OZYNOMANDIAS

После Котика, которого он – к своей досаде, да и только – обвинил в связи с культом Ситиса в первый день, молодой натурфилософ, смекнув, что ничего дельного и прямого от прочих за столом обсуждения не услышит, решительно удалился. Погруженный в свои раздумья и желая освежить голову, пока остальные будут высказывать свои дельные – и не очень – версии, он бродил по деревушке, которая медленно, но верно погружалась во мрак вечера. Несмотря на уже две бессонных ночи, во время которых усталый, осунувшийся Даниил без тени сомнения принес отдых в жертву бурлящей пучине размышлений, в постель его совершенно не тянуло. Стоит отметить, что здесь сказывалось множество факторов: помимо нависшей над ними опасности – злого рока, источаемого убийцами из тени, и коварства культа пекарей, берущих непомерную мзду за свои сладкие рулеты, – над головой Дмовского сгущались тучи непознанных им и на малую толику секретов Кнахетенского гриппа, ради которого он и прибыл в Аргонию и в обнаружении которых было завязано все грядущее будущее неудачливого в своих изысканиях бретонца. Проходя по грязным топям, окружавшим деревушку на отшибе всякой цивилизации, он с тяжелым сердцем представлял себе, как потеряет должность в Университете Таинств, а ученые мужи будут потешаться над наивным натурфилософом всякий раз, когда завидят его на мощеных улицах Имперского Города – это повергало его в еще более мрачные думы, а душа наполнялась унынием сверх всякой меры, которую может выдержать обычный человек.   Как мало отведено человеческой жизни! Как многое мы, гонимые страхом смерти, стремимся успеть – особенно в молодые годы, столь благоприятные для самых безумных идей и столь тяжелые, чтобы заставить юношу смотреть только в нужную сторону. Звездные огни на небосводе связываются в плеяду, но плеяды этой ты никогда не более не увидишь: ты узришь лишь самую яркую для тебя путеводную звезду, что озарит дорогу среди прочих, остающихся на твоей карте лишь скупыми названиями созвездий и чужих грез. Забывшимся в душевных терзаниях, мы бредем вперед, с трудом перебирая сапогами и с каждым шагом на твердой земле оставляя в следах за собой целые пласты грязи: бредем вперед, «вдаль по путям парабол безвозвратных»... Все для того, чтобы воплотить из стеклянной бумаги башню своих желаний, с вершины которых нам доведется узреть города и степи, театры и бойни этого сухого, скучного для мятущегося пожара нашей души мира, на который опускается первобытный мрак. «Мы шелком лун, как ризами, одеты: нам ведом день немеркнущих ночей».   В таких размышлениях Дмовский бродил по деревне, поднимая голову и отшатываясь лишь тогда, когда чуть не сталкивался с глиняными стенами домов. Затем, выбрав тихое место, где стояли корзины со снедью, он тихо сел на одну из них и устремил свой взгляд куда-то вперед, сквозь горизонт и дрожь земных пространств, то ли радуясь, то ли сетуя на то, что для заболоченной холодной земли он оказался слишком твердым сухарем, чтобы она рискнула утолить его плотью свой вечный голод.

- Мне кажется, - продолжила Кларисса, - Что вы сами не менее подозрителен, обвиняя Хаджита в первый день. — Когда "кажется", молиться Восьмерым надо, — пылко и раздраженно ответил Дмовский, средним пальцем растирая кожу на переносице и прикрыв глаза. — А ощущения свои так и вовсе держать при себе, — бросил он уже в сторону Ирэн, — если под ними нет достойного обоснования. Думаю, вы внимательно следите за той статистикой, с которой мы уходим в пелену ночи и с которой пробуждаемся в первых лучах солнца, а потому как минимум двух людей сейчас трогать крайне опасно. Поэтому пока что мы оставим прочих и обратимся к человеку, который даже не стремится оправдываться, как должно, — Даниил фыркнул, поглядев на леди Клариссу. — И мне даже не нужно дарить еще одну ночь – если наши "друзья" не менее внимательны, чем я сам, то лучше приберечь свои благословения для самого себя.

Дмовский провел долгую, выматывающую ночь, посвятив время тусклому огоньку масляной лампы, стекло которой было покрыто жирными отпечатками рук, и записной книжке, исписанной его рукой уже практически от корки до корки. Натурфилософ жалел, что был крайне плох в колдовстве или такой темной науке, как некромантия – исчезнувшего внезапно Манса он считал мертвым, а потому прибегнуть к его мудрому совету наверняка смог бы только с помощью этих коварных магических школ, – и ему оставалось лишь гадать над собственным неровным почерком, пытаясь добиться разгадки. Однако если с этой потерей Даниил мог смириться, то с потерей второго провидца ему теперь явно приходилось туго – о том, что Играющий-На-Воде исчез столь же внезапно, как недавно исчез Нильфгаардус, он узнал уже утром и теперь попросту не знал, что делать. — Я не буду вдаваться в подробности и объяснять свои поступки, — с горечью заявил он, — однако прошлый день, подошедший к концу, роковым образом многое поменял. К счастью, перебирая в голове события прошлых дней и внимательно присматриваясь к деталям, я могу сказать, что мне известно гораздо больше, чем прочим... Хотя бы относительно той незримой руки, что охраняет нас. Более того, я вполне согласен с... — Дмовский посмотрел на орсимерку, пытаясь припомнить, как её зовут, и решил обойтись менее вежливым, но более нейтральным вариантом. — С этой, что Стриббонс и леди Кларисса вызывают огромные подозрения, как и Карр Портер. Не желая рисковать, почем зря, я предложил бы сначала спросить с Клариссы, что ей известно о рулетном заговоре Ситиса, и надеюсь, что остальные меня поддержат.

