «или». Или ковёр, или что-нибудь на стену, а не ковёр на стену! — Что я вижу: блудный шакал вернулся в стаю, — раздался из боковой комнаты твёрдый голос, который Эразмо хотел услышать меньше всего. Он резко вздрогнул, словно прошитый молнией. Бабушка испуганно округлила большие глаза, но эльф не успел подумать, чего испугалась она, потому что дедушка продолжил, и ему самому стало ещё страшнее. — Как поживаешь, Джа'линт? Очень медленно, как будто он был никуда не спешащим закатным солнцем, маленький босмер повернулся и посмотрел на фигуру в проходе. Как долго он не видел своего дедушку? Как часто просил бабушку, братьев или кого-нибудь из молодняка посмотреть, не дома ли он, когда собирался повидать своих родичей? Он избегал Глорфиндела несколько лет, чтобы не слышать его нотаций и не получать по голове тростью. Он пропустил тот момент, когда из властного патриарха дед стал беспомощным стариком, потерявшимся в лабиринтах собственного разума. Всё ради того, чтобы не заработать палкой, на которую сейчас опирался дед, пустыми глазами подыскивая штуку, на которую можно опереть и мозги. Не такая уж она и тяжёлая, эта палка, чтобы так от неё бегать. Бамбуковая да полая внутри. — Дорогой, это же не твой правнук Джа'линт, а внучок Эразмо! — Сказала бабушка и закружила между мужчинами, как пойманная сетью акула меж двумя баркасами. Эразмо вдруг заметил, что дедушка такого же роста, как и он сам. Ему всегда казалось, что Глорфиндел выше. — Конечно, такая большая семья, всех и не упомнишь... Наш Джа'линт-то похож, похож на Эразмо. Он блондинчик, весь в маму, но улыбаются они одинаково. Эразмо молчал, не желая ей подыграть, и Карвен отпрянула, словно натолкнулась на ледяную стену. Зато вдруг заговорил Глорфиндел: — Бабушка шьёт, не будем ей мешать. Пойдём, поговорим на балконе. На балконе эльф невольно потянулся за трубочкой — ему нужно было успокоиться, — а когда нащупал её, уже смелее достал из кармана и насыпал в чашу гусениц. Ему, может, даже хотелось, чтобы дедушка как следует треснул ему по башке бамбуковой тростью. Это бы значило, что он хоть что-нибудь помнит, а не растворился в лабиринте, став тенью прежнего себя. Но дедушка не взял палку, прислонённую к перилам. Он сказал: — На родине я курил трубочку, когда нужно было сказать пророчество. Я витал в белых парах и не понимал: то ли дурман возносит меня в небеса, то ли я замыкаюсь на себе самом. Что уставился? Зажги и передай мне. — Дед запыхал трубкой. Белоснежный дымок спустился с удручающе-серых перил и поплыл мимо окон домов, смотревших на него с осуждением. — Потом я понял: звёздное небо — внутри нас. Внутри каждого. Нужно только счистить шелуху обыденности с наших мыслей, и мы отправимся в путешествие по небесным тропам. Поэтому я презираю тех, кто курит, чтобы смеяться и нести всякий вздор, — в голосе Глорфиндела прорезалось знакомое осуждение, а в бессмысленных глазах сверкнул праведный гнев, и ностальгия полоснула эльфа по сердцу острым ножом. Он упал на перила и уныло свесил вниз длинные руки, будто пытался дотянуться до мостовой, но дедушка ткнул его раскуренной трубкой в плечо: — Держи. Сейчас — можно. — Я бы сказал, нужно. — Эразмо прикусил трубочку, прижал губой и посмотрел на Глорфиндела, хотя смотреть было неприятно. Пока он не смотрит, нет этого безумного старика, назвавшего его чужим именем. Но он уже отвернулся на много лет от ворчливого деда, и если сейчас повернётся спиной к полоумному, то однажды, когда надумает зайти в гости, его встретит тишина. — Карвен пыталась... спасти ситуацию, да? Не злись на неё, женщины все такие. Мы приносим в дом мамонта и защищаем их, а они должны заботиться о тысяче дел, от самых маленьких вещей вроде той иголочки до климата в семье. — Дедушка собрал узловатые пальцы в щёпоть, а после широко развёл руками. — Иногда мне кажется, будто род лежит вовсе не на моих плечах... Ты нашёл невесту? Тебе нужна женщина. Женщины мягкие, как игольные подушечки, в которые мы неосторожно тычем своими грубыми словами, и как