OZYNOMANDIAS

Шатаясь и борясь с дрожью, пробивавшей его от грубой кожи натертых сапогами, чуть не сверкающих пяток до самого кончика длинного атаманского чуба, гвардеец Охрим с необыкновенным трудом вышел из бара, умудрившись не врезаться в мебель и других солдат полка одной лишь волей Бога-Императора. Кажущийся мягким характер комиссара Краузе, решившего посетить «Раскаленное ядро» и добродушно опрокинуть фронтовые стопку-другую в компании отборного штирландского пушечного мяса, не мог обмануть даже надравшегося – хотя, положим, здесь следует сказать "особенно надравшегося" – Шляхто, который стремился покинуть заведение с таким энтузиазмом, будто от этого зависела его жизнь. В принципе, так оно, на самом деле, и было: несмотря на то, что любой другой комиссар – а о них среди пехоты шепотом ходят целые байки, в красках описывающие не дрогнувшую руку, суровый взгляд и кровавые подробности, – проявил бы себя куда менее великодушно, почуяв даже намек на разнузданность среди введенных в его власть солдат, комиссар Хейн Краузе был и оставался комиссаром. Уверенность в том, что выпускник Схола Прогениум может столь же спокойно и просто допить свой амасек, а потом, сохраняя прежнее доброжелательное выражение лица, выхватить болтер и выстрелить Охриму в затылок за одно лишь случайное упоминание Императора в одной фразе с прочей лексикой развязанного алкоголем языка, рассыпая по "Ядру" дымящиеся ошметки черепа, гвардейца ни на секунду не покидала; он старался не издать ни звука, пока обходил боевых товарищей на полусогнутых – в конце концов, сейчас его речь больше напоминала пьяного орка из какой-нибудь ватаги, чем несущего службу во имя Его солдата Имперской Гвардии из доблестного 92-го механизированного, прославленного своими стойкостью и бесстрашием перед лицом всякого противника. Выбравшись наружу, Охрим вдохнул тяжелый, затхлый воздух, поднимавшийся с самых глубин огромного фенксворлдского улья, где его ржавые остовы подтачивались газами еще более едкими и отвратительными, чем вообще можно было себе представить. За тот короткий срок службы в рядах Имперской Гвардии, которым мог "похвастаться" атаман Шляхто, ему уже доводилось видеть огромные миры, превращенные в бесконечный, исполински раздувшийся на целую планету город, надстройками своими уходящий ввысь, а корнями-фундаментом глубоко вгрызавшийся в расколотую земную твердь. После Штирланда, на котором выросшему в скромности сельских домиков Пограничья гвардейцу казалась огромной и густонаселенной столица, подобное зрелище должно было повергнуть его в благоговейный трепет или, что еще более вероятно – в приступ панического ужаса, способного сломать психику солдата раскрывшейся перед ним внезапно необъятностью того Империума, частью которой он, как оказалось, все это время являлся. Иногда так и происходило – еще вчера выпасавшие гроксов на равнинах Гаэла или бившие цепами колосья пшеницы крестьяне, даже прошедшие суровую подготовку перед поступлением на службу, не всегда выдерживали вида многокилометровых дымящихся труб, источающих из себя кубические гектометры черного едкого смога, или сводящего с ума своими размерами «Бэйнблейда», способного собственным весом раздавить небольшой дом. Такая судьба чуть не постигла Балду, который совершенно не был готов к тому, что байки и басни о "мире где-то там вверху", пребывающем в вечной войне, окажутся жуткой действительностью: к счастью, атаману парой затрещин удалось привести беднягу в чувство, и в дальнейшем Урзацки держался достойно чести Имперской Гвардии. Охрим, помнится, тоже не на шутку струхнул, когда увидел это в одном из сражений: тогда он подумал еще – а зачем Империуму его бренная жизнь, если она способна производить на свет подобную армаду из танков и просто сминать всякого противника? Впрочем, этот шок все же был развеян реалиями войны, поразившими гвардейца из "Клокочащих" еще больше: увидеть пылающий гигантский танк, детялями которого зашибло сразу с десяток солдат – зрелище, поистине проверяющее веру простого солдата в идеалы, за которые он сражается. К горлу Охрима подступил тяжелый ком, и буквально через пару мгновений его вывернуло наизнанку, чуть не на порог бара – к счастью, он успел забежать в какой-то переулок, заполненный мусором, прежде чем его выворотило недавно залитым амасеком. Откашлявшись, Шляхто вытер губы рукавом униформы, еще немного постоял, оперевшись мозолистой ладонью на покрытую грязной копотью стену, сплюнул собравшуюся во рту горечь и наконец выпрямился, тяжело дыша. Пережив это "очищение", гвардеец вытянул самокрутку, кое-как поджег дрожащими пальцами спичку и устало затянулся, мешая отвратный привкус непереработанного желудком алкоголя и не более приятный запах Фенксворлда с густым дымом лхо. Скоро Рог-3, как и прочих расквартированных в лагере гвардейцев полка, ждал новый боевой выход. Поэтому, решив, что шататься без дела, не проверив свое снаряжение и как следует не отдохнув перед боем, будет крайне глупо, Охрим Шляхто, докурив и все еще немного шатясь, побрел в сторону казарм.