«Гораздо полезнее я был бы на поле боя,» - невольно мелькает у вас мысль.   Гвардеец Охрим, впрочем, от этой мысли, даже иногда и мелькавшей в его украшенной чубом голове, был далек: указавший им направление деятельности лейтенант зорко следил за исполнением обязанностей из любимого офицерского списка "какие-нибудь, только бы руки занять", иногда прохаживаясь по лагерю и чихвостя тех, кто с данной, четко поставленной задачей справлялся плохо. Времени подумать о том, где бы он пригодился больше, у Шляхто не было, если не считать тех нескольких минут после отбоя, которые оставались у него до полного погружения в чуткий солдатский сон: имперский гвардеец из штирландского полка перебирал и чистил тяжелый болтер, подчас измазываясь в масле после нескольких часов орудования небольшим длинным ершом с жесткой щетиной, шомполом и постоянно рвущимися шнурами; латал поврежденный в бою с еретиками шлем, выпросив у знакомого солдата молот и нагреватель, кое-как закрыв дыру небольшим куском пластали – хоть и было заметно, что заплатка ничего общего с металлом шлема не имеет, выглядела каска надежной, чем уставший от работы кузнеца Охрим впоследствии и удовлетворился; полировал доспех, счищая с панцирной брони засохшую кровь, выбивая забившуюся в щели грязь и оттирая следы копоти, возвращая снаряжению приемлемый для взводного командира и комиссара вид. Вместе с тем он, как водится, простирывал потные брюки и китель униформы, ежедневно до блеска натирал поверхность кожаных сапог и мыл стельки, затем мыл таз – обычную жестяную посудину, которую вытащил из одной оставленной при эвакуации жильцами блок-секции, – затем, если ему повезет, мыл запачкавшиеся ладони, отдыхал в койке и приходил в столовую к началу трапезы. Если не везло, то гвардеец оставался нести службу с метлой, шваброй и тряпкой в руках в команде таких же измотанных и недовольных товарищей, чтобы приводить оставленное прочими солдатами на время обеда расположение лагеря "в пригодный для службы вид", как изволил выражаться лейтенант. За уборкой тоже нужно было проявлять бдительность, особенно если тебе доверили прибираться в штабе: одно неловкое движение – и разрабатываемые командованием в потугах сложные планы наступлений и контрнаступлений, отпечатанные на бумаге и кипами разложенные на столах, вокруг чуть тускло мерцающих объемных карт, растворялись в ведре с водой.    А если в ведре оказывался инфопланшет, неосторожно оставленный кем-то из офицеров... Об участи столь неосторожного гвардейца, умудрившемуся искупать бесценное творение шестеренок, принадлежащее командным чинам и содержащее куда больше, чем просто задачи полка на грядущую неделю, Охриму даже подумать было страшно: ему казалось, что за такой проступок солдат не отплатит и тремя нарядами вне очереди – скорее оставит своё снаряжение и униформу, раздевшись до трусов, затем босыми ступнями встанет на белую простынь где-нибудь на окраине лагеря, прижавшись спиной к стене, зажмурит глаза и получит своё "последнее жалование", из дула лазпистолета прямо в лоб. Затем его тело обернут тканью простыни и... Тут уже Шляхто уверенно сказать не мог – дальнейшая судьба бойца всецело зависела от боевой обстановки.   Больше всего времени, разумеется, Охрим потратил на переборку своего болтера, который давался для ухода из рук вон плохо. Конечно, как наученный специалист, гвардеец Шляхто прекрасно знал, как обращаться с оружием, чтобы в ненужный момент оно не дало "дубу": наматывая на вишер своего двухколенного сборного шомпола протирочный материал, следовало с упорством чистить канал ствола – это особенно важно, если оружие только что отгремело на поле боя, – затем смазывать его после чистки, пока на пальцах, из-за заусенцев и острых кромок стержня наконечника, который был присоединен к шомполу, не появлялись ссадины. Кто-то из из гвардейцев в шутку называл их "стигматами Императора", когда поблизости не было видно комиссара, да и тогда говорил шепотом. Вместе с этой чисткой Шляхто избавлял поверхность канала ствола от появившейся свинцовки, счищая коррозийные следы омеднения, грозящие появлением ржавчины и раковин, после чего оставлял под тонким слоем универсальной смазки, занимаясь уже чисткой и уходом электронного затворника и патронника, откуда в противника выбрасывается первый болт калибра 0.95, запускающий выброшенными циркулирующими газами всю очередь до момента, пока гвардеец не отпустит гашетку. Физическое воздействие – удар по капсюлю оболочки болта для воспламенения взрывчатого заряда, выталкивающего снаряд – здесь не применяется: насколько понимал Охрим, болт получает заряд электронной вибрации, которая как раз и ответственна за отстрел из патронника. После пересмотра и смены старой засохшей смазки, запачканной землей и копотью, на новую гвардеец обычно приступал к осмотру аварийных выхлопов, затем молился за свое оружие Богу-Императору, выходил с ним подальше от людных мест лагеря и выпускал два болта, прожигая ствол от масла: сам болтер при этом был уже протерт до блеска и следов смазки на нем совершенно не оставалось.   Вот и вся нехитрая наука – но Охрим, таскаясь с оружием, намаялся с ним изрядно. Все четыре дня, что он провел в лагере после спасения шестеренок из захваченного хаоситами мануфакторума и убийства космодесантника-еретика из ордена Пожирателей Миров – именно так его назвал один из солдат, услышав описание силового доспеха побежденного врага, – Шляхто не пропустил ни одной полевой тренировки, которую назначало командование. Как специалист, пусть даже и боец мотопехоты, он должен был переносить болтер через всяческие преграды импровизированной полосы препятствий, которую, с заботой об их физической подготовке, натащили по распоряжению офицерского состава. После каждой такой тренировки оружие выглядело так, словно побывало в дымоотводной трубе завода и коптилось там не меньше месяца, и гвардейцу приходилось садиться за его обслуживание.    Так проходили дни службы: уже четвертый день солдат Имперской Гвардии Охрим Шляхто начинал с утреннего построения вдоль казарм, после чего, зевая и потягиваясь, прилаживал растрепавшиеся усы и, минуя соблюдение норм личной гигиены, плелся в столовую с тяжелым болтером за спиной – вроде как сегодня, сразу после еды, обещали устроить тренировку и стрельбы, за которые можно было получить что-нибудь вроде лишнего сухпайка или индульгенции, позволяющей откупиться от комиссара в случае, если твоя жизнь покажется ему чудесным даром во имя Бога-Императора.

Собственно, выбор действительно был невелик. Натурфилософ понимал, что против мнения большинства идти не было резона, хотя Цинтия свое мнение так и не высказала – а это, по его личным догадкам, могло грозить крайне нелицеприятным для неё исходом стечения случайных обстоятельств, – и выражать его, получается, не собиралась. Даже под страхом снова оказаться на допросе. Даниил представлял единодушных в своем стремлении членов экспедиции настоящим Пекарем Правды, сбивающим Сладкий Рулет Лжи, а потому продолжать давить на Котика не стал: в конце концов, ведьмачка демонстрацией своих мечей, в отличие от каджита, не озаботилась. — Цинтия, — только и произнес он, хотя, пожалуй, это было очевидно.

Дмовский, запершись в комнате среди гнили, пыли и промозглой сырости, пробирающей дрожащего бретонца насквозь, провел бессонную ночь над исписанным будто в бреду пергаменте новой записной книжки в твердом кожаном переплете. Фанатично растрачивая чернила, натурфилософ рисовал замысловатые схемы, будто пытаясь обмануть самого себя: однако под утро записи пришлось значительно перекроить – по большей части попросту вычеркивая имена потерявшихся в эту темную ночь любителей сладкого рулета. Члены экспедиции, в глазах которых, должно быть, застыл ужас, а на устах – следы белой глазури, тяжелой ношей упали на плечи алхимика: эти жертвы своих пристрастий, сведенные с ума коварной выпечкой, были жертвами его нерадения, жертвами всякого, кто пренебрег долгом врача. Конечно, уберечь всех от той зависимости к рулету, которая проявлялась внезапно и тщательно скрывалась носителем алчного рвения откусить кусочек, было невозможно: Манс, Галимин – оба пропали в стремлении утолить голод сладким, манящим... Дмовский встряхнулся. Обтерев лицо рукой и пробудившись окончательно, он стиснул зубы и решил бороться со Смертью, которая приняла оболочку безобидного, а оттого еще более опасного кондитерского изделия до последней капли – либо его крови, либо засохшей глазури врага. — Итак, — выразительно произнес он, оказавшись среди прочих членов экспедиции. — Если не думать, что все это – хитрый ход, то стоит допросить Цинтию снова... Если, конечно, есть кому на этом настаивать, — добавил Дмовский позже. — Я все же склонен считать, что Котик кандидатура более подозрительная, однако к дискуссии открыт – по крайней мере, это позволит выяснить, кто более всех прочих отходит от главной догадки и пытается развалить следствие. Он осмотрел всех вокруг, полный подозрений. За каждым из них могла таиться безумная воля сладкого рулета.

Это уже не моя епархия, я не буду линять. Моветон – это менять ники во время игры в мафию, где мастеру нужно подсчитывать голоса и вести итоги. Надеюсь, хотя бы в этот раз у вас с Плюшем все правда сложится хорошо <3

Я щас начну бомбить, ррраувр!!!!11!1! С Тесалла уйду! (потом вернусь под ником Nmad) Потом уйду с дискорда! (предварительно забанив кого-нибудь ради приличия) Может, мне еще из игры Таба ливнуть заранее? По заветам великих сработаю!

Я даже не знаю, что меня больше раздражает, Плюш – что ты в очередной раз поступил, как мудак, или что тебя снова, как чуть меньше года назад, поддерживает Бивер.

И убежал ты отлично, к слову. По-английски.

О, а вот и шутник наш подъехал.

А можно анонсированные игры добавлять в список "Переписи мастеров и игроков" как "Не запущенные мастером"? Ну, если они не запускаются в течение полугода, например.

Это ФРПГ-Раздел или игра в "горячую картошку"?     Ах да, твой крутой панч работает! Только есть еще Селена. Если тебе нужна помощь в открытии игры или записи, можешь обратиться к ней, как к модератору. И люди, которые обитают в разделе, прекрасно знают, что сейчас можно открывать игры без апрува. И ты об этом тоже прекрасно знаешь. И даже знаешь, почему. А теперь насчет панча о модераторах, да:

И она есть, ведь так? Он бросил анонс и открыл игру. А не бросил анонс с хэштегом "игры_никогда_не_будет".

И она есть, ведь так? И вообще, что такое "проект гиен"? Кибер - это игра Гонча, мы её не все вместе мастерили, лол.

«Я исхожу еще из того, что лорд Брендан вряд ли хотел чтобы мы искали в слепую и перебирали кандидатуры аргониан, данмеров и катжидов.» https://youtu.be/1qPEQCAaIag by Драйго

Напоминает. СЛИШКОМ явно напоминает. Но именно поэтому я и сомневаюсь в том, что меч указывает на Цинтию. — В этом и все дело, — горячо сказал натурфилософ, разглядев картинку в книге. — Разве не должен умелый воитель держать меч в таком состоянии? Разве не выглядит этот меч так, будто он явно состарился от того, что был в ножнах так долго? Если бы он не состарился так, то я сказал бы, что он состарен сознательно, — с крайне странным тоном произнес Дмовский.