пальчики сенч-тигра, в которые он убирает острые когти, когда не хочет навредить. Если бы не эти мягкие лапы, в которые можно спрятать кинжалы, он бы убил своих детей и друзей, и у большого и сильного тигра никогда бы не было самого главного: своего рода. Видел сенч-тигра, а? Вот такая у него лапища! Дедушка сунул внуку под нос свою большую мозолистую ладонь, растопырив пальцы; Эразмо засмеялся, потому что это напомнило ему о том, как дедушка играл с ним в детстве, потому, что он накурился, а ещё потому, что дедушка высказал такую стройную, совершенно не безумную мысль, запнувшись лишь пару раз. — Как шакал ты роишься со стаей по бескрайней степи, вибрируешь тазом, двигаясь ото влажного носа до кончика хвоста, а женщины, как мягкие подушечки лап тигра, влекут за собой, манят на дивное кровавое пиршество, — продолжил дедушка с серьёзным лицом, и Эразмо затянулся до рези в лёгких. Отведя трубочку в сторону, он закашлялся и передал её деду, только бы тот замолчал. Глорфиндел облокотился на перила с трубкой в зубах. Закатное солнце нарисовало его благородный длинноносый профиль. — Любая сказка однажды кончается. Представь, что я читаю тебе сборник босмерских сказок. Историю про душителя и альтмерку. О, как ты любил её в детстве... Представь, что душитель обманул надменную красавицу, но я перелистываю страницу — и речь снова про них же, про хитрое чудо природы и глупую городскую эльфийку. Тело альтмерки стало частью нашего леса, а душитель душит и душит наивных жертв, но сказка всё не кончается. Я читаю снова и снова. Как думаешь, скоро тебе надоест? Маленькие комочки ваты отрывались от трубочки и летели в вечернее небо. Эразмо подумал, что когда дед курил, он говорил глаже. Может, если трубка делает обычных людей безумными, то с Прядильщиками всё наоборот? — Ты мне не надоел. — Надоел, ещё как, я же лез тебе под кожу. Я всем лез под кожу. — Неправда. — Сказка на триста страниц — очень длинная сказка. Хорошая, добротная книга. Но любая сказка заканчивается, чтобы могла начаться новая. Не горюй о перелистанных страницах, а открой следующие: ты и сам не заметишь, как зачитаешься. Все истории Рассказчика интересные, поверь старой книжке в потрёпанной обложке. Хорошие гусеницы. Я снова вижу звёздное небо. — Давай посидим подольше? — Давай. Только чаша остыла. Эразмо щёлкнул огнивом, а дрожащая рука дедушки поднесла к огню трубочку. Время идёт только вперёд, и это не исправить ни одному Древнему Свитку. В особняк Мерсесов ввалилось облако на ножках. — Старый алкаш и молодой наркоман! Вот она, преемственность поколений, — с гоготом проводило оно Идрата в погреб и повернулось в сторону Марко и его семьи: — Я знал, что всё этим кончится, потому что ты подкаблучник, — сказало облачко и бросилось на диван, застонавший пружинами. — Зачем тебе эта цепь на шее? Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей! Точнее, я бы знал, если бы знал, что она не лич, а заурядная зомбиха. Тогда бы я не пытался её соблазнить. Но я не знал, что я знал! Кстати, мсье Филипп, у вас в башенке очень уютно. Я всё собираюсь тоже завести пятиэтажную башню, а потом думаю — ... (обсцен. «зачем») мне та башня? Бросаться сверху в прохожих камнями? А, любись оно всё силт страйдером! Облачко смеялось, и смеялось, и смеялось, и становилось всё больше, оплетая щупальцами уже весь диван; вдруг эльф резко сел, вынырнув из белого тумана. Его лицо было напряжённым до дрожи в заострившихся скулах. Мгла клубилась у него за плечами. Мрачно горевшие глаза взирали на Марко. Он заговорил, и голос больше не смеялся, а бил, как кнут. На золотом яблоке заходящего солнца не было ни единой тучи, но в словах Эразмо звучали раскаты близкого грома: — И вернётся преданный, чтобы предать, и подымет его гнев из земли, и не будет тебе от него спасения! Не смотри в зеркало, ибо тот, кого ты считал другом, уже близко! Сказав пророчество, эльф без чувств рухнул на диван. Через несколько минут из завесы тумана послышался удар кремнем по кресалу, и дыма снова начало прибывать.