Несколько секунд кристаллы диодов внутри длинных потолочных светильников мерцали, справляясь с возросшим напряжением цепи: горящие филаментные нити внутри изоляторов загорелись чуть ярче, пока по токопроводящим электродам из сплетенного в нить углеродного волокна нанотрубок бежало обузданное, но почуявшее ослабшую хватку электричество. Из пластиковой коробки электродинамического громкоговорителя, сотрясая диффузор излучаемыми колебаниями, зазвучала магрибская тарабарщина с металлическими нотками при воспроизведении – обычный рапорт семи часов пополудни, составленный и озвучиваемый для рабочего персонала колонии кибернетической нейросетью в должности хедуг-рас на основе человеко-ориентированного вычисления. Оперирующая входными данными, легко решающая задачи прогнозирования и осуществляющая адаптивное управление математическая модель в своем программном воплощении приводила суеверное население колонии Древний Бахрейн в благоговейный трепет: пыльные макбетба, старцы-настоятели монастырей Ацидалийского моря, несколько лет назад для успокоения жителей нарекли искусственный интеллект бессменного бахрейнского мажордома именем Ахьяр-Автад, а фитаурари Наджд Камаль, хоть и являлся лишь алчным, заносчивым и недалеким национальным лидером колонистов, ослепленным безумными идеями войн планетарного масштаба, все-таки пошел навстречу и утвердил для «святого из машины» титул хедуг-рас – правда, не без бряцающего меча представителей власти земной метрополии, недвусмысленно намекнувших на шаткость положения рода Камаль перед орбитальной бомбардировкой. Молодой, атлетически сложенный мужчина, сидящий в мягком кожаном кресле за тяжелым резным столом, выглядел уставшим – об этом говорили бледность, проступающая под глазами синева, да и сами глаза, в белках которых виднелись красные линии лопающихся капилляров. Тем не менее, облик его нордической внешности оставался величественным: никуда не делись выступающий подбородок, прямой нос и практически вертикальные скулы, а холодные суровые глаза офицера погружали любого в ледяное море тяжелых дум, поглотивших его. Красивые рыжие локоны, блестящие в свете диодов, делали его похожим на величественного льва, что царем среди прочих зверей сидел в своем логове. Облаченный в великолепно скроенный халат с широким кушаком, что были пошиты из драгоценного фотата, он слушал высокий свист мелодии флейтиста, играющего на энзире. Богатые одеяния музыканта, его статный вид и чуть выступающие черные импланты в височной доле черепа выдавали в нем лигаба – дворецкого своего молодого повелителя: цахафалама-наместника Древнего Бахрейна, представителя далекой земной метрополии в этом марсианском колониальном протекторате в должности генерал-губернатора от Дома Кархоннен, Павла Алексеевича Кархоннена. Павел, в силу своей молодости, был человеком непростым; тем не менее, он был истинным Кархонненом, а потому отличался решительностью действий и благородством поступков. Когда его отец, бывший генерал-губернатор протектората Бахрейн, заболел и отправился на Землю для долгосрочного лечения, юный Павел решительно отстоял перед Высшим командованием свое право на представление интересов метрополии в этом секторе красной планеты, лично возглавив подавление вспыхнувшего мятежа и удерживая длительную оборону против многократно превосходящих сил противника до прибытия десанта, вместо того, чтобы в срочном порядке эвакуироваться на орбитальную станцию: пораженные столь отчаянной доблестью и лояльностью Павла, представители земной власти незамедлительно утвердили его в должности нового генерал-губернатора Древнего Бахрейна, сохранив колонию и право на беспошлинную добычу сырья в этом районе под управлением дома Кархоннен. Несмотря на то, что генерал-губернатор Павел Алексеевич Кархоннен был в Древнем Бахрейне чужаком, непрестанностью своей работы и глубоким изучением марсианской культуры он сумел заслужить репутацию мудрого и справедливого наместника. Именно он утвердил возможность формирования собственного бахрейнского правительства, чтобы оно отстаивало интересы жителей колонии и помогало управлению протектората осуществлять свою политику с учетом всех деталей и мнений каждого простого жителя. Это выстроило настоящий мост взаимопонимания между земным правительством и народом Бахрейна, уладив проблемы, которые не решались целыми десятилетиями. Павел также снизил необъяснимо высокие требования Высшего командования Земли по оброку с выработки полезных ископаемых, установленные еще во время первых лет колонизации Марса: это уменьшило рабочее время шахтерам и всем, кто был связан с добывающей деятельностью, несомненно облегчив тяжелые условия жизни колонистов. Кархоннен вел активную социальную политику, выводил интересы протектората на межпланетарный уровень, культивировал в Бахрейне почву для крепкой марсианской и космической торговли: знаменитый рынок Тигрэ, ныне признанный центром всей торговли на Красной планете, появился именно благодаря упорной работе молодого генерал-губернатора. Марсианский