— Ага, — звонко произнес Дмовский. — То есть, теперь вы все заметили, что меч явно нуждается в уходе. Простите, но я не собираюсь вам читать лекцию о потускнении и коррозии металлов – это не моя специализация, — он цокнул языком и закатил глаза, — да и вас, как я вижу, столь важных специалистов широких научных сфер, которые СРАЗУ подметили, что меч старый, нет смысла просвещать на этот счет, — в его словах заметно послышалась насмешка. — Однако допустить, что профессионалы ратного дела или хорошие кузнецы будут держать свое оружие вот таким... Да уж, госпоже Цинтии явно не повезло с выбором излюбленного оружия, — со вздохом произнес он.

Например, подсыпал бы Брендану яду в похлебку... или пустил ему в постель ядовитую змею - благо, их в округе больше, чем блох на каджите. Натурфилософ, бросив на босмера взгляд, полный искреннего сочучствия его умственным способностям, цепко схватил мятую записку господина Брендана и пробежался по ней глазами, чтобы затем, опустив её обратно на стол, вновь смерить эльфа еще более совувствующим взглядом. — Мне кажется, вы невнимательно читали те немногие сведения, что оставил нам отбывший ныне господин Брендан, — проговорил он устало. — Не собираюсь тратить свое время, чтобы учить вас понимать смысл предложенного текста, однако там написано, что на него напали с численным перевесом, — сухо процедил он. — Видимо, первая жертва во славу Ситиса должна была стать поистине кровавой, иначе бы эти убийцы не стали нападать всей толпой. А уж если они напали всем скопом, то зачем было заботиться о яде в супе? Мне не нравится ход ваших мыслей, — раздраженно сказал Дмовский. — Вы будто нарочно вводите нас в смуту.

Даниил долго обдумывал явившуюся их экспедиции улику, ища те неточности и детали, которые прочие жертвы грядущего рока заметить не могли. Время, которое – по мнению Дмовского, разумеется, – все проводили в праздных гуляниях и в погружении в бездну обычаев странного, притягательного для них скользкого народа топей, он потратил на собственные поиски, расспросы и изучение добытого в исследованиях материала за рабочим столом, среди стен глиняного дома. Выглядел он бледным и уставшим, будто больным: пожалуй, если бы прочие члены экспедиции знали о той миссии, с которой натурфилософ направился сюда, то отнеслись бы к его внешнему виду с немалой опаской. Да, он продолжал биться над секретом Кнахетенской чумы, хоть и по-прежнему практически безрезультатно: даже столь безболезненная процедура, как попытка взять пробу крови у местных ящеров, обычно оканчивалась ударом закрытой двери перед его носом, а то и угрозами поколотить алхимика тем, что окажется под рукой. Конечно, Дмовского, прошедшего через едкие насмешки его коллег в Университете Таинств и многочисленные преграды на пути к публикациям его работ со стороны ученого сотбщества Имперского Города, это остановить не могло, и он, не отчаявшись, лишь все крепче сжимал зубы, брал волю в кулак и неотступно продолжал бродить по заболоченным пустошам, разыскивая заразу. Новость о том, что теперь его поиски может прервать не только дикий зверь, бандит из нагов или слепая ошибка, которая приведет к тому, что Дмовский познакомиться с букетом аргонианских заболеваний в непосредственно прямом контакте, его сильно не смутила: она стала, скорее, апогеем того безумия, которое он повсеместно наблюдал – и, разумеется, судорожно фиксировал в записных книжках, истратив уже две банки чернил, – в вязких болотах Аргонии. Смерть преследовала здесь на каждом шагу – так не все ли равно, как именно она настигнет его бренное тело? Однако вместе с ним будут погребены и вся его долгая кропотливая работа, способная изменить все представления о науке и дать толчок к таким высотам, о которых не мог помыслить и самый смелый из ученых умов: ради всего Тамриэля натурфилософ не мог допустить подобного. Он должен, должен был вступить в неравную схватку с таким неумолимым и безжалостным противником, как Смерть, и выйти из нее победителем. Поэтому сейчас Даниил просто был вынужден дать Смерти бой, играя по её правилам. — Тот, кто пытается определить виновного по типу меча – либо слабоумный, либо слепой, — чванливо заметил Даниил, появляясь среди прочих членов экспедиции, ломающих голову над загадкой. — Да, меч полуторный, это очевидно. Но посмотрите, в каком он состоянии, — заявил натурфилософ. — Он будто заржавел, словно им никто не пользовался очень долгое время. Сомневаюсь, что хороший воин и тем более кузнец будут держать свое оружие в подобном состоянии. Это должен быть бывший воин, который решил бы вдруг сменить свою деятельность на другую, отложив меч в сторону и не особо присматривая за ним. И это, — протянул Даниил, прикидывая в голове варианты, — мог бы быть Котик (голос!), как единственный, кто подходит под описание завязавшего наемника, не особо предпочитающего ныне расчехлять оружие. Натурфилософ тяжело вздохнул, оглядывая экспедицию. — Пусть главным будет Нильфгаардус (голос за мэра), — наконец сказал он, махнув рукой. — Все равно к моему разуму вы не прислушаетесь, а прочим здесь я не доверяю больше, чем ему.