Действие эгротата подходило к концу, а новый укол он не выдержит — путешествия по реке Времени его измотали. Эразмо слишком хорошо помнил свой первый и единственный передоз и не стал рисковать. Он закрыл один глаз и развернул Свиток. Безжалостный золотой свет хлынул в зрачок левого ока, который был шире игольчатого прокола, но ýже, чем дóлжно; будто дырочка, пробитая наркоманом, что не с первого раза попал себе в вену, разламывая шприцем сухую кожу. Маленькому босмеру показалось, что он заглянул внутрь плавильни, где, крича и переливаясь сверкающим жёлтым морем, умирала золотая руда, но вместо жара и ядовитых частиц на коже он почувствовал ядовитый жар в левом глазу. — Раньше я занимался контрабандой, а сейчас сам стал легионером, который контролирует переход границ, — сказал Эразмо. А может, не сказал: в глазах дрожали студенистые слёзы, а слова, выпадая изо рта, гасли, не долетая до стен. Он нашёл знак, похожий на узкий серп луны, который горел на пересечении двух тонких линий руны трофической язвой, и стёр его. — Это как колоться в ночлежке, — сказал эльф, свернув Свиток и массируя пальцем ноющее глазное яблоко. Оно было горячим даже через веко и будто стало больше. — Ты в отвратительном месте, но вдруг в каморку врывается хор божественной музыки и яркого света, и тебе уже всё равно, где ты, потому что ты забываешь обо всём. Есть только ты и сияние, в котором растворяется мир. Эразмо, поморщившись, приоткрыл левый глаз, который казался немного сумасшедшим: — Сколько тебе лет, Идрат? По-настоящему. Он выбрался из окна, попросив вампира снова заглянуть в гости к Марко («набузгаешься вина на халяву»), чтобы вселенные правильно склеились, а Мерсесы и графский лис не заметили его вторжения, и в который раз за ночь полез в окно. Оставив Свиток там, где его бросил граф, он спрыгнул на мягкую траву за домом и посмотрел вверх, на небо, усыпанное оспами звёзд, как худое лицо Авидо. Почему всё нужно делать ночью? Воровать, вершить историю и ходить по гостям. Маленький босмер неторопливо шёл по вымершему кварталу, а за ним, как навязчивый щенок, спешил запах горящего масла и хлопка ночных фонарей — единственное, чем пах торговый район. Может, его сегодняшняя работа ничего и не стоила. Может, гости из другого мира снова впишут себя в историю, или неведомый злодей сделает это за них. Но разве того же нельзя сказать про любое занятие? Герои убивают чудовищ, но во мраке подвалов и сырости пещер плодятся новые. Чудовища строят планы, как изжить героев, но на место одного приходит десять других. И героям, и чудовищам дарит радость маленький, но очень добрый босмер. Но радость всегда кончается, и нужно делать очередную партию. Все мы лепим на песке сисястых русалок, которых завтра унесёт в море прилив.