межколониальный изоляционизм, напоминавший карту из лоскутов феодальных земель, прорывался под его давлением; народы, выросшие из потомков первых колонизаторов, находили забытый общий язык и осуществляли коммуникацию в экономических интересах друг друга. Кроме того, взаимодействие колонистов между собой под дланью дома Кархоннен значительно подрывало позиции конкурирующих на политической арене других семей, которым приходилось либо жестоко подавлять перенимающих опыт Бахрейна колонистов, либо идти им на уступки, принимая навязываемые правила этой сложной политической игры. Краем уха, сквозь льющийся из энзиры теплый тембр мелодии рассекаемого воздуха, Павел Кархоннен услышал сбивчивую, перескакивающую и безжизненную речь на сложном наречии из гортанных, эмфатических и межзубных согласных фонем. Слушая, как металлический хедуг-рас на магрибском диалекте объявляет о темпах роста в сборе сырья, об организации нового производства трансгенной сои в Четвертом Южном Квартале Древнего Бахрейна и результатах освоения новой шахты, генерал-губернатор устало вздохнул и с сожалением поднял тяжелую руку: лигаба послушно умолк, убирая инструмент в складках одежды и поднимаясь с колен. — Довольно, Хэбтафари, — на выдохе, с хрипотцой произнес Павел, поднимаясь со своего места: чернокожий дворецкий в почтении склонил бритую голову, пряча от взора толстые губы и широкий плоский нос. — Твоя игра была чудесным отвлечением от дел, однако теперь не время для музыки, — он коснулся выпуклой деревянной кнопки с изображенным на ней двуглавым грифоном: из толстой столешницы плавно поднялось черное стекло монитора в рамке из красного дерева. Замерев под наклоном, монитор загорелся светом сотен бегущих по нему символов и изображений, демонстрируя положение дел во всей колонии. — Ваше высочество цахафалам Павел, — раболепно проговорил Хэбтафари-Гийоргис, не поднимая головы. — Рас Микаэль и рас Лидж-Иясу желали встречи для обсуждения торговых отношений Древнего Бахрейна с крепостью Магдала. Новые орбитальные магнаты, заинтересованные в местных делах, также желают сотрудничества через рынок Тигрэ и просят круглого стола с вами и правительством колонистов, — почти шепотом произнес последние два слова лигаба и наконец прямо посмотрел на наместника метрополии. — Распорядитесь? — Не сейчас, Хэбтафари, — уверенно ответил Павел. — Заправь и подготовь мой талокостюм для выхода на поверхность, после прикажи сервировать банкетный зал резиденции и проконтролируй это, — генерал-губернатор выпрямился и замер, словно фигура, отлитая из бронзы. Холодный взгляд офицера, казалось, проходил металлические стены насквозь. — К нам прибудет князь Владислав.   Рыхлый красный грунт, изрытый шинами массивных грузовых марсоходов, ландшафтами ржавых полей уходил в сухой горизонт, скрытый свинцовым облаком поднявшейся бури. Отсюда, с верхней посадочной площадки колониального комплекса, расположенной на крыше и предназначенной для важных персон – ревизоров от земной метрополии, офицеров Космического Флота или магнатам транспланетарных корпораций – виднелись вдали темные очертания Ацедалийской равнины, вытянутой в сторону садящегося в это марсианское море белого солнечного диска. Неустанно двигаясь, красная планета неотвратимо приближалась к своему апогелию, отдаляясь от солнечного тепла настолько, насколько это возможно: бедуины марсианских барханов, рассуждал оглядывающий поверхность Марса генерал-губернатор Павел Алексеевич Кархоннен, должны были стремительно покинуть земли южного полушария, чтобы пережить смену времен года. Грузовые караваны кочевых земледельцев занимали кратеры и горные гряды, где продолжали вести свой отшельнический образ жизни вне стен колоний и крепостей «белых людей» с Земли: они ненавидели и презирали протектораты, установленные Высшим Командованием, называя их загонами для скота. Это были суровые люди, закаленные в бурях, холоде и лишениях марсианских пустошей; от полноценной войны с ними, преисполненными ледяной яростью детьми кровавой пустыни, колонии спасала только их разрозненность и относительная малочисленность. Молодой наместник Бахрейна, как честный и доблестный офицер, восхищался мужеством этих аскетов: тем не менее, как офицер и генерал-губернатор, он без жалости и промедления приказывал расстреливать любую колонну, которая приближается без выхода на связь или использования сигналов установки контакта, из установленных на подъездах к колонии крупнокалиберных пулеметов. В холодной космической темноте ослепительно вспыхнули белые точки, привлекая внимание своим неожиданным появлением на чистом небосклоне. Генерал-губернатор сделал несколько шагов назад, подальше от посадочной платформы: горящие точки увеличивались, стремительно приближаясь к марсианской поверхности. Наконец, когда прорисовался силуэт садящегося корабля, система «грассхопер» на основных внешних двигателях выровняла модуль для мягкой посадки, задействовав сжигаемое топливо с целью торможения. Откинув посадочные опоры, на