Широкая спина гвардейца, надежно укрытая от случайной шрапнели фраг-гранат или предательского выстрела в спину легкой кирасой брони штирландского патента с выгравированными на ней замысловатыми узорами, больно приложилась об угловатые сегменты пластинчатого конвейера; солдат, обессиленно припавший к грузонесущему пласталевому полотну, с громким скрежетом съехал вниз, обдирая с отчеканенных рельефных рисунков затертую и потерявшую цвет за время своей службы золотистую эмаль, ломаными кусками падающую на грязный пол оскверненной еретиками мануфактории. Панцирь больно врезался в плечи и кожу на лопатках, и Охрим, поморщившись, в очередной раз пожелал скорой смерти во имя Бога-Императора тому, кто не озаботился обеспечить постоянно находящиеся на передовой штирландские полки крепкими набивными подлатниками из дубленой кожи: иногда казалось, что вся служба, даже вся жизнь имперского гвардейца, отданная ради высоких идеалов Империума, сознательно превращена в камеру пыток криворожими гражданскими из Департаменто Муниторум, что ухмылялись над страданиями и лишениями обмазанных грязью ветеранов со своих кресел уродливой бюрократической гидры. Того и гляди, завтра эти ублюдки будут класть в ботинки вместо обувных пробковых стелек мотки колючей проволоки, непременно зараженные семенами генокрадов, орочьими спорами или же просто насквозь пропитанные ересью Хаоса, с раздражением подумал специалист по тяжелому вооружению, старательно пытаясь устроиться поудобнее на жестком полу и облокотиться на конвейер без новых ноющих кровоподтеков на спине и боках. Гудящие от напряжения ноги распрямились: тяжелые сапоги буквально съехали по разбросанным всюду гильзам болтов, расплавленным выстрелом воспламененного снаряда, при удачном попадании рвущего противника в ошметки дымящегося дерьма. Сейчас же это оружие, эта смертоносная карающая длань, словно перст самого Бога-Императора, источающего в еретиков материализованные сгустки праведного гнева в виде объятых святым пламенем молний 100-го калибра, было направленно вверх, отпущенное крепкими руками Охрима и повисшее на креплении треноги, пока с его раскаленного до красноты дула и узких продолговатых щелей аварийного выхлопа вился легкий дымок перегрева. Латные перчатки обхватили скользкий окровавленный шлем с красующимися на нем внушительной вмятиной и рваным рубцом, оставленным зубьями цепного меча, с трудом стянули его с головы гвардейца; Шляхто хрипло вдохнул сухой едкий воздух мануфакторума – от него во рту появился привкус гари, ржавчины и машинного масла, который солдат тут же с отвращением сплюнул, – затем провел кончиком металлического наперстка по лбу. Теперь он был весь в густой крови – либо сочащейся из чуть не раздробившей череп раны от удара внезапно напавшего еретика, либо кровь была не его, а просто обрызгала лицо, когда второй хаосит, тоже атаковавший его и псайкера с правого фланга, разбросал свои внутренности при близком знакомстве с имперской крак-гранатой. От одной мысли, что его обрызгало скверной, которая текла по венам проклятого порочного тела, Охриму стало еще хуже, чем во время удара пиломечом, грозящим снести гвардейцу половину черепа. Он трижды сплюнул – за Бога, за Императора и за Бога-Императора, – прочитал про себя короткую литанию и, трижды восхвалив в ней своего бессмертного господина, вытащил из-под панциря медальон-аквиллу, в благоговейном страхе приложившись к металлической фигурке обветренными губами. Имперский гвардеец наконец огляделся по сторонам: не считая тяжелых металлических стен, покрытых заводской копотью и кое-где надрезанных в виде рунических символов Адептус Механикус – на толстых выступающих кнопках, давно потухших и наверняка потерявших былые поразительные свойства, на проржавевших от влаги ручках труб и обломках жестяных ящиков, в которых виднелись оплавленные отверстия, – несмотря на эти небольшие детали, окружение было привычным. Гарь, дым, копоть, пепел и раскиданные по округе обгоревшие останки на фоне густых кровавых луж, в которых тускло блестел свет редких ламп – вот и все блеклые краски службы в рядах Гвардии, достойные такого пушечного мяса, как специалист по тяжелому вооружению Охрим Шляхто. В перерывах, конечно, можно было разбавить их амасеком или едким лхо, но сейчас, пока казак лежал посреди изрешеченного перестрелкой мануфакторума, думать об этих минутных гвардейских радостях не было смысла: операция по освобождению шестеренок, на которую выделили их отряд, еще не была окончена. Нужно было подняться, и Охрим, с хрипением и ворчанием, встал, опираясь рукой на пластины конвейерной ленты, раздробленной снарядами не меньше, чем шлем гвардейца ударом пиломеча. Балда Урзацки, все это время безуспешно ковырявшийся с болтером, отступил от оружия и доверил дело профессионалу: меньше, чем за минуту гвардеец Шляхто собрал оружие, несколькими ударами сложив треногу и чуть не надломив одну из опор – теперь там виднелись царапина и едва заметная вмятина, оставленные ребром латной перчатки, – он забросил тяжелый болтер за спину и быстро вскарабкался на ленту, остановившись лишь у дыры в стене. Отсюда, очевидно, продукт мануфакторума сбрасывался в грузовики для быстрой транспортировки: солдат же подумал, что лента напоминает ему сточную канаву, которая ведет весь скопившийся мусор водостока прямо в канализационную пасть, на радость нищим и мутантам, скопившимся там. Будь они чуть менее расторопными в прошедшей перестрелке, и по конвейеру, под надрывные крики и хохот еретиков, съезжали бы их развороченные тела, сваливаясь под дырой, словно гниющие мешки с дерьмом; однако вот патлатый Дунган, убирая с лица растрепанные сальные волосы, выводит искомых пленников и проводит их мимо Охрима, усаживая в заботливо подогнанную Розеттой «Химеру». Дождавшись, пока все заберутся внутрь и бросив прощальный взгляд на поле боя, гвардеец ухнул вниз, приземляясь на толстый корпус бронемашины и шепча еще одну литанию Императору за то, что взял с них верности лишь кровавым порезом на лбу и развороченным ударом цепного меча шлемом. Но Бог-Император, похоже, уже смотрел в другую сторону. Ворота, через которые, судя по всему, выезжали с заднего двора мануфакторума груженые машины, со оглушительным скрежетом раскрылись, не успел гвардеец толком забраться в бронетранспортер. Шляхто выбрался через люк, схватившись за турель и направив оружие на звук, пытаясь получше прицелиться в надвигающегося на них в каком-то неестественно свинцовом плотном дыму возможного противника. В голове крутилась мысль о том, что миссия по спасению механодендридных существ в лохмотьях красных плащей выполнена, что сейчас Розетта переключит передачу и «Химера» даст задний ход, пока Охрим будет по возможности отстреливаться от преследующего противника. Да, такой план его вполне устраивал – а вот та хрень, которая со скрежетом и звериным рыком вышла из плотного тумана, облаченная в кроваво-красный, герметичный и попросту огромный силовой доспех, стала для него парализующим всякую волю воплощением первобытного ужаса. — Космодесантник! Кровавый, мать твою, космодесантник Хаоса! — заорал он в кабину, укрываясь в отверстии от тут же поднявшегося плотного огня перестрелки. До этого дня Охрим только слышал дикие байки об Ангелах Смерти из легионов хаоситской скверны, казавшиеся ему сумасшедшими выдумками помутнившегося рассудка гвардейца, изрядно принявшего на грудь. Существование Адептус Астартес, даже тех, лояльных Императору благочестивых орденов, он, обычный гвардеец, которые тысячами и десятками тысяч своих окровавленных тел устилают фронты вечной войны, воспринимал не более, чем воодушевляющую сказку для поддержания боевого духа; конечно, со временем, когда ты видишь, насколько мир далек от тех представлений, которые были наивно построены тобой в срубе избы за порцией наваристых грокщей со свежей капусты, когда все сказания, былины и просто трёп наливаются кровью реальности и обрастают мясом прямо перед твоим взором, к любым словам бывалых солдат Империума ты относишься куда менее легкомысленно. Уродливая металлическая арматура прочной сеткой обрастает вокруг твоих взглядов на мир, со временем не оставляя ни единого просвета для надежды на лучшее – если бы не Бог-Император, Империум, Штирланд и тихий стан Дикопольский, где жили его братья, сестры и сыновья, то Охрим бы уже давно бросил все это, глупо подставив себя под выстрел или сдавшись перед натиском обезумевшего фанатика с цепным мечом в руках. Если бы не все это, он бы даже не сожалел: лишь еще одно тело, брошенное в мясорубку во имя Его, кости которого будут перемолоты жадными зубьями, сгнившие мышцы сожрут насекомые, а кровь вылакают умалишенные кхорниты – может быть, комиссар даже счел бы такую смерть достойной, что стало бы единственной наградой для его сгоревшей в горниле битвы души. Охрим никогда не видел душу, которая выходит из тела после того, как доблестный гвардеец, разорванный снарядами, падает в окровавленную грязь: он предпочитал думать, что это оттого, что души эти бестелесны и невидимы для его, поглощенного бренной суетой солдата, глаза. Однако иногда в его голове появлялась мысль, что их души давно сожраны Хаосом, а они лишь грязные потные куски мяса, натянутые на дряхлый скелет, замотанные в униформу и пытающиеся выторговать свою внутреннюю сущность щедрыми очередями из тяжелого болтера обратно. Что-то из этих скупых размышлений гвардейца о бессмертной душе могло оказаться правдой, или же сразу оба, или вообще ничто – ему, Охриму, оставалось только стоять с оружием в руках и исступленно верить в то, что его долг может быть уплачен. Чем больше был солдат, думалось Шляхто, тем большего размера душа была у него, и тем большим был вексель, способный её откупить: «В здоровом теле – здоровый дух!» — так, кажется, им говорили суровые имперские инструкторы во время полевой подготовки. У Адептус Астартес, которых он представлял не меньшим, чем ангелами мщения самого Бога-Императора, эта душа должна была быть размером с гигантского грокса, а от тех абсолютных лояльности и благочестия их бессмертные духи должны пылать ослепительно-яркой вспышкой, покидая мертвое тело через пробоины в силовом доспехе; однако ни настоящего космодесантника, ни тем более его смерть гвардеец за свою службу так толком и не увидел – а теперь, глядя через щель на несущегося на них десантника Хаоса, проминающего землю под собой и изрыгающего лазерные заряды, которые превращали броню «Химеры» в оплавленное ничто, мог не увидеть уже никогда. Грохот выстрелов, от которых не могла уйти даже Розетта, по-настоящему сводил с ума: грудь словно сдавили тиски, не давая даже перевести дух, пока в ушах гремели очереди дробящих бронемашину выстрелов. Времени на раздумья не было, времени на уход с поля боя тоже; требовалось быстрое и волевое решение, которого их сержант, уже привычно валяющийся на полу кабины, определенно дать не мог. Советоваться смысла не было, и Охрим, стиснув зубы до боли, ударил локтевым сочленением панцирной брони в крышку люка, раскрывая его. — Я – наружу! — проорал он, сам не до конца уверенный в своем решении. — Займите турель и начните обстрел, пока я... Его голос потонул в очередном залпе космодесантника, в ушах пронзительно зазвенело: раскрыв рот и проглотив пузырь воздуха – на его счастье, барабанные перепонки были целы, – Охрим рванул наверх, цепляясь одной рукой за край люка, а другой волоча за собой Балду, который явно не собирался покидать «Химеру» даже под страхом оказаться зажаренным в ней заживо. Кое-как выбравшись, он, не церемонясь, сбросил Урзацки с бронемашины и прыгнул следом, упав на запачканные заводской грязью бетонные плиты заднего двора. Машина тут же рванула в сторону, отъезжая от двух гвардейцев и лишая их всякого укрытия перед канонадой космодесантника, несшегося едва ли не быстрее, чем двигалась на гусеничном тракте сама «Химера». Щеками он чувствовал невыносимый жар пекла, созданного лазпушкой закованного в силовую броню хаосита, пока над его головой с невиданной скоростью пролетали изрыгаемые оружием врага лазерные заряды, обжигая кожу на загривке. Зажмурив глаза и сжав челюсти, он быстро пополз вперед, вспахивая носом комья нанесенной сюда грузовиками земли и сплевывая грязные комья, которые оказывались во рту. Преодолев первые несколько метров, он уперся в бездыханно лежащее тело – им оказался Балда, который растянулся на плитах и, похоже, даже не дышал. Охрим стремительно подполз поближе и, перевернувшись на бок, повернул голову Урзацки, осматривая гвардейца; через мгновение он в ярости набрал во рту побольше слюней и сплюнул ему в лицо, отчего тот вздрогнул и поморщился. — Живой, мать твою! — перекрикивая гремящую перестрелку, раздраженно крикнул Шляхто и ударил товарища по лицу тыльной стороной перчатки, приводя в чувство. — А воняешь, млять, как будто сдох! Ползи вперед, сука, вперед! Они быстро поползли, один с болтером, второй – с лентами боеприпасов к нему. Казалось, что прошла целая вечность, однако на деле они ковырялись в земле, волоча свои туши, от силы пару десятков секунд. Наконец, почти вплотную оказавшись у стен только что покинутого мануфакторума, Шляхто придержал за ногу Балду, который чуть не уполз дальше, чем нужно, и быстро разложил тяжелый болтер на треноге, прилаживая оружие и выцеливая космодесантника, из-за которого на его казачьей голове чуть не опалило чуб. Наконец он увидел его и смог рассмотреть. Космодесантник, который стоял в двадцати-тридцати метрах от их расчета, был необъятно огромен: своими габаритами это чудовище, закованное в броню, не уступало бронетранспортеру, а по смертоносности, судя по всему, превосходило его, даже полностью укомплектованного отрядом мотопехоты, чуть ли не в несколько раз. На красной – то ли выкрашенной, то ли попросту залитой кровью убитых – силовой броне с оттенками меди виднелись множественные сколы и царапины, которые придавали этому обезумевшему кхорнийскому мяснику лишь еще более ужасающий вид, пока сжимаемая им лазпушка продолжала держать их машину под плотным огнем. Своим видом и оглушительными криками, взывавшими к Кровавому Кхорну, он повергал в шок, и Охрим вдруг почувствовал себя жуком, оказавшимся под тяжелой ступней человека: покрепче схватив болтер и поглядев на легионера Хаоса уже через прицел, гвардеец яростно заорал и зажал гашетку, направляя раскаленное дуло орудия на врага. Тяжелый болтер выпускал горящие огнем снаряды во врага, отбрасывая тяжелые гильзы давлением газов через отверстие в зазорной раме; расчет уже окутало дымкой от перегрева оружия, однако Шляхто, не смолкая в своем боевом крике, не переставал вести подавляющий огонь, чтобы дать бронетранспортеру шанс на открытие полноценной ответной стрельбы своим отвлекающим маневром. Солдат даже не мог сказать, попадает в окровавленного десантника или нет, да это было и не важно – он просто надеялся, что старается достаточно, и, стиснув зубы, старался еще больше. Враг не сбавлял скорость, даже накрытый стрельбой с двух позиций: космодесантник рвался вперед под перекрестным огнем, будто бы вовсе не замечая его. Он уже опустил лазпушку, и в его руках оказался огромный силовой топор, который, в отличие от брони хаосита, явно был покрыт засохшей кровью. Растрачивая боеприпасы, Охрим чувствовал, как ничтожна их огневая мощь перед наступающим противником и теперь, видя рок неизбежности, думал о том, какую молитву стоит прочесть напоследок – как вдруг Розетта рванула вперед, в самоубийственном таране врезаясь в закованного в силовую броню астартеса. Дальнейшие события разворачивались уже с бешеной скоростью, и гвардеец так до конца и не осознал, что произошло. «Химера» протаранила десантника, получив повреждения, сопоставимые с состоянием разорванной крак-гранатой консервной банки, пока сидящий за автопушкой Дунган – Шляхто не сомневался, что это был он – уставился дулом турели практически в лоб космодесантнику, готовому растерзать машину лезвием своего топора. Автопушка начала залп в упор, прижимая хаосита и разрывая его броню; казалось, этот ублюдок сейчас свалится, но он лишь припал на одно колено, пока под ним растекалась лужа кипящей скверны. Пушка умолкла – и тут десантник начал подниматься, занося свой огромный топор над броней машины. Наблюдающий за этим Охрим даже не сразу понял, что до сих пор держит гашетку болтера и орет, пока очередь уходит куда-то в плотный дым, откуда лезут другие хаоситы. — ЗА ИМПЕРАТОРА, МАТЬ ТВОЮ! — хрипло закричал он и крутанул свое орудие. Траектория снарядов сменилась, уходя влево; в тот самый момент, когда десантник Хаоса был готов окончательно разрубить бронетранспортер на части, последний болт, вылетев из дула, пролетел вперед, оставляя за собой след раскаленного воздуха, и со взрывом пробил ранцевый генератор легионера, висящий у него за спиной. Сначала, на целое мгновение, силовой доспех объяло пламя, будто головку подожженной спички – а затем, с оглушительным грохотом, космодесантник взорвался и, разорванный наполовину, повалился наземь, выпустив из рук свой топор.

«Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня...» — Евангелие от Иоанна, глава 14, стих 6 «Прошлое может показать правильный образ жизни, если остаешься жить в прошлом,  но обстоятельства меняются.» — Лето II, «Дети Дюны» — Холодный старт, — прохрипел дребезжащий динамик, оборвав сообщение коротким высоким гудком. За ним последовал шорох белого шума, столь же тихий и непродолжительный – только он, как только корабельный радиоприемник перестал обрабатывать сигнал с частоты машинного отделения, оборвался уже абсолютной, ледяной космической тишиной. На капитанском мостике, возвышающимся над длинным, вытянутым вперед корпусом судна, все были увлечены кипящей работой: от сверхсложных математических вычислений коэффициента корреляции в условиях прикладного влияния космических законов на объект, которые производил бортовой искусственный интеллект на основе данных, полученных при обработке результатов наблюдательного астрофизического анализа вакуумной среды в электромагнитных лучах, и пилотов-дешифраторов, расположившихся за заплывшей в потоке голографических символов сенсорной приборной панелью, до снимающего показатели приборов старшего помощника главного инженера, аугментированными глазами фиксирующего любые погрешности, выходящие за рамки установленных Флотом НКП – Норм Космического Пилотирования. Конечно, в таких условиях – среди постоянно гудящих от перегрева процессоров квантового компьютера, за кубитами которых и скрывался мощный искинт; в переговорах биомеханических пилотов, синхронизирующих работу не только при помощи мыслительного нейрообмена по собственной сети, но и по старинке, для других членов команды – марс-навигаторов, каждый из которых был занят своим космическим кубом визуального контроля пространства вокруг корабля, "мачтовиков", сейчас находящихся на внешней части корабля и явно недовольных своей участью находиться в открытом космосе, пока судно готовиться к старту, того же старшего помощника инженера – и "черного ящика" корабля на случай, если логи нейрообмена будут повреждены; меж треска и жужжания приборов, установленных на случай отказа бортовой панели – в общем, в этой звуковой какофонии не было и речи о той самой, действительной космической тишине; казалось, что отделяемые от межзвездного вакуума толстым слоем металла и сверхпрочным закаленным стеклом иллюминаторов люди специально старались шуметь как можно больше, – будто дети, оставшиеся без взрослых и попавшие в темную комнату, которые, борясь со своим страхом, громко говорят и даже кричат в темноту. Мысль о том, что их корабль не издает ни звука сейчас, коробила, пробивала до дрожи: что, если он сломан? Каковы тогда последствия поломки, её масштабы? Чем это грозит команде, заваренной в нём посреди безбрежного космоса, словно пауки в закупоренной керамической бутылке, выброшенной в море? Они все были профессионалами, однако профессионал гораздо чаще прочих подвержен нервному напряжению, занимаясь своим делом: в отличие от открытого для экспериментов и промахов любителя, отточивший свои навыки профессионал точно знает, как быть не должно. Но вот двигатели загудели, и легкая вибрация едва ощутимо разлетелась по металлу судна, становясь для страждущих умов благой вестью. Никто не видел, но все знали, что где-то там, в токамаке, тороидальная камера вырабатывает из прирученного плазменного шнура продукт термоядерной реакции, разгоняемой полоидальным магнитным полем внутри колец-селеноидов: это была не новая, но изрядно доработанная до ума модель камеры термоядерного синтеза, которая являлась основной причиной способности человека превращать холодный безжизненный космос Солнечной системы в колонии, станции, торговые маршруты, открытые кимберлитовые трубки на крупных астероидах – словом, в обитаемую вопреки среду. Капитан корабля – грузный рыжеволосый мужчина в офицерской форме огромного размера, явно пошитой на заказ, – увидев, что напряжение спало и экипаж избавился от своих волнений, заметно почувствовал облегчение: ладонь стерла с широкого лба выступившие капли пота тонким платком, плечи с шумным выдохом опустились. По тому, как его глаза бегали по устройствам и датчикам на мостике, как его уши чутко ловили каждое слово команды, можно было подметить, что здесь рыжий мастодонт чувствует себя как минимум не в своей тарелке, хоть его грудь и украшали значки Звездного Флота Земли; однако то, как он держался – важно и прямо, с закрывшей истинные размышления маской уверенности и строгости на лице, – не вызывало сомнений, что свою роль на этой должности он играет крайне хорошо. — Капитан Кархоннен, — почтительно обратился один из пилотов, впрочем, не отвлекаясь от прямых обязанностей. — Фаза холодного старта окончена, двигатели готовы к запуску. Предварительные вычисления мощности двигателей соответствуют значениям внутри погрешности удельной тяги, — быстро проговорил он, пальцами в каптогловерах стремительно перемещая голограммы данных. Владислав Кархоннен не был полноценным капитаном, хотя диплом Высшей Военной Академии Земли, помещенный им в инкрустированную топазами золотую рамку и выставленный в главной гостевой зале его станции-усадьбы, у него, конечно, был – напечатанный на офсетной бумаге альбомного формата и подписанный инспектирующей комиссией офицеров в чине капитанов первого ранга, подтверждающий окончание ВВА Земли с отличием, наличие необходимой подготовки и качеств настоящего офицера, рекомендованного для службы в Космическом Флоте в ранге капитана третьего ранга. Был и патент на обеспечение контроля космического пространства в секторе Главного астероидного кольца, выданный уже Высшим Командованием "за отличное несение службы" – его Кархоннен, из-за особой ценности, всегда носил при себе. Были и другие бумаги, документы и разрешения, с бюрократической и юридической точки зрения делавшие его чуть ли не самым ценным капитаном третьего ранга во флоте и давно позволявшие ему претендовать на повышение как минимум до второй звезды на черных погонах. Чин капитана второго ранга открыл бы куда больше возможностей и перспектив для человека, желающего связать жизнь с Флотом, однако для Владислава, способного отличить понятия «фарватер» и «форпик» только по количеству символов при записи, сдача новым, более высокопоставленным экзаменаторам стандартов космического командования на ранг капитана второго ранга, обернулась бы не иначе, как полным и безоговорочным увольнением со службы – мысль купить контр-адмиралов Космического Флота, этих прожженных до мозга костей офицеров с приличным жалованием и широким влиянием, которым порой выделены под контроль не отдельные астероиды или регионы на планетах, а несколько спутников того же Юпитера, звучала столь же глупо и абсурдно, как продать зрячему человеку пару лишних глаз. Кархоннен прокрутил в голове слова пилота и прикинул то, что он сказал. Если переводить это на доступный язык, то этот расшитый проводами продукт кибернетики произнес примерно следующее: "Можно начинать, капитан, двигатели разогреты" – и всё. Гораздо проще того терминологического потока, которым предпочитают здесь пользоваться члены экипажа вместо внятной человеческой речи, с презрением подумал Владислав и почесал один из подбородков. Однако теперь стоило ответить пилоту, не сойдя за кретина. — Хорошо, — гулко произнес Владислав и, решив, что этого мало, добавил: — Запускайте. Он умолк – и, будто в кошмарном сне, вместе с ним умолк весь экипаж корабля. На короткое, но очень чувствительное для Кархоннена мгновение вся работа, кипящая еще секунду назад на капитанском мостике, остановилась, будто выведенная из строя электромагнитным импульсом вычислительная машина: кто-то из команды даже обернулся на капитана с недоуменным взглядом, близким к ужасу осознания, что им, экипажу корабля «Девятый Вал», отправленному на особое задание Флота, в руководство поставили напыщенного непрофессионала. Это было не просто ужасно – это было н е м ы с л и м о. Тишина, повисшая в отсеке и буквально придавившая Владислава к полу, звучала для капитана оглушительным приговором его провала: мысли в голове заметались, разгоняемые по черепной коробке накатившим чувством сенсорного голода. Он читал о подобном – как отсутствие всяких звуков порождало психогенную тишину, которую, что еще более невероятно для осознания, можно было слышать: воздействие на человека было столь пагубным, что перед ним возникали галлюцинации, пугающие и безжизненные, как окружившее его неощутимое нечто. Тишина буквально стучала в ушах, сводя с ума и порождая приступы паники – и, если бы Кархоннен не хранил под грузным раздутым телом стальной хребет, которым его наградила тяжелая, бескомпромиссная жизнь, он распластался бы тут на месте, не в силах вынести это. — Мне что, — он сжал зубы и нахмурился, пока к его лицу приливала кровь, делая Владислава похожим на разъяренного быка, — надо объяснять вам, как делать ваше дело?! Быстро, вашу мать! Неподдельная ярость, пусть и порожденная страхом, отразилась гневным эхом рычащего голоса и разорвала в клочья стянувшую капитанский мостик завесу тишины. Экипаж, хоть и не удовлетворенный, судя по лицам, все же вернулся к своим обязанностям, убирая с Владислава раскаленные сверла своих взглядов. — М... "Машина", — чуть дрогнувшим голосом произнес один из пилотов, обращаясь, очевидно, в машинное отделение, — запускайте плазменные двигатели на тягу в... — он вновь помедлил: его напичканная металлом и проводами голова дернулась было в сторону Кархоннена, но остановилась. Голова пилота рядом повторила это – очевидно, эмоциональная связь нейрообмена для этих "сиамских близнецов" тоже играла свою немаловажную роль. Первый пилот, встряхнувшись, твердым голосом проговорил: — Плазменные двигатели на тягу в пятьдесят узлов. — Принято, — прохрипел динамик, но Владислав уже почти не слышал его: переборная дверь на ГПК раскрылась, и он тяжелыми шагами уходил по длинному коридору «Вала», словно против своей воли, всё глубже и глубже проваливаясь в поток искрящегося белого света.   Когда он пришел в себя, взрослая женщина в белом халате, нацепив на нос очки, увлеченно писала что-то шариковой ручкой, внимательно разглядывая неясные картинки на мониторе. Несколько секунд князь просто лежал, осознавая, где оказался и куда исчез залитый светом коридор космического корабля, по которому он буквально минуту назад направлялся в свою каюту: затем реальность, вместе с дребезжащим голосом сидящей за столом дамы, нагнала его. — Присядьте, Владислав, — сказала она, не глядя на него и чуть взмахнув вверх левой рукой. — Осторожнее, не заденьте шлем и стабилизаторы состояния, когда будете стоять: в нынешних условиях каждый из них стоит целого состояния. Кархоннен аккуратно поднялся, теперь уже по-настоящему приходя в себя. Он был внутри исследовательской комнаты мадам Левински – члена комиссии, которая занималась психологическим осмотром претендентов на их соответствие с теми задачами, которые в будущем могли перед ними встать. Голова внезапной вспышкой боли буквально раскололась надвое, и Владислав, поморщившись, приложил к ней ладонь. — Голова? Не волнуйтесь, это не Альцгеймер, — как бы между делом произнесла Левински, продолжая вглядываться в монитор. — Обычные последствия для организма после сеанса в модуляторе виртуальной меморизации – головная боль, тошнота, апатия, дезориентация в пространстве и облысение на нервной почве. Раньше нам вменяли еще образование опухолей на коре головного мозга, однако Катаклизм все-таки убедил Высшее Командование в необходимости спонсировать нашу специализированную сферу, — она поставила жирную точку, подобрала бумаги и развернулась к Владиславу; только сейчас он заметил, что в её руках было его личное дело. — Важность работы психолога в столь серьезном проекте, связанном с людьми, как «Наследие», никогда не может быть переоценена. Иначе... Не будем о грустном, — вдруг заключила она. Глаза женщины горели, она смотрела на Кархоннена, как биолог смотрел бы на представителя внеземной фауны. — У меня есть ряд вопросов по той проекции, которую я наблюдала в вашей психосгенерированной модели воспоминаний. Владислав бросил взгляд на монитор за её спиной: на нем по-прежнему тускло переливались размазанные образы, неспособные сложиться ни в одну ясную ему картину. Насколько он понимал, именно из них госпожа Левински составляла свой диагноз и психологический портрет, который должен был доказать, годен ли Кархоннен для избранной им должности. Князь недоверчиво посмотрел на даму – разбор этой мазни казался сущей несуразицей, однако по широкой, обвисшей спине пробежал холод. — И что, все проходят это? — буркнул он и кивнул в сторону шлема, больше напоминающего разложившуюся на сегменты, будто распустившийся угловатыми лепестками-гексагонами металлический цветок, голову робота. Левински сухо улыбнулась, не сводя с него глаз. — Только те, для кого, по мнению «Наследия», это необходимо, — растягивая слова, произнесла психолог. — Например, для вас: торговец, политик, общественный деятель, офицер Космического Флота... Вам так многое было подвластно, что вы производите впечатление человека из стали, господин Кархоннен. Командование считает, что людей из стали не существует, и я, ссылаясь на свою практику, намерена с ними согласиться. Чем раньше мы найдем изъян, тем безопаснее будет команда для грядущей миссии, — она закинула ногу на ногу и занесла шариковую ручку над его личным делом. — Однако вернемся к сеансу. Что вы видели, господин Кархоннен? Он посмотрел на нее в ответ, тоже в упор, непроизвольно прищурившись. Сейчас ему было плевать, как она интерпретирует это – этот сеанс заставил его пережить один из тех немногих дней, которые если не ломали, то подтачивали его самолюбие и уверенность в себе. Видела ли она всё? Понимала, что это был за день, разглядывая мазню на экране? Владислав не был уверен. — Это был день моего прибытия на «Девятый Вал», — медленно сказал Кархоннен. — За-ме-ча-те-ль-но, — проговорила Левински, листая его личное дело. — И что же? Вы поначалу чувствовали неуверенность, хотя вы – квалифицированный капитан третьего ранга Космического Флота. Что вас смутило? Новый корабль? Команда? Пилоты по кличке "Сиамские близнецы", подключенные по нейрообменной сети? — Кхм, — едва не подавился Владислав: он скорее был готов поверить в способности цыганки, которая гадала проходящим мимо людям за кредиты посреди трущобного коридора какой-нибудь орбитальной станции, чем в то, что Левински действительно разобрала то, что было на экране, уловив даже его эмоции. — Я... Все вместе, я думаю. — Понятно, — протянула она, царапая бумагу ручкой. — Вы ведь понимаете, что претендуете на должность капитана? Очень странно, что новый коллектив не был воспринят вами чем-то обычным. Вы ведь умеете командовать незнакомыми людьми, введенными под вашу ответственность? Владислав побагровел, однако сдержал себя: нахамить члену комиссии – последнее, что ему хотелось бы сделать в тех условиях, в которых оказалась как Земля, так и всё человечество. — Это не столько неуверенность, сколько волнение, — раздраженно ответил он, — и оно присуще всякому человеку, который попадает в новое общество. — Хорошо, — только и сказала она: ручка продолжала ходить по бумаге. — В модуляции вы отдавали приказ. И чувствовали при этом страх. Объясните? По телу Кархоннена пробежали мурашки: ведьма знала всё! Неужели она знала и мотивацию этих эмоций, зашифрованную в мониторе, и просто проверяла его, или же пыталась выявить её на основе той реакции и того ответа, которые даст Владислав? Мысли княза метались с поразительной скоростью, старательно распутывая клубок: он детально обдумал свой ответ, хотя с момента, как психолог задала вопрос, прошло всего несколько мгновений. — Разумеется, я чувствовал страх, — гулко пробасил Владислав. — В моем личном деле есть детали операции, известные мне по прибытию на корабль. И я боялся за людей, отведенных под мою ответственность, как человек, который прежде всего думает о своем экипаже. Если бы не этот страх, — он наклонился вперед, — то я бы относился к людям не более, чем как к расходному материалу, а это не украшает ни одного достойного капитана. Они – не пешки и не пушечное мясо, и я горд, что мне довелось служить с ними бок о бок. Госпожа Левински пристально смотрела на него поверх очков. Кархоннен же чувствовал себя, словно лошадь, порвавшая вожжи колесницегонителя: если бы она видела всё, то не стала бы терять времени – написала бы в форму "критериям не соответствует", и дело с концом. Сейчас, пока Земля в агонии, время уже не на вес золота: каждая секунда стоила больше, чем любой, даже князь Владислав Юзеф Кархоннен IV, мог заработать за свою жизнь. Поэтому, раз она всё-таки тратила своё время, значит он продолжает рассматриваться, как потенциальный кандидат. — Отлично, мистер Кархоннен, отлично, — произнесла она наконец. — Можете возвращаться обратно. Следующий сеанс – конечно, разумеется нам потребуется следующий сеанс! – будет назначен позже. Идите.   Именно так, находясь в каюте, как нанятый на работу, от которой невозможно отказаться, в «Инициативу Эдем» капитан, он пришел в себя – снова. Молча собрался – собирать было особо нечего, поэтому на этом Владислав времени не потерял, — вышел в коридор, огляделся. Солдаты Марика уже ждали его. Они же проводили его до подлодки, вместе с мисс Белаква и Джеймсом Морганом, проведя весь высокопоставленный состав «Зари Посейдона» по коридорам станции до самого причала в качестве почетных пленников. Иштар уже ждал их – вместе с ручным Цербером, которого оставлял с ними, а также целым взводом "охраны" и лоботомированным искинтом субмарины. «Ты отлично играешь роль опытного капитана, князь Кархоннен,» — пронеслось в голове у Владислава, когда он зашел в «Зарю» и встал у панели управления подлодкой. «Теперь осталось только им стать.»  