- Безумие и гениальность - две стороны одной монеты. Каждый раз, укалываясь, я подбрасываю золотой и никогда не знаю, как он упадёт, - сказал Эразмо. Идрат, кажется, не собирался припахать его к уборке, а значит, ему не придётся наспех выдумывать какую-нибудь босмерскую традицию, которая предписывает уходить из гостей через окно. Это хорошо. Гости из иного мира собираются к ним на постоянное место жительства. Это плохо. - Да. Но если они займут наши места, а их вселенная нас выплюнет, то где окажемся мы?

В Храмовом районе ночь пахнет благовониями, на Талос Плаза — тяжёлыми цветочными духами и тропическими растениями, напоказ выставленными на каменных балконах, в портовом воздухе смешиваются немытый смрад, гнилостно-сладкий аромат лихорадки и едкий запах корабельного дерева; и только в Торговом районе, где целые кварталы занимают вымирающие после заката магазины, ночь безвкусная, потому что деньги не пахнут.  — У меня тоже для тебя новость, — сказал маленький босмер, отойдя от окна. — Мы заперты. Должно быть, Идрат нечасто видел своих внуков, а детей в своё время бросал на нянюшек, иначе бы он знал, что нет ничего глупее, чем сказать ребёнку, который жалуется на чудовище под кроватью: «А ты не обращай на него внимания. Спи», — и, погасив резким выдохом свечу, закрыть дверь комнаты, оставив мальчика наедине с жуткими фантазиями. Это знал даже Эразмо, у которого были маленькие племянники. Безумец это тот же ребёнок, — чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на Лореллейну, — и укравший несколько часов безумия Эразмо, не успокоенный словами старика, забаррикадировался с ним от привидений, от теней, которые лезли из прошлого, а может быть, выползали на серое сумеречное полотно стен из чёрных шрамов трещин. Пока вампир читал Свиток, он подтащил к входной двери прилавок, сгрузил ящики, поставил сверху выцыганенный у Дозорных портрет, а в щели баррикады напихал старых листовок.  Он заботился больше об Идрате, беззащитном во время чтения, чем о себе, но попробуй объясни ему это сейчас. — Все дублёры или только Авидо? Со своей одержимой подружкой Лори как-нибудь разберётся, — беспечно махнул эльф рукой; пока он возводил баррикаду снаружи, заслонка иллюзий внутри головы рухнула, и он понемногу возвращался в себя. Заторможенное наркотиком сердце оживало в груди, и в тишине, наступавшей после сказанных слов, он слышал его негромкий стук.

- Я редко предлагаю зелье бесплатно, и ты свой шанс упустил. - Эразмо протянул вампиру громоздкий Свиток, уже свёрнутый, снова тусклый и мёртвый. Или не уже, а ещё? Он подумал, что на тамриэлике нельзя описать парадоксы Времени. О них, должно быть, знает только язык драконов. - Держи. Пиши историю. Познакомь меня потом с какой-нибудь вампиршей, не слишком старой - то есть обращённой лет до сорока, а так чем древнее, тем лучше, - если не сойдёшь с ума. И если мы все не умрём. И само Время не сотрёт нас, как досадное чернильное пятно.