крышу колонии, поднимая наметенную ветром пыль, оглушительно приземлился небольшой транспортный челнок с опознавательными знаками Космического Флота Земли. Павел, облаченный в плотный талокостюм защитного цвета, состоящего из сплетенных в анатомически соответствующую, плотную импульсную маскуларную ткань нановолокон, которая интегрировалась в тонкий углеродный скелет сервоусилителей, выпрямился. Люк челнока медленно открылся, выбрасывая на площадку лестницу для спуска: по ней стремительно сбежали две тонких фигуры в дешевых защитных костюмах, осматривавшихся через широкое прямоугольное стекло в головной части. Раскладывая длинные металлические шесты, они закрепили их на лестнице, сформировав толстые и прочные перила для спуска; затем с челнока спустились люди в форме космической мобильной пехоты, расположившись у подножия корабля и осматривая местность. И только после того, как местность была проверена, а телохранители заняли позиции по принципу круговой обороны на случай внезапной атаки, в проходе появилось тяжелое тучное тело, облаченное в дорогой костюм жизнеобеспечения, поверх которого был надет необъятно огромный меховой тулуп из овчины. Руки в перчатках оперлись на выставленные перила, прогибая их под весом своего владельца; ноги неровной поступью зашагали вниз, сотрясая желеобразное тело на каждой новой ступени. Когда расплывшийся великан достиг поверхности посадочной площадки, спустившиеся первыми слуги и несколько солдат быстро окружили его, пока двое оставшихся телохранителей начали собирать установленный трап обратно на корабль. Держа правую руку за спиной, наместник земной метрополии в колонии-протекторате Древний Бахрейн сделал несколько шагов навстречу спустившемуся гиганту. Он был прямым, как струна, и, казалось, звенел в марсианской атмосфере от собственного напряжения, пока своими подошвами чеканил шаг по крыше станции; прилетевший великан, в талии которого, наверное, была косая сажень, явно вел себя менее официально и церемонно, особенно когда оперся на обоих слуг толстыми предплечьями своих рук. — Князь Владислав Юзеф Кархоннен IV, — почтительно кивнул Павел Алексеевич, подойдя к процессии. — Рад приветствовать вас на поверхности Марса, во владениях протекторат-колонии земного правительства Древний Бахрейн. Владислав снял руки с плеч слуг и сильно толкнул их в стороны, освобождая себе место. Широкими шагами приблизившись к Павлу, он распахнул объятия и сжал в них генерал-губернатора, словно ребенок, сжимающий любимую им игрушку. Наместник тоже обнял его, затем похлопал по спине: князь тут же отпустил его и усмехнулся. — Павел, — пробасил он в микрофон маски. — И я рад видеть тебя в добром здравии, дорогой племянник. И в хорошем чине, — Владислав ткнул толстым пальцем в нагрудный значок, служивший личным опознавательным знаком марсианского генерал-губернатора. — Прелестей такой службы мне, конечно, знать не приходилось, однако привилегии её вполне очевидны и заслуживают уважения, — довольно проговорил он и хлопнул родственника по плечу. — Ладно, не будем стоять, время не ждет. Вместе они прошли к лифту: Павел нажал несколько клавиш на панели управления, и платформа под куполом, отозвавшись гулким ударом включившихся приводов, медленно поехала вниз, увлекая за собой прибывшую группу. Когда герметичный шлюз над ними закрылся, а камера наполнилась кислородом, все сняли маски костюмов. На плечи генерал-губернатора упали локоны волос; слуги расстегнули молнию у шеи и стянули головной капюшон, открывая свою бледную кожу и черные губы. Затем они помогли снять защитную маску, имитирующую голову быка, с головы Владислава; пухлое лицо дядюшки и пирамида вторых подбородков служили для Павла безмолвным подтверждением того, что ограничивать себя в яствах и напитках толстый князь не собирался. Наёмники оставались в своих стальных шлемах: только один – видимо, капитан охраны, – отстегнул застежки на кожаных ремнях, снимая шлем и открывая черную маску ребризера. Затем пришла очередь маски, убранной в тактический рюкзак: это был покрытый мелкими шрамами, тянувшимися через все лицо, закаленный ветеран, со светящимся глазным имплантом и зачесанным, собранным в косу ирокезом жестких сальных волос угольного цвета. Внешность его пугала и отталкивала не меньше, чем хищная ухмылка – он явно был не из профессиональных контрактных солдат Земли, несмотря на униформу. — Не обращай внимания, — успокаивающим тоном произнес князь Владислав, что, несмотря на его гулкий бас, ему почти удалось. — Форма для солдата – простая формальность, что куда менее важно, чем его эффективность. Юрий, — князь указал рукой на шрамированного; тот растянул рот в уродливой улыбке, открывая желтые кривые зубы, тронутые кариесом, — доказал свою эффективность не раз и не два. Если бы ты узнал его получше, таланты и связи этого человека показались бы тебе неординарными. — «Матросская тишина» – хороший учитель, — рявкнул Юрий. Павел вновь посмотрел на него и заметил, что тот уже успел снять перчатки и достать