OZYNOMANDIAS

"Ты собираешься забанить несколько пользователей на основе личной неприязни! Некоторые из них даже не вступали с тобой в конфронтацию! Ты банишь их просто так, за что?! Мы не позволим это!" "Не позволите, Гончар? Это в Болталках Лео тупые злодеи. Я все сделал 35 минут назад."

О, меня тоже забанили в ДВ. А я, вроде бы, никогда там трешак не устраивал :о Мирно смотрел, мирно читал. И в Дискорде тоже просил бучу не катить, между прочим. Ну, дело ваше, котята <3 Удачных игр и прочих этнических чисток ^^

Я ДАЖЕ ГОТОВ УДЕЛИТЬ ЭТОМУ СВОИ НЕСКОЛЬКО МИНУТ!!! Всё совпадения с реальными людьми случайны

Кебабу Дражар!

Это из сборника цитат о рейпе Антошки? :3

+

Свет звезд. Поглощающая синева небосвода крутится в узорах детского калейдоскопа, на согбенных плечах танцующего Атланта, отражаясь в черной пустоте широко закрытых глаз. Под блестками пластмассовой трубки вращение созвездий превращается в раскрывающиеся бутоны цветков, лепестки которых являют собой образы рекурсивной реальности: вне идеальных симметричных узоров, вне окружившего меня оптического чуда из осколков зеркала более ничего не происходит. Нет ни звуков, ни запахов – все растворилось или затвердело в визуальных образах кристаллизацией своего естества; я ничего не чувствую. Я смотрю вперед, назад, вверх и по сторонам, смотрю повсюду, не поворачивая голову: картины, которые открываются перед моим всеохватывающим взором, ужасны в своей красоте. Системы звезд, туманности, планеты – я исследил, измерил, взвесил, счел. Тысячи символов солнечных корпускул; тысячи учений солнечных волн. Но ужас звезд от знания не потух. Края расписанной гробницы. Я жив, но брошен в темный склеп. Черная клинопись, покрывающая стенки моего пристанища, сначала шепчет мне, затем начинает гореть пробивающимся сквозь каменную толщу светом, который сыплется внутрь, словно песок. Крышка чуть сдвинута: я поднимаюсь, ослепленный рассыпавшимся под моими ногами Солнцем, и одним глазом смотрю на полыхающие в фиолетовой буре барханы через тонкую трещину. Нет ничего: там к небесам вздымаются лишь каменные ступни с монументальным холодом на них, в коленях на гранитном камне преломляясь. Песок меня уже засыпал до груди, сковав её, как обруч: я задыхаюсь, разглядывая надпись у подножья, на постаменте под ногами божества: "Я царь царей, владыка всего мира; взгляните на деяния мои, великие – отчайтесь!" Я умираю с улыбкой на устах. Кто бремя дум, как плащ, принял за плечи. *** Я чувствовал, что время приходит. Поэтому, поднявшись к себе, я открыл единственное окно в комнате, по-турецки сел на кровать и бросил в рот шарик гашиша, еще долго разглядывая бездну среди видов гор. Когда тяжелые видения прошли перед моим засохшим взглядом, выжженными начертаниями отразившись среди нейронных связей, я отряхнулся от покрывшего меня пепла. Часы-коммуникаторы, сигнализировавшие о новом сообщении для группы, говорили: время пришло. И, разведя ладони, я пошел навстречу собственной судьбе. Это был новый лабиринт – я понял это, когда тяжелая дверь комплекса закрылась за моей спиной. Выход теперь был только один. *** Вы даже толком не успели отреагировать на произошедшее, когда сквозь все доступные щели к вам на высоких скоростях понеслись яростно жужжащие пчёлы. При ближайшем рассмотрении насекомые оказались крохотными роботами высокого качества. Они стремились забиться вам в нос, рот и другие доступные места, которые им удавалось отыскать. О, пыль миров! О, рой священных пчел! Крошечные механодендриды звенели в воздухе, словно умудрялись пронзать даже его: все бросились в сторону, разбегаясь от внезапной опасности, но меня рой задел лишь несколькими легкими порезами на лице и ладонях, улетучиваясь за остальными членами экспедиции. Я обронил капли крови на холодный металл – и этой жертвы с меня, похоже, было достаточно.