Второй раз за день Эразмо тайком забрался в чужое окно, как самый настоящий вор. Он и колоться не собирался, когда чудом слез с иглы восемь лет назад, а в итоге только и делает, что колется — не просто так, ради общего блага. Он смеялся над Роландом, подумал эльф, когда взял в руки рукояти Свитка. Он издевался, когда говорил про судьбу, но она и впрямь существует, и речь не только об императоре и Дагоне, но и о нём самом; он, заурядный маленький босмер, записан где-то в пластах Времени. Древний Свиток в его руках ничто. Немыслимо яркий свет развёрнутого пергамента привычно гаснет, и он видит за ним отдельные сияющие буквы, символы и руны. Божественное знание впивается в его разум углами непонятных знаков, и он скользит по ним в прошлое; он чувствует это движение во Времени. Акатош позволяет ему не по рассеянности, а потому, что Свиток — ничто. Всего лишь одна сторона гиперкуба Времён, по плоскости которой он двигается, наивно не видя невозможной глубины. Всего лишь укол танто в толстую шкуру Бога-Дракона. Свиток в его руках похож уже не на вихрь из светлячков, а на одного огромного гудящего светляка... — Дашь посмотреть? Обещаю не пытаться выколоть твои глаза и забить тебя ложкой. За остальное не ручаюсь. — Ты сбрендил? — Спрашивает Эразмо; в его словах нет ни возмущения, ни иронии, ни другой живой эмоции или чувства — только бесконечно спокойный эгротатовый холод. — Если нет, тебе надо сначала уколоться. Не будем же мы искать пьянчугу, чтобы ты напился его крови.

— Сейчас, — отчеканил Эразмо. — Мы встретимся сейчас. Ты отвлечёшь Лиса и Мерсесов, я залезу в дом и прочитаю Свиток, вернусь на час назад и буду здесь аккурат в тот момент, когда ты соберёшься в гости. Мы поправим записи в Свитке и ты явишься к Мерсесам — но чтобы я вернул Свиток, а не украл его. Вселенные сойдутся: ты ходил в гости — незваный данмер хуже каджита, — я пробирался в дом. Свиток в поместье, только улучшенный. «Не думай о тенях», сказал вампир. Как будто это было так легко. Маленький босмер пытался о них забыть — и, конечно, только о них и думал. — Язык Марко не будет проворачиваться в заднице графа всю ночь, поэтому так важно рассчитать время, — сказал он, трусливо отводя глаза от призраков. — Это как алхимия.

Нет, потому что у него атрибут «только чтение», изменять свиток он не умеет, как я понял - только ставить хронометку. Иначе бы не отходя от кассы почеркался в свитке. Нужно, чтобы Идрат его научил или сам переписал свиток. Ну и к мастеру вопрос, осуществим ли сей хитрый план?

- Когда я уходил, этот лизоблюд выпрашивал у графа автограф, - сказал Эразмо и посмотрел своим безумно спокойным взглядом в чёрный провал окна, будто надеялся увидеть поместье Мерсесов. - Наверняка они ещё там. Надо поспешить. Ты отвлекаешь их магией, а я лезу за Свитком. Можешь поджечь огненным шаром дом. Или... я просто загляну в гости, будто что-то забыл, - они не удивятся, ведь я упорот, - и выброшу тебе Свиток из окна. Слушай, а ты знал, что здесь водятся призраки?

- Да. Хороший конец, - сказал Эразмо. Он стоял навытяжку, не чувствуя усталости, и старался смотреть на данмера, а не на призраков за его плечами. - Мне можешь помочь только ты. Ты выглядишь очень старым, но ты гораздо старше. Когда я смотрю в твои глаза, я как будто прикасаюсь к вечности. Если врёт Лис, он не научит меня менять Свиток. Если Филипп, всё едино граф не доверит мне такое оружие. Он думает, будто я конченый наркоман, но это не так; от злоупотребления эгротатом слабеет память и путается ум, приходит тревога и тоска. У меня ещё нет ни нарушений памяти, ни паранойи. Чёрные силуэты столпились за Идратом, наслаиваясь друг на друга ворохом теней. Они хотели подслушать разговор, и маленький босмер повторил уже еле слышно: - Хороший конец. Мы грабим банк в другом мире и возвращаемся обратно, а мигрантов депортирует в дыру, которую они зовут своим домом. Мы же не можем вписать, что все умерли, остались мы вдвоём, и поделить деньги? Тогда - хороший конец.