полупустую пачку сигарет, выуживая оттуда мятую самокрутку. Руки солдата, грубые и мозолистые, были испещрены черными, поплывшими от времени тюремными татуировками, поверх следов от ожогов и рваных зарубцевавшихся шрамов. Подкурив и затянувшись, наёмник уже открыл рот для новой фразы, как вдруг увидел крайне неодобрительный взгляд Владислава: осекшись, он опустил глаза и продолжил курить без единого звука. Так, молча, они опустились до жилого этажа резиденции генерал-губернатора, обособленного от основных кварталов колонии тяжелыми круглыми дверьми, больше напоминающими люки огромных бомбоубежищ на случай орбитальной ядерной бомбардировки: предназначались они, по соображениям архитекторов и планировщиков, нанятых земным правительством для успешного освоения «красной планеты» еще на самых ранних стадиях колонизации, для срочной изоляции представителей Командования от всякой внутренней или внешней угрозы. Как раз отсюда Павел и должен был эвакуироваться: он бы поднялся до той самой крыши, с которой они вместе с Владиславом и его охраной только что спустились, и воспользовался одноместным спасательным модулем. Если же крыша была бы также захвачена, то оставался один вариант – подняться на несколько отсеков выше и воспользоваться пушкой-монорельсом, которая отстрелила бы его транспортную капсулу на орбиту Марса, где его подобрали бы уже прочесывающие космос разведчики из сил Космического Флота. Конечно, шанс, что выстрел окажется неудачным, был крайне велик: в таком случае капсула бы, выпуская парашюты один за другим, пока не останется последний, приземлилась бы где-нибудь максимально далеко от объятой пламенем недовольств колонии, откуда спасшегося губернатора подобрали бы уже мелкие орбитально-атмосферные шаттлы, поднимающиеся с борта космических авианосцев. Однако Павел Кархоннен предпочел этим вариантам куда более соответствующий нравам, царящим в его семье на протяжении всего времени существования дома. Тучный, раздобревший за многие годы потакания своим желаниям князь Владислав всегда оценивал Павла крайне высоко среди прочих племянников, племянниц, кузенов, дядюшек и прочих членов четы Кархоннен: сейчас, проходя по коридору к обеденной зале, расплывшийся гигант не сводил со своего родича взгляда паучьих глаз, за которым было скрыто восхищение амбициями и решительностью молодого генерал-губернатора. Зала, в которую прибыла делегация, уже была обставлена в лучших традициях: резные столы из красного дерева, укрытые бордовыми скатертями, ломились от яств, выставленных на них бойкой прислугой. Они уселись за стол: твердым шагом Павел приблизился к своему стулу – оно отличалось от прочих широкой спинкой, украшенной флагами объединенных федераций Земли, и вообще больше напоминало трон, нежели кухонную мебель; прибывшие же охранники, дождавшись дозволения своего хозяина, заняли места по правую руку от генерал-губернатора. Это не были, как обычно описывают уголовников, неотесанные наглые мужланы: кроме того, что их командир, Юрий, позволял себе курить за столом, выуживая папиросу за папиросой, охрану князя нельзя было обвинить ни в жадном чревоугодии, ни в шумной болтовне – они вели себя примерно и смирно, хоть и не умели правильно обращаться со столовыми приборами. Владислав же, тяжело ухая, сел напротив и привычным жестом скрестил пальцы на животе. — Чем обязан? — наконец протянул Павел, видя, что князь к еде не притрагивается – явный знак того, что сегодня у него на уме отнюдь не утоление голода. Владислав с довольным видом ухмыльнулся. — Дела, мой юный племянник, — он потер шею своей пухлой ладонью и снова опустил её на круглый живот. — Доктор здесь? Ты не мог бы его позвать? — Я уже распорядился, — ответил генерал-губернатор. — Господин Анто присоединиться к нам с минуты на минуту. Но все же мне интересно, — Павел взял в руки бокал, в котором шипели пузырьки игристого вина, — что заставило тебя оторваться от своих обязанностей, коих у тебя явно немало вне интересов нашей марсианской колонии. Твой визит явно не светский, ты не любишь вычурных вечеров пустой болтовни. — Как и ты! — пробасил Владислав с улыбкой и засмеялся, сотрясая звенящее на столе стекло. — Мы с тобой в этом очень похожи, Павел. Целеустремленные и амбициозные в своих деяниях. Наше плодотворное сотрудничество – добыча полезных ископаемых в твоей колонии и транспортная компания, акционером которой я являюсь, – принесли обеим сторонам немалое богатство. — Полно, дядя, — вздохнул Павел и отпил из бокала. — Ты же знаешь, как скорбно сейчас идут дела с выработкой. Шахты под Бахрейном почти истощены, как показывают замеры, — на лице его появился отпечаток печали, тут же смытый выражением решимости. — Но я уже решил, что с этим делать. Надеюсь, ты поддержишь меня, и новая шахта также сможет пользоваться услугами грузовых кораблей. Князь поджал губы, хищно глядя на генерал-губернатора. В этот момент двери залы раскрылись: внутрь вошел высокий худой человек в белом халате, возраст которого, судя по морщинистому лицу и седым