Теперь бросок на умения бортника

На горячие белые искры, высеченные кремнием моего искушенного ума с поистине титаническим упорством, будто безжалостно бросили горсть обжигающего холодного снега, талой водой смывая все попытки конструктивной дискуссии. Мои глаза тут же потеряли всякий цвет, обрастая тяжелой коркой сухого льда: я выпрямился, вновь подхватил гибкими, тонкими, но грубыми от тренировок пальцами термокружку и отхлебнул чая. — Судя по всему, мой взгляд на вещи ничего вам не даст, — медленно проговорил я, смотря на Тиффани Роджерс уже безо всякого интереса, с которым начинал разговор. — А для меня станет пустой тратой времени. К сожалению, считаю наш разговор снова несостоявшимся – должно быть, из-за разницы в потенциалах. Печально, — сухо бросаю я, чуть качая головой. Я встал, не глядя на мисс Роджерс. Сжимая в руках термокружку, я степенно проследовал к лестнице и скрылся в полумраке наверху, рассуждая, насколько сильно измельчало общество, раз даже прямой вопрос кажется для них поводом к псевдонаучной терминологической дискуссии.

Колкие волны пробежались по нервным окончаниям, взяв свое начало с тыльной стороны ладони и стремительным цунами охватив спину, стянутую широкой пурпурной тогой. Уголок губ дрогнул в непроизвольной улыбке, живой и настоящей, увлекая за собой чуть закатившиеся глаза, прикрытые золотистой кожей век: такая дрожь тела была характерна мне, если я слышал нечто необычное, нечто давно забытое и теперь, спустя несколько тысяч лет – поразительно! – ставшее революционно-новым. Очевидные замечания, вдохновленные исключительно эмоциональностью и требовательностью мисс Роджерс, прошли мимо меня, словно полумертвый блеск газовых фонарей в полнолунную белую ночь: помещение было заполнено только электронными переборами, которые на высоком темпе выстреливали в размеренную тишину заведения бодрым технонизированным диско. Кончики пальцев послушно дрогнули, вспоминая пройденные музыкальные уроки в свободные от дел и медитативных практик часы. Я постигал всё, и музыка мной постигалась, как язык, о котором в начале XX века писали Мережковский, Белый, Блок, Волошин – личности, ставшие испещренными иероглифами и знаками гранитными стелами, нерукотворным памятником символистической культуры гибели вокруг разлагающегося Некрополя. Не меняя позы, я поднял свой тяжелый взгляд из глубин проникновенной синевы, не пронизывающий насквозь, но водружающий мистическую неощутимую стену. Я смотрел на неё, будто она была за стеклом – и для меня, откровенно говоря, она за ним и являлась. - Разрешите спросить, зачем вы присоединились к экспедиции, мистер Мильтон? — Говоря откровенно, я её спонсор, — я улыбаюсь, глядя куда-то сквозь белоснежные волосы. — Не прямой, разумеется, но моя покупка дочерней компании Devolter Digital определенно сказалась на финансовых возможностях корпорации, в том числе в плане организации нашей миссии. Так что, если рассматривать это, как торговую операцию, то я просто получаю то, за что заплатил. Это легко произнести, потому что это правда: по крайней мере, как одна из причин. Я делаю глоток из термокружки, затем снова оставляю её на столе. — Если же говорить об экспедиции для меня, как о чем-то, имеющем не только сиюминутную материальную базу целеполагания, или если не рассматривать это, как сумасбродную шутку очередного кадингиррского богача, решившего порадовать себя острыми ощущениями, то... — я усмехнулся, скрестив руки на груди. — То, разумеется, поездка в Дискорд – это один из тех Гордиевых узлов, в который сплелась вся суть нашей реальности. Скажите, мисс Роджерс – вы никогда не думали, почему мы столь ограничены в средствах и технологиях? Какого размера катастрофа должна была оставить нас с плугом, если, находясь на развалинах цивилизации, переживавшей золотой век технологического прогресса, мы не сумели за одиннадцать веков восстановить даже половины утерянных знаний? — я держал голос ровным, расставляя ударения на основных мыслях моего вопросительного монолога. — Цивилизации варваров, оказавшись на развалинах Западной Римской Империи, через одиннадцать веков уже были способны летать на самолетах, еще через пару веков им покорился космос, затем – искусственный интеллект. Так ответьте мне, мисс Роджерс – что с нами не так? Я смотрел на нее уже несколько давящим взглядом, но меньшего напора давать не собирался. Вечные вопросы, с которыми я жил с самого своего рождения, я редко озвучивал вслух – и явно не таким людям, как эта внештатная сотрудница корпорации, доказавшая пока что свою профпригодность исключительно в виде специалиста по скреплению бумаги степлером. Но моя вера, разумеется, не угасала.