...Весь отведенный вечер перед сном – смеркалось здесь раньше, чем предполагал натурфилософ, а потому и густая черная ночь опускалась внезапно, привнося в жизнь всякого не привыкшего к этому человека иль мера сумятицу, с которой ни Аэдра, ни Даэдра справиться не могли, – бретонец Дмовский раскладывал привезенные вещи в узкой комнатушке гостевого дома, старательно приводя её в приемлемый для жизни ученого мужа из Университета Таинств вид. Даниил не был брезглив, однако вид мясных мух, копошащихся над трупом какого-то мелкого животного – из-за того, насколько оно было объедено, было сложно сказать, к какому виду принадлежит – в углу выделенной ему комнаты, поначалу заставил его повременить с заселением. Натурфилософ, поначалу раздумывая о смене комнаты или жалобы на обслуживание, наконец облачился в плотное вощеное пальто, покрытое следами грязи и копоти, и в сплошную грубую маску, у лица и носа имевшую "вырост" в форме клиновидного кабаньего рыла, где, сквозь дыхательные отверстия, внутрь попадал воздух, проходя через сушеное сено, гвоздику, лаванду и сеченый корень Нирна: в таком виде он и вошел внутрь. Положив объеденные останки в стеклянную банку, он быстро поймал несколько мух, которые роем начали виться вокруг него, и также оставил их в стеклянной тюрьме; остальных насекомых Дмовский потравил, вскипятив в кальцинаторе ядовитую настойку, прежде купленную в Лейавине – несмотря на то, что она погрузила комнату в туман, с насекомыми она боролась прекрасно. Рой в смятении вылетел через оконные щели глиняного дома, будто выгнанный из таверны упоминанием о страже надравшийся норд, а Даниил, покинув комнату, стал ждать, пока газ не выветрится: хоть та аргонианка и утверждала, что для людей он безвреден, лишний раз лучше не рисковать. Пара десятков книг, сборный походный столик и стул к нему же, полный набор для алхимических экспериментов, средства для письма с запасом чернил в специальной крытой банке и запасом перьев, сотня, а то и две, страниц для записей, несколько камней душ – Дмовский не отвергал магическую природу Кнахатенского гриппа, а потому намеревался узнать наверняка, – камни Велкинда, а также обрезки металлов, запасы еды, одежда, множество серебряных хирургических инструментов... Словом, Даниил скоро осознал, что фраза "комфортабельные условия" в Аргонии значит гораздо меньше, чем он надеялся: комната теперь выглядела, как заваленная предметами лавка какого-нибудь провинциального колдуна, решившего подешевле купить товары в Имперском Городе и подороже продать у себя на отшибе. Решив, что это не помешает ему в полной мере насладиться сном, натурфилософ облачился в пижаму, залез под ткань одеяла и, едва его голова коснулась подушки – набитого сухим сеном мешка, – провалился в сон. День подошел к концу.   Новое утро в неприветливой Аргонии едва выспавшийся Дмовский встретил с первыми лучами солнца, забрезжившими в комнате. Во-первых потому, что изрядно проголодался. Во-вторых – потому что под утро запах из комнаты выветрился, и мясные мухи с жужжанием и угрозой оставить спящего натурфилософа без кожи и мускулов на черепе начали возвращаться. Он поднялся, разогнал их пропитанной тем же зельем тряпкой и, устало вздохнув, наспех оделся – рубаха, брюки и длинный плащ из змеиной кожи сделали его фигуру угловатой и даже нелепой, но Даниилу было на это плевать. Новое утро в Чернотопье, в отличие от спокойных будничных дней в Сиродииле, сулило множество проблем и открытий, и ему, как натурфилософу, стоило этим заняться. Стоило поговорить с местными аргонианами, изучить их знания о Кнахатенской чуме. Однако для начала он, дабы не свалиться от голода прямо посреди разговора, отправился в таверну, чтобы насытиться и обдумать, с кем в первую очередь нужно наладить контакт.