волосам, смутно угадывался на цифре около семидесяти. Двигался и вел себя он крайне активно: быстрыми ровными шагами старик приблизился к столу, пока темнокожие служки Павла несли за ним оборудование – оборудованную для операций открытую капсулу-лежанку, ящики с лекарственными средствами, инструменты. — Доктор, — улыбнулся Владислав, поднимаясь со своего места. Старик не ответил, однако протянул руку, которую князь крепко пожал, после чего опрыскал ладонь очищающей жидкостью, обтер одноразовыми антисептическими салфетками и обтянул белой резиновой перчаткой. Слуги князя, до этого стоящие в стороне, тут же приблизились к своему господину и начали поспешно помогать ему раздеваться: сначала они сняли костюм скафандра, затем его выходной халат из атласной ткани, после стянули с туши Кархоннена мягкую нательную рубашку, оставив «короля» стоять практически голым. Владислав же, с трудом переступив через бортик капсулы, погрузился в нее, и тогда доктор Анто, также не говоря ни звука, подошел к нему, разложил на небольшом столике инструменты и начал выверенными механическими движениями подключать к тучному телу князя аппаратуру. — Прости, Павел, что нам придется вести с тобой диалог вот так, — проговорил Владислав, пока старый хирург делал ему инъекции и вставлял в тело длинные иголки на концах толстых трубок. — Мне потребовалось хирургическое вмешательство, небольшая пересадка органов. Не думаю, что она помешает нашему разговору, — уверенно добавил князь, пока Анто уже убирал окровавленные тампоны. — Я догадался, дядюшка, — произнес генерал-губернатор, скрестив руки на груди. — Доктор прибыл первым классом сегодня утром, было сложно не понять, зачем он здесь. — О, действительно! — будто бы удивленно пробасил князь, а затем усмехнулся. — Я рад, что ты обратил на это внимание – в конце концов, это происходит внутри твоей колонии. Только, к сожалению, — зашипел лазер, обжигая внутренние канальца князя, — не всегда ты столь внимателен в своей избе, Павел. И в окно смотреть забываешь. Генерал-губернатор Бахрейна недоуменно посмотрел на своего родственника, которого сейчас оперировали опытные руки доктора Анто, но промолчал. Он знал Владислава – тот любил объяснять все сам, без лишних вопросов или комментариев, поэтому дождался, пока князь снова начнет говорить. — Компания, в которую я вкладываю свои средства, терпит существенные убытки, обеспечивая тебя грузовыми кораблями для добываемых твоими колонистами ресурсов. Единственное, что удерживает её от разрыва контракта с тобой и заключением договора, например, с Домом Фаркас – обилие моих средств, которые я стягиваю из более прибыльных сфер деятельности, — Владислав чуть ухнул, и хирург тут же сделал еще несколько инъекций. — Но последние полгода, как ты можешь догадаться, Павел, я играю в минус. Несмотря на то, что мы семья, я не могу обеспечивать тебя и твою марсианскую «утопию», которую ты тут строишь, относясь к колонистам, как к полноправным хозяевам Марса, у которых ты кто-то вроде просвещенного и сердобольного реформатора-аболициониста, или прогрессора, который хочет помочь этим немытым чернокожим племенам обрести самостоятельность. Ты ешь мои деньги, которые встанут мне потом еще и кучей дерьма, Павел, — гулко сказал он из капсулы, — потому что договориться с землянами куда проще, чем с этими марсианскими аборигенами-пустынниками. Проскрежетала небольшая пила, разлетелись брызги крови. Использованных окровавленных тампонов становилось все больше, пустых шприцов – тоже. Доктор работал быстро и, несмотря на свой возраст, профессионально – Павел обратил на это внимание, решив, что, если старик доживет до первой операции, которая может понадобиться генерал-губернатору в будущем, то Кархоннен с радостью положит себя под его скальпель. Слова Владислава же были предсказуемы – князь никогда не поддерживал эти благородные стремления Павла считаться с людьми, на которых такие, как сам князь, построили свои финансовые империи. — Бахрейн достаточно богат, Владислав, — сухо произнес генерал-губернатор, — чтобы оплачивать установленную цену работы транспортной компании. — Бахрейн достаточно богат для марсианской колонии, Павел, — князь нарочито выделил эту фразу. — Для Марса. Не для выгодного сотрудничества. Однако ты знаешь, насколько низка установленная цена, и как легко её можно взвинтить хотя бы в два или в три раза. Логистика не может работать в минус – как и я. Поэтому, — громко произнес Владислав, пока над ним продолжал работать доктор, — от лица компании я заключил договор по утроенной цене с Домом Фаркас, на который они, отмечу, с огромной радостью согласились. Не представляю, насколько дешево они продавали свои ископаемые на рынке Бахрейна, раз подписали подобный договор, — ухмыльнулся князь. Павлу, впрочем, было совершенно не до смеха. — Ты… заключил договор с Фаркасами? — сдержанно сказал он: тон его стал ледяным. — Ты понимаешь, какую пошлину за использование Бахрейна в качестве грузовой площадки я, как генерал-губернатор, могу вам