- Был бы ты помоложе, - шёпотом продолжил эльф, - ты бы хотел в другой мир. Но ты не хочешь. - Он моргнул и процитировал жутким, потусторонним голосом, будто сам был призраком: - Наверняка в той вселенной "я" уже честно лежу кучкой пепла в родовой гробнице. Эразмо встал на цыпочки и заглянул вампиру в лицо жёлтыми глазами-лампами: - Понимаешь? Может быть, Варден хочет. Или Эстель. Или я. Верить нельзя никому - даже самому себе. Тебе - можно. Он рассказал вампиру всё, что касалось Свитка и "гостей из будущего", не сбиваясь, но перемежая описания встреч с утомительными эпизодами галлюцинаций в поместье, потому что боялся, что не сможет отличить видения прошлого и грядущего от грёз, ниспосланных эгротатом. - Я не знаю, кто лжёт, - закончил он. - Я думаю, что лгут все. Мы должны выкрасть Свиток и переписать так, как нам нужно: ты будешь диктовать, а я - писать. Будь осторожнее - вдруг я тоже лгу?

Ночью заброшенный магазинчик выглядел даже загадочно; заглядывая в окна, можно было представить, как, скрываясь от лунного света, по пустому дому бродят призраки прошлого - такие же тени истории, как он сам.  Эразмо не надо было их придумывать, потому что он их видел. Пару раз он негромко стукнул в дверь идратова дома, а потом, поплевав на руки, забрался в гостеприимно открытое окно. Чёрные силуэты не обратили на него никакого внимания. Они занимались своими делами, негромко обсуждая, какое вино прикупить к ужину и какое колье подарить жене в извинение за вчерашнюю выходку. На мгновение он увидел то, что, должно быть, видели здесь привидения: ярко освещённую комнату с чистыми прилавками, книжными полками, сверкающими драгоценностями и внимательным продавцом - молодым данмером. Он вспомнил, как Авидо грызла полку. Мысль о полукровке его разозлила. - Сука! - Крикнул Эразмо и запустил в стену книгой. И всё исчезло: книга, полка, обои с фруктами, весёлые покупатели и чистые прилавки. Остались только голые стены и серые силуэты ящиков. И тени. Эльф спрятался от них в дальнюю комнату в ожидании хозяина дома; он знал, как с ними поладить, раз мог здесь жить. Вскоре послышался скрип двери, и маленький босмер спрятался, думая, что это очередная тень, но услышал привычное ворчание старика. Он подкрался к нему осторожно, со спины, чтобы не заметили призраки, постучал по плечу и шепнул: - Привет. Мы можем поговорить?

поговорить. в дом залезет, если нет охранных чар, а идрат гулял слишком долго, или из подворотни около магазина выскочит на него, чот такое - он в неадеквате ещё.

Если до приёма эгротата голова была высохшим руслом, то сейчас полноводная река выходила из берегов. Но наркотик заставлял Эразмо споро рыть траншеи, и ледяные мысли разбегались по каналам. Когда он зашёл в гостиную, щурясь, как дед, чтобы зачерпнуть узкими зрачками хоть немного искусственного света, он уже знал, что будет делать. Он не верил ни Лису, ни тем паче магу из другого мира, которого спас в этом от печальной участи. Ни Марко, который хотел этого самого деда экономно убить. Ни безумной Лореллейне. Ни таившему свои зловонные мысли некроманту, который открывал рот лишь для того, чтобы выпустить наружу мерзкие ругательства. Веры, кроме него самого, заслуживал только один мер. - Что ты на него вылупился, как на Сердце Валенвуда? Лучше проверь, на месте ли столовое серебро, - сказал он бретонцу; эти слова вряд ли насторожили графа, на которого маленький босмер, памятуя о его прошлом, смотрел с нескрываемым подозрением - и трезвый, и пьяный. Эльф вышел из поместья Мерсесов и прислонился к стене, припоминая дорогу к дому старого вампира. В тот же миг перед глазами возникла сияющая карта с домом Марко, домом Идрата, ломанной линией, связывающей их, и пульсирующей точкой: "вы находитесь здесь".