– Откровенно говоря, я не специалист в этой области, но всё-таки достаточно разбираюсь, чтобы с некоторой долей уверенности судить - что-то явно пошло не так. И да, возможно, только показалось, но я видела нечто неясное. Буквально несколько секунд - но этого хватило, чтобы вызвать недоумение, по меньшей мере. Не сталкивались с чем-то похожим? Князь недовольно поморщился. Подобный ответ – "я не специалист, но с некоторой долей уверенности, опираясь на собственные размышления и бла-бла-бла" – он вполне мог дать и сам, причем относительно всякой науки, о которой его вопрошали: прямого подтверждения или опровержения успеха их спланированного заговора против тирании властного руководителя «Эдема» Марика Иштара из уст мисс Белаквы рыжеволосый гигант не услышал, и это заставило его поморщиться еще сильнее, уже от некоторого отчаяния. Раз ни эколог, ни он сам не знали, к чему привела та цепочка действий, что была запущена – самодовольного капитана «Зари Посейдона» явно грело это чувство – хитроумностью Кархоннена, который никогда не терялся там, где другие не могли найти опоры, то следовало обратиться к тому человеку, который явно опознал в этой пиксельной каше куда больше, чем мог ухватить их невнимательный к подобным мелочам взор. Владислав, раздосадованный тем, что в конечном счете придется обращаться к человеку, за которым прямо сейчас, тяжелыми подошвами экзоскелета отбивая металлические ступени, мог сбегать целый отряд "белой охраны", собираясь преподать инженеру хорошую взбучку – как псу, который гадит в доме хозяина, – уже было развернулся к выходу, но вдруг вспомнил, что она задала вопрос. Он обернулся на нее через плечо, растягивая огромные складки на шее, и, наклонив свою голову, поглядел на эколога исподлобья. — Сталкивался, — сухо процедил он, пока его лицо приобретало все более недовольное выражение. Всё, подумал князь, с этой маленькой заботой приличия покончено. Теперь оставалось понять, что же в действительности лежало за всеми этими бликами монитора консоли, разодравшими картинку на шифр, разгадать который мог только инженер субмарины «Заря Посейдона» Джеймс Морган. Подойдя к двери в его каюту, прислушавшись – кажется, было тихо, – он осторожно несколько раз ударил в дверь, перебирая в голове варианты: если сейчас дверь отопрет облаченный в белую сегментатную экзоброню солдат Иштара, то Владислав скажет, что хотел осведомиться, нет ли у инженера Джеймса Моргана – да-да, того самого, которого вы привязали к стулу и избиваете прямо сейчас – сахарку к чаю.