назначить? Кроме нашей колонии, просто неоткуда вывозить на орбиту тот объем, который добывают буровые машины этой семьи. — Разумеется, Павел, — ответил Владислав. — Как я уже сказал, ты невнимателен и недальновиден. Жизнь на Марсе медленно превращает тебя в ленивого солдафона, который занят воплощением в жизнь невыгодных идеалистических проектов – в качестве средства от скуки, — он стал серьезен, былое добродушие испарилось. — Моими советами бросить эту планету и отправиться на Землю, где твой острый ум будет по-настоящему нужен, ты не воспользовался, предпочитая оставаться в своих удобных яслях. Поэтому слов больше не будет, — Кархоннен поднялся, вылез из капсулы и натянул на себя халат, пока доктор Анто, откатывая в сторону заляпанный кровью медицинский столик, ставил новый. — Теперь будут только действия. Стремительно поднявшись из-за стола, Юрий выхватил из-за пазухи костюма магнитный обрез и резко нажал на курок, целясь в генерал-губернатора. Павел среагировать не успел – начинка патрона, явно нарезанная из каких-то гвоздей для большего урона и болезненности, порвала одежды и увязла в теле Кархоннена, столкнув его со стула и опрокинув навзничь; в ушах зазвенело. Силясь сделать вдох, Павел увидел, как к нему подбегают двое слуг Владислава и почувствовал, как берут его под руки, волоча по усыпанному стеклом полу. — Прекрасный выстрел, Юрий, — одобрительно отметил Владислав, пока его племянника укладывали в только что освобожденную капсулу. Доктор Анто, тем временем, натягивал на руки новые белые перчатки. — Не волнуйся, Павел, господин Анто – профессионал, как ты успел убедиться, и легко справиться с оказанием первой помощи генерал-губернатору, который чуть не погиб во время взрыва в шахте под Бахрейном. Конечно, необходимого оборудования, чтобы извлечь все куски металла из тебя под рукой у нас не было: колонисты внезапно решили взять власть в свои руки, может быть, даже они сами устроили этот теракт, поэтому тебя пришлось срочно госпитализировать на орбиту и перевезти к Земле, где тебе произведут необходимую операцию. По счастливому стечению обстоятельств, мое быстроходное судно как раз находилось на орбите Марса. Тебе повезло, дорогой племянник. Генерал-губернатор, чувствуя, как по его телу растекается наркоз, с ненавистным взглядом смотрел на Владислава, потирающего ладони. — Это не предательство, Павел, нисколько, — покачал головой князь. — Даже не пытайся себя в этом убедить. Обдумывая выгодные варианты договоренности, которую Дом Фаркас заключил с «некими представителями транспортной компании», они собираются не допустить ни малейших ограничений со стороны тебя, Кархоннена, как их конкурента. Поэтому они продавали оружие и боеприпасы твоим обожаемым магрибам, чтобы те, ведомые Надждом Камалем, устроили тут восстание – а они, благородные Фаркасы, стремительно прибыли и подавили его. Если бы я рассказал тебе это сразу, — печальным тоном проговорил Владислав, — ты бы никогда не оставил колонию, предпочитая дурную юношескую смерть в битве. Мне пришлось изрядно подумать, чтобы сохранить твою честь и сохранить твою жизнь – надеюсь, на Земле ты это оценишь. Внезапно капсула пришла в движение, мягко поехав за Владиславом, пока хирург, не отвлекаясь от работы, двигался вместе с ней – стоял на специальной платформе. Коридор почему-то был покрыт мраком, и Павел уже подумал, что ослеп, как вдруг услышал визг сирены и мерцание красных ламп. Издалека, откуда-то из недр, доносились крики, гвалт и стрельба. — Если тебе интересно, — произнес Владислав, неторопливо шагая вперед, — то, когда Дом Фаркас получит Бахрейн в качестве своей новой колонии на Марсе, они сильно удивятся тому, как быстро правительство Земли, которому они, как и ты, подчиняются напрямую, примет новый закон о пошлинах в марсианской торговле. Удар от этого поразительного стечения обстоятельств, пожалуй, усугубится еще больше, когда они узнают о том, что я купил транспортную компанию, с которой заключен их договор. Ресурсы с Марса настолько упадут в цене, что Дом Фаркас будет буквально работать за еду, — он улыбнулся. — Честная сделка.   Озабоченно поглядев на консоль, Владислав потер ладони, не понимая, что, в принципе, только что произошло. Ни успеха, ни неудачи констатировать было невозможно – по крайней мере, так показалось самому князю. Но в этом нужно было убедиться окончательно. Поэтому, покинув комнату он вышел в коридор и... остановился, решая, куда лучше зайти. Если миссия обернулась успехом, то следует зайти к Моргану – но в успехе он был совершенно не уверен. Если неудачей, то сейчас, скорее всего, Джеймса прижигают металлическими концами электродубинок за столь самоотверженную наглость. Решив, что лучший риск – это риск, который можно избежать, Владислав подошел к двери Лиры: хотя и было сомнительно, что она уверенно ответит ему, постигла ли их неудача, попытаться стоило. Если же она ответит «я не знаю», останется только идти к Моргану. Закусив губу и обдумывая это, князь несколько раз ударил в дверь.