https://youtu.be/sE1WoMocTlw Сжимая за потертую деревянную ручку скромный столовый нож и разрезая податливую зеленую ветвь брокколи, я осторожно отделяю собранное в бутон рыхлое соцветие, чтобы затем проколоть его металлическими зубьями выданного с пищей прибора и медленно, наслаждаясь самим процессом, поднести ко рту. Отрезанный кусочек спаржевой капусты, обжаренный в растительном масле, я подхватываю белоснежными зубами и снимаю с вилки, медленно пережевывая: по вкусовым рецепторам растекается внутренний сок, пока желудок, переваривая предоставленную пищу, получает столь необходимые для соединительной и костной ткани витамины С и К. Побеги, смазанные также растекшимися по тарелке желтками куриных яиц, приятно и легко скользят внутрь, доставляя подобие гастрономического оргазма. Я чуть прикрываю глаза от накатившего удовольствия, когда заканчиваю трапезу: действительно, дядя Мэй умел удивить не только ретроспективой оформления своего заведения, но и предоставить даже крайне искушенному в кулинарии человеку вкусовую многогранность самого простого, казалось бы, блюда. Проведя салфеткой по губам и положив её поверх опустевших тарелок, я пожалел, что все расходы на себя взяла корпорация и для наличного расчета – как и для предоставления щедрых чаевых, – у меня не было ни единого кредита. Оставалось надеяться, что у владельца заведения, обладателя львиной рыжей копны вьющихся волос, есть хоть какое-то подобие аппарата для безналичной оплаты. Я сидел на мягком кожаном диване, пока из беспроводных наушников прямо в мою душу лилась Третья песня Элен австрийского композитора Франца Петера Шуберта, более известная как «Ave Maria Шуберта». Это поистине великое творение девятнадцатого века, озвученное известнейшей оперной певицей века двадцатого Марией Каллас, всегда возбуждало во мне самые высокие из чувств, доступных человеку: абсолютную возвышенность среди любых стен, отрешенность от беглой муравьиной суеты, в которой мне, как члену этого муравьиного общества, приходится находиться. Я пил чай мелкими глотками и невидящим взглядом осматривал все вокруг, перебирая в голове образы тех, с кем мне придется работать над этой загадочной находкой глухого поселения, находящегося на отшибе цивилизации. Я тщательно рассмотрел их, пока мы направлялись в гостиницу, запоминая повадки и выводя из них свои умозаключения: группа пестрила представителями нынешнего сурового мира, словно сшитыми из разных ниток марионетками, разом собранными в толстых деревянных стенках вертепа для следующего выступления в кукольном театре. Их мотивы отправиться сюда были самыми разными, однако сущие единицы – если вообще не я один – искали здесь ответы на те загадочные вопросы, которые будоражат, терзают мое сознание с юных лет. Интересно, думал я: если задать им вопрос "Что вы здесь делаете?", то сколько из них предложат в качестве ответа мотивацию из обещанных корпорацией щедрых посулов? А сколько и вовсе не найдутся, что ответить? - Мистер Мильтон, - улыбка на ее лице была чуть более деловой, чем всегда, ровно как и более вынужденной. Она знала, что этот человек прекрасно ее читает, и что обычная стратегия корпоративного общения к нему не подойдет. - Разрешите? Сквозь наушник послышался знакомый голос, разбивая пробирающий до дрожи оперный вокал. Я поначалу поморщился – когда слушаешь ангела, менее всего тебе хочется вспоминать, что стоишь ты все еще на бренной земле, – но затем принял прежнее выражение лица в виде маски холодного равнодушия и поднял взгляд на вопрошающую персону. Разумеется, это была мисс Роджерс. — Тиффани, — несколько фамильярно обратился я, кончиками пальцев вытаскивая один из наушников и оставляя его на дубовой столешнице. — Садитесь, разумеется, — мое лицо чуть растянула ответная учтивая улыбка, ясно говорящая "я не особо вас ждал и подумывал уйти, однако сейчас я вполне могу уделить вам пару-тройку минут своего времени". Холодные стеклянные глаза, в которых внезапным вторжением в моё проникновенное наслаждение Шубертом был потушен огонёк восхищения, заканчивали фразу прямолинейно – "и надеюсь, что оно не будет потрачено впустую". — Вы чего-то хотели? Я откинулся на спинку дивана и скрестил пальцы на животе. Демонстрация позиции вежливой заинтересованности – или интереса из вежливости, смотря как посмотреть. Стасог!

Мои потемневшие от налипших грязи и сажи ноги, как и в былые дни моих странствий бредущие в пыли земных дорог, не успели привести меня к внедорожнику, пережившему за такой короткий отведенный срок и смерть, и воскрешение, как мне объявили о том, что мы продолжаем свою экспедицию. Объявившими об этом были скромная Мэй Флауэр – молчаливая, но крайне продуктивная сотрудница Devolter Digital, доверенное лицо главы корпорации в обеспечении безопасности всей набранной команды на время операции, – и человек, имя которого я не знал и уточнять ввиду как минимум временной неважности не собирался. Для меня, зачесывающего упавшую на лицо золотую прядь волос, стирающего грязь с лица и рук антисептическими влажными салфетками с синтетическими узлами и надевающего поверх очищенного подобным образом тела пурпурную шелковую тунику, которую закрепляю на шее и запястьях золотыми элементами одежды античных царей древности, – для меня, человека, сына рода людского, эта агония жизни, которую представлял собой этот молодой гуманоид, была преисполнена неестественной печалью. Во всем его движении, во всем его существовании была сокрыта неведомая мне, человеку, мука одинокого скитания среди людей, не понимающих его, но ему сопереживающих. Снимая поцарапанные туфли и складывая их в черный пластиковый пакет, я подумал, как жестоки те люди, что сопереживают ему. Обманывая и себя, и еще больше – его самого в том, что они могут его понять, эти сострадальцы причиняют лишь еще больше глубокой боли. Они внушают ему веру в то, что он однажды узнает, что такое быть человеком, однако он не будет им: это видно по его движению, по его существованию. Я надеваю на ногу золотую калигу, стягивая ремешки вокруг напряженных икр и думая о паре туфель, только что выброшенной мною: если что-то сломано, это нужно либо чинить, либо выбрасывать – иначе очередное бессмысленное спотыкание неизбежно. Подходя к внедорожнику, Мэй говорит мне, что наша работа здесь закончена, что мы должны отправляться; глядя на её спокойное, ничего не выражающее лицо, я даже не собираюсь отыскивать дрожь мимики или сужение зрачков, отражающие её отношение к моему внешнему виду. Я и без этого знаю, что он необычен, поэтому безмолвно киваю ей и отпираю пассажирскую дверь, приглашая сесть ей и её спутнику: внутри уже стоит крепкий запах черного чая, который я уже процедил в свою керамическую пиалу из скромного походного чайника. — Чувствуйте себя, как дома, — с улыбкой говорю я, желая этого от чистого сердца. Посмотреть на них мне не удается: только что, согласно моим прогнозам, упали акции одной ресурсодобывающей компании, принося мне выгоду от моей игры на понижение. Говорят, король должен думать о завтрашнем дне: в таком случае, император должен рассчитывать не менее, чем на два месяца вперед. *** Когда мы тронулись, я продолжал улаживать дела по капиталовложению, одновременно с этим наслаждаясь крупнолистовым черным чаем и настраивая бортовой компьютер с подключенными к нему аппаратами по извлечению данных и реставрации. Всего три дела одновременно, одно из которых заключается в потягивании чая из пиалы – да уж, с досадой рассуждал я, переводя средства на новый, только что открытый счет: полевая экспедиция вырывает меня из привычного ритма мегаполиса, дела в котором тянутся за тобой, как снежный ком, если их не решать. Чтобы не снижать обороты, мне пришлось вновь подключить наушник, слушая сменяющийся поток новостей, и перемножать в голове пятизначные числа в качестве гимнастики ума. Это несколько облегчило ситуацию: я обманул мозг фиктивной занятостью, расфокусировав внимание с собственного тунеядства с помощью излишней активности. Пошлость и вульгарность хранящихся на планшете изображений вопиющим образом доказывали, что девушка вряд ли рассчитывала, что её девайс будущем попадет к кому-либо еще. Избыточность демонстративной эротики и стремление выпустить собственную сексуальную энергию говорили о крайне низком уровне ответственности, слабости интеллектуального развития и, очевидно, большому количеству свободного времени даже при работе в научном исследовательском комплексе, где многоплановая занятость является важнейшим элементом профессии. Это было "третье поколение" всякой империи, приходящее вслед за завоевателями и строителями: изнеженные и обленившиеся существа, которым в руки досталось и так слишком много, чтобы у них была мотивация к новым виткам развития. Они не познали ни рукояти меча, ни грубых мозолей от молота – удручающее зрелище, хотя и крайне будоражащее мою историческую натуру. Воспроизвести аудиоданные не представлялось возможным: вытащив специальный контейнер для хранения древностей, я осторожно уложил закрытый непроницаемой прозрачной пленкой планшет в гибкий пенопласт, чуть утопив находку в нем. Мы приближались к Дискорду. Времени на крошки не оставалось: пора было приняться за целый пирог. Машины пришлось оставить неподалеку от поселения, что я воспринял с куда меньшим энтузиазмом: дорогостоящее оборудование, перевозившиеся во внедорожнике, для транспортировки вручную было крайне тяжелым, и его пришлось оставить практически на мой страх и риск. Взяв кейс с личными вещами и другой – с инструментами для осуществления полевых исследований, я покинул припаркованную колонну автомобилей и направился вслед за Мэй. Мой вид античного аристократа нельзя было назвать деловым, но и идти мне приходилось далеко не на корпоративную встречу: одежды были свободными и удобными, хотя на фоне прочих членов экспедиции выглядели вычурно. Оглядывая покрывающийся полумраком Дискорд и чувствуя загорающееся в душе воодушевление, я покрепче сжал металлические ручки кейсов и ускорил шаг. Гостиница, бар, таверна – в любом случае, заведение "Пьяная гиена" отвечала моим скромным требованиям. Оставив кейсы в номере, я спустился в обеденный зал, сжимая кружку чая. Усевшись за один из столов, я дождался, пока мне подадут обжаренные в паре куриных яиц брокколи и овощной салат, и принялся за трапезу.

fxd

На будущее - я никогда не сплю.

Учтивость – опора цивилизованных отношений. Чем более велик человек, тем более он учтив, и мне за свою жизнь никогда не приходилось убеждаться в обратном. Зайдя внутрь первым и за это мгновение осмотрев до мельчайших деталей всё, что находилось в этом проржавевшем подвале, заполненном стеклянными контейнерами, сосудами и оборванными трубами, мне сразу стало ясно, что здесь мы не найдем ровным счетом ничего. Мой вопрос доктору Дивизу был жестом вежливости, а не практического значения: кроме того, порой снедающий мое яблоко истины червь тщеславия желал удовлетвориться взглядом на то, как почтенный человек восхищенно копается в куче бесполезного мусора, надеясь отыскать нечто ценное. К моему счастью, доктор не оказался глупцом, и ему также хватило беглого взгляда, чтобы понять, что лаборатория не представляет из себя совершенно ничего интересного. Её технологии были не просто "старыми", а практически допотоптными: чего стоят стеклянные колбы, изжившие себя еще в двадцатом веке. То, что всё это дожило до сегодняшних дней хотя бы в таком, можно было назвать ничем иным, как историческим чудом – большей ценностью, кроме этого звания, сей застывший уголок давно опереженного прогресса явно не обладал. Я спрятал одну руку в карман, второй поправил чуть растрепавшиеся во время убийства "минотавра" золотые волосы. Мистер Дивиз, тем временем, давал свои комментарии относительно того, что видел в комплексе выше и как это можно связать с тем, что им довелось наблюдать здесь; когда я уже собирался взмахнуть рукой и предложить нашей группе покинуть это место ради возвращения в лагерь, доктор неожиданно удивил меня старым сенсорным планшетом с потрескавшимся стеклом, который протянул мне. Предоставленный мне в руки фрагмент истории целой эпохи я, разумеется, принял, осторожно положив его на ладонь и с интересом рассматривая. Мисс Роджерс, вы можете что-нибудь сказать об этом? "Ах да, нас же все еще трое," – подумал я, не отрывая взгляд от технологического артефакта. На данный момент потенциальная польза от каждого из нас выглядела следующим образом: доктор Корин Дивиз обнаружил устройство, способное пролить немало света на тайны времен; я, Александр Мильтон, обезвредил напавшего дикаря, который мог причинить вред любому члену экспедиции; мисс Тиффани Роджерс нашла проблемы даже посреди заброшенного исследовательского комплекса, затерянного в лесах. Вклад в общее дело был, откровенно говоря, неравноценный, а актив в лице внештатного сотрудника Devolter Digital на данный момент соответствовал только понятию "неликвидный". — Детальный осмотр должен на данный момент проводить человек, владеющий исключительным спектром практических и теоретических знаний не только по работе со старым оборудованием, но и по истории, историческому реставрированию, сфрагистике, ономастике, эпиграфике, старым языкам программирования, электронике и, разумеется, исторической информатике, — скучающим тоном проговорил я, когда мисс Роджерс закончила делиться своим мнением словами "детальный осмотр". — Когда я сказал "занятные" о ваших работах по каталогизации, я не уточнил, почему именно я нахожу их таковыми. Что, по вашему, может быть особо занятного в работах по каталогизации, мисс Роджерс? Неправильно выбранные критерии для распределения, — я расплылся в мягкой улыбке, надеясь, что она смягчит мой упрёк в адрес мисс Тиффани. — Кроме того, насколько мне известно, в ваших опубликованных работах отмечена ваша должность, как должность внештатного сотрудника компании. Насколько мне известно, компания Devolter Digital крайне строга в отборе претендентов на различные должности: на места штатных сотрудников берут исключительно профессионалов. Смею предположить, что вы сейчас как раз в процессе доказательства своего профессионализма перед начальством, не так ли? Желаю вам удачи в этом, мисс Роджерс, — я поудобнее перехватил планшет, снял рубашку, осторожно обернул находку, дабы не потерять ни единой детали. — Если хотите, можете мне ассистировать. Почту это за честь, — я еще раз тепло улыбнулся и ровным шагом направился вверх по лестнице. Разрядив кустарный обрез и бросив его у ближайшего, зловеще изогнутого дерева, я уверенным шагом пошел к дороге, где оставшаяся часть группы следила за автомобильной колонной. Мой путь лежал сразу к внедорожнику – потому что мне совершенно не терпелось заняться разбором вещи, попавшей мне в руки, и потому, что без какой-либо одежды на голом торсе меня пробирал легкий озноб.

Я проходил библиотечную и архивную практику. Работы по каталогизации, на самом деле, бывают оч угарными. Представь себе каталогизацию газет по дате и основной новости на странице, где в одной из строк написано "Не было печали, да бобры накачали".

Постите теперь. Если бы кто-нибудь из вас, кто будет постить первым, кинул картинку лаборатории, чтобы не было стены текста, было бы отлично. А то я что-то не подумал.

— Думаю, он живёт в районе лабораторий, — произнёс Корвин, — исследовательские комплексы находятся в глубине и они лучше всего подходят для убежища. Спасибо, — кивнул он Александру в признательности. — Сомневаюсь, что это единственный. Когда седеющий доктор подошел, я уже успокоил дыхание. Сердце, запущенное на полную мощность столь неожиданно, что, казалось, было готово выпрыгнуть из груди, тоже вернулось в нормальный ритм. По звенящему от напряжения телу медленно растеклось расслабление, кровь отхлынула от мышечной ткани, вернувшись на свой поток. Я шумно выдохнул, выводя из себя последние остатки пробужденного адреналина: пальцы, разжавшись, выпустили скользкую окровавленную термокружку из рук. Она глухо упала на тело дикаря, завалилась набок и покатилась по его груди, после чего со скрежетом приземлилась на стекло. — Пожалуйста, — скромно ответил я, также кивнув. Думать сейчас о том, как я выгляжу перед доктором Дивизом – не узнать человека, чьи методы лечения ты находишь настолько интересными, что готов оплачивать его время через специальный благотворительный фонд, было бы глупо, – в этой заляпанной пурпурной рубашке было бесполезно: он и сам не хуже меня понимал, что у нас здесь не светская чайная церемония по случаю обсуждения проблем мировой науки. Расстегнув инкрустированные алмазами пуговицы на рукавах, я закатал их, оголяя предплечья. — Рад увидеть, что вы тоже присоединились к этой экспедиции, доктор. Увидеть представителя интеллигенции и светило науки в подобной интригующей операции – истинное наслаждение. Уперев руки в пояс, я осмотрелся вокруг, продумывая в голове план здания. Перед глазами замелькали схемы, которые я когда-либо видел о подобных конструкциях, включая военные радары и крытые стадионы: все они накладывались друг на друга, накладывались на форму здания, на мой примерный расчет. Кровь, недавно покинувшая напряженные мышцы, застучала в висках, приливая к голове, наполняя мозг кислородом. Время замерло: картинки мелькали перед невидящими, перед смотрящими вглубь глазами, настолько быстро, что практически не появлялись перед ними вовсе. Комплекс распадался, каждый его винт, выкручиваясь, зависал в воздухе. Когда я посмотрел перед собой, я знал, куда нам нужно идти. — Лаборатория, доктор. Двумя этажами ниже по западной лестнице, в ту сторону, — я поднял руку, указывая в конец коридора. — Будем надеяться, что ваша дедуктивная догадка верна. А это... — мои колени подогнулись, и я опустился, чтобы поднять обрез убитого бродяги и вытащить патрон из его кармана, — ...это я, пожалуй, захвачу с собой. Идем? Я поднялся со ржавым обрезом в руке, поудобнее хватаясь за рукоятку. Приклад ружья был спилен наспех, скорее даже сломан, но выбор был невелик. Когда мы уже собирались осмотреть лабораторию... - Спасибо за столь своевременное вмешательство, - искренне поблагодарила она. - Я не была готова к подобным... препятствиям на пути нашей... команды. Даже после нападение на дороге. Меня зовут Тиффани Роджерс. ...Вернулась та самая принцесса, убегающая от местного дракона. — Пожалуйста, — тем же тоном ответил ей я, что и Дивизу минуту назад. — На нашу долю выпадает только то бремя, которое мы можем унести, мисс Роджерс. Я, кстати, читал пару ваших работ по каталогизации, довольно занятных. И рад, что вы также присоединились к нашей экспедиции, — я повернулся к ней, улыбнулся и дружелюбно перезарядил ржавый обрез. — Держитесь ближе на случай, если снова почувствуете неподготовленность. Мы пошли вперед, обходя распластанный труп и стараясь не наступить в растекшуюся лужу крови, дабы не поскользнуться. Я шел первым, внимательно осматриваясь по сторонам, однако ничего, кроме облезлых стен, покрытых грязью и плесенью, нам так и не встретилось. Небольшая заминка произошла перед лестницей – убитый бродяга оставил подарок в виде растяжки, которая, по его задумке, должна была приводить в действие два спрятанных в стене дробовика. Я снова убедился в том, что он был идиотом – нитка, которая должна была тянуть за курок и производить выстрел, была привязана за спусковую скобу. Очередное подтверждение того, что на человеческой глупости мы теряем куда больше времени, чем на человеческой хитрости. Наконец перед нами оказалась железная дверь, столь же ржавая, как и перила лестницы выше. Конечно, она могла быть заминирована – но, вспомнив способности дикаря к установке ловушек, я без промедления толкнул её ногой, открывая проход внутрь. — Мы на месте, — произнес я, заходя внутрь и оглядывая лабораторию. — Что скажете, доктор?

Вольт, пусть Стасог опишет, как подошел, а потом я опишу, как мы находим лабораторию и там уже будем все бросать посты свои.

Вторую кружку гнуть не стану. Опишешь, как подошел к нам?

Как считаешь, надо дождаться Бив?