Он пробудился, когда затхлый запах, зеленоватыми испарениями поднимающийся из кривых рытвин по обе стороны от единственного удовлетворительного для путешествия тракта, забрался под холщовую ткань и сжал его белое горло, силясь удушить натурфилософа в утопии собственного сна. Закашлявшись, выплевывая скопившуюся в легких мутную жижу, Дмовский с хрипом поднялся со спальника, согнувшись пополам от сдавившей его боли: черные локоны волос грязно слиплись на лбу, покрытом холодными градинами пота, пока тело разбивала крупная дрожь, точно в лихорадочном припадке или предсмертных судорогах. Даниил протянул руку к матерчатому льняному мешку, но ослаб настолько, что едва смог подтянуть его к себе. Послышался перезвон стекла, затем резкий короткий звук – и ткань мешка начала намокать, точно опущенная одним концом в воду. Дмовский, в приступе агонии и отчаяния, издал обескровленными губами протяжный стон, глядя на бесцельно растекающееся по доскам телеги содержимое одной из склянок: судя по цвету и чуть искрящейся поверхности, это было сваренное им для похода в Чернотопье зелье исцеления. Приступ становился всё сильнее, и бретонец обессиленно повалился набок, пока его тело сковывал паралич. Снаружи не было слышно ничего – ни шумных разговоров, ни скрипа колес телег; весь обоз экспедиции будто разом остановился посреди тракта и умолк, пока вокруг него сгущалась дымка отравленного пара, превращаясь в твердую непроницаемую стену неумолимо надвигающейся смерти. Лежа внутри своей крытой телеги, Даниил не мог сказать, что происходит там, в царстве опустившейся тишины: он испускал из себя дух, не в силах даже закричать, и в страхе гадал – не станет ли сейчас он последним из тех, кого уже проглотила эта проклятая земля, сейчас натужно переваривающая добычу? Конечности немели, покрывались коркой подкожного льда и врезались в плоть, причиняя неконтролируемые муки: Дмовский не мог поверить, что труды всей его жизни окончатся так глупо и будут столь глупо утрачены, как утрачены были творения величайших ученых и магов, сумевших достигнуть рыхлой Секунды и красками палитры описать Магне-Ге. Судорожно пытаясь пошевелиться, он в исступленном стремлении не дать погибнуть исследованиям и изысканиям, не дать умереть единственной идее, в которую верил, наконец рывком перевернулся и упал лицом прямо в лужу растекшегося зелья, практически окончательно просочившегося сквозь щели и окропившего землю аргониан своим колдовством. Пожелтевший язык, который Даниил уже практически не чувствовал, заскользил по утекающему спасению, верно собирая в себя занозы неочищенных досок – столь дешевы были предпочтения натурфилософа в выборе телеги, как и в выборе множества других вещей, взятых в смертельно опасное странствие. Зелье оказалось качественным, и натурфилософ Университета Таинств, чувствуя, как к нему возвращаются силы, начал сплевывать вытекающую из разодранного об доску рта загустевшую кровь: он поднялся, придерживаясь за бельевую веревку, за которую повязывал ткань, укрывавшую телегу от ветра, зноя и дождя, и высунул голову, надеясь спасти хотя бы еще одну душу из членов экспедиции, которая сейчас, возможно, умирает в той же агонии, что и Дмовский чуть ранее. Его телега стояла в болоте, окруженная призрачной дымкой, будто оставленное на поле чучело, отгоняющее ворон. Когда Даниил понял, что его бросили, почва под ним разверзлась хищной пастью, повергая натурфилософа в абсолютную тьму – и земля поглотила его. *** Он пробудился, когда затхлый запах, зеленоватыми испарениями поднимающийся из кривых рытвин по обе стороны от единственного удовлетворительного для путешествия тракта, забрался под холщовую ткань и ударил ему в нос, заставляя недовольно поморщиться. Ученый подскочил, словно ошпаренный, и с безумным взглядом огляделся вокруг, чуть не задыхаясь от того, что только что увидел во сне. Всё еще не веря до конца, он осторожно подошел к краю телеги и рукой приподнял ткань шторы, закрывавшей ему мертвенно-серые и ядовито-зеленые, неприветливые пейзажи Аргонии. Это его успокоило, и он уселся на спальный мешок, обхватив голову руками. Экспедиция прибыла туда, куда намеревалась прибыть – и Дмовский, собрав свои чемоданы и делая первые шаги по скользкой земле, а затем по полу внутри глиняного дома, решительно убедил себя в мысли о том, что его работа стоит любых кошмаров. Пусть даже тех, что могли воскреснуть пред ним наяву.