...Когда его, специалиста по тяжелому вооружению Охрима Шляхто, потащили с прогибающегося под его тушей стола другие солдаты, он в красках орал, как выпучившие глаза еретики гнались за перестрелявшими его товарищей бойцами "Химеры", оставляя за боевой машиной кровавую «красную дорожку» из собственных внутренностей с каждым успешным попаданием гвардейцев. Меж его зубов была зажата мятая палочка лхо, которую тот только успел зажечь и с помощью которой, выдыхая густой дым на кружки, описывал пылающие грузовики хаоситов; в правой руке же была уже допитая бутылка, заменившей, благодаря ловкости кого-то из боевых товарищей, ту самую фраг-гранату, явно напрягавшую всех сидящих в баре тем, что она была явно не учебной и что пьяный Охрим без намека на осторожность размахивал ей перед их носом. Несмотря на то, что атаман Дикополья от количества выпитого явно должен был давно распластаться на заплеванном полу и мирно похрапывать в луже пролитого амасека, сопротивлялся окончанию театрального дебюта в «Раскаленном Ядре» он столь же упорно, как если бы боролся до последней капли крови, окруженный наступающими волнами еретиков, в надежде продать свою жизнь и свой атаманский чуб подороже; все же, совместными усилиями солдат и не без помощи другого гвардейца из стана Дикопольска, которого Шляхто упорно пытался ухватить за пышные усы, он был стянут со своей «сцены» и усажен на стул, получив парочку добрых тумаков по захмелевшей от алкоголя голове. Пока Урзацки плевал на ногу Охрима, чтобы сапог легче налезал на неё по скользкой поверхности, гвардеец Шляхто размахивал руками, отвешивая затрещины неблагодарным слушателям и затягиваясь бычком лхо, выпуская дым похлеще трубы из мира-кузницы, что вгрызлась своими шахтами глубоко в земную твердь и вытягивающих все соки из умирающей литосферы, перерабатывая их в черный плотный дым – в оседающий среди фабрик ядовитый смог, разгоняемый бредущими по улицам изломанными телами сервиторов; как и положено пьяному казаку, залихватски отплясывающему под общий довольный гвалт еще минуту назад, он требовал больше амасека, новую пачку лхо и не менее увлекательного продолжения. Может быть, все солдаты, сидящие в баре, требовали того же самого; однако мир вечной войны поспешил им напомнить о том, что он реален не только за пределами бара, послав шаркающего тяжелой поступью в своих кожаных сапогах человека, который делал поле боя дорогой только в одну сторону – на фронт.   От появления комиссара, степенно прошедшего по бару за один из столов, у Охрима встали дыбом волосы, а по лицу пробежалось выражение неистового страха; алкоголь же начал, чуть не шипя, испаряться из гвардейца, по ощущениям – вместе с бурлящей кровью, напитывая полевую униформу литрами пота. Дрожащими от волнения пальцами Шляхто стремительно вытащил изо рта бычок и смял его, а дым, который в этот момент оставался в нем, и вовсе проглотил; из глаз едко заструились слезы, но гвардеец не мог позволить себе даже нормально дышать в присутствии офицера из Схола Прогениум, боясь навлечь на себя Его гнев. Охрим вообще был крайне богобоязненным, и большинство тех, кто представлял волю Императора и не был обычным полковым мясом, для него воспринимались, как сошедшие с варпа карающие длани Золотого Трона, которые видят гвардейцев насквозь.    Сейчас, если посмотреть на Охрима – даже без взгляда насквозь, – явно было очевидно, что с ним что-то не так. Поэтому, пока гвардейцы в гробовой тишине сидели вместе с комиссаром Краузе, он предпочитал сидеть и совершенно не отсвечивать. Когда же Шляхто заметил, что Хейн отвлекся, а солдаты, переведя дух, продолжили беседы, он осторожно поднялся на своих ватных ногах и тихо, медленно и максимально осторожно, будто бы часть интерьера бара, начал двигаться в сторону выхода.

Короткий кивок головы сотряс ярмом висящие вокруг шеи подбородки, глаза цепким внимательным взглядом впились в написанный рукой Моргана текст, неровный от непривычки инженера к столь архаичному способу сохранения информации. Пожелтевшая бумага, которую князь Владислав вырвал из обнаруженного в своей каюте ежедневника, выполняющего роль элемента декора в их камерах – что-то вроде страз и бусинок на холодных браслетах наручников, – теперь пополнилась теми необходимыми строчками, которые могли привести простой, но от того не менее хитроумный и даже отчасти коварный план Кархоннена к исполнению на практике; осторожно подхватив лист кончиками своих толстых пальцев из рук Джеймса, князь несколько раз внимательно прочитал написанный инженером текст. «Стихи» эти он старался держать так, чтобы на них не падал свет: это было мерой предосторожности от камер наблюдения, как и то, что бумага была предварительно смята – если кому-то захочется оценить совместное творчество капитана и инженера «Зари Посейдона», то из-за крайне плохой картинки с мониторов ему останется лишь расстроенно вздохнуть и продолжить искать что-то более интересное.   — У вас чудесная фантазия, мистер Морган, — тихо произнес Владислав, отрываясь от текста и поднимая тяжелый взгляд на Джеймса. — И острый ум. Даже если мисс Белаква не оценит этого моего душевного порыва, то я ваше дополнение явно оцениваю по достоинству. Будем надеяться, что наш с вами дуэт вызовет в душе у цели моего купидона необходимый резонанс и раскроет все тайны, сокрытые за её, эх, — он позволил губам дрогнуть в улыбке, а в глазах вновь полыхнули жарящиеся в огне черти, — за её, кажется, холодным металлическим телом, открывая мир, которого никто из нас и не думал увидеть. Спасибо, — князь снова коротко кивнул, убрал страницу в карман и твердым, решительным шагом вышел в коридор.   Теперь предстояла следующая часть плана, под нежной кожи романтики которого, в стеклянных венах выверенной схемы, сочилась густая холодная кровь сухого расчета и ледяной ярости. Продвигаясь по коридору и чувствуя на себе взгляд сквозь подсвеченные стекла угловатых сегментных масок, обезличивающих выдрессированную Мариком специальную охрану "для важных гостей" до состояния взрывоопасных кукол, сейчас напоминающих безобидные фикусы, но в случае даже намека готовых обезвредить любого из членов экипажа «Зари» бодрящими зарядами электричества, Владислав медленно, продолжая наигрывать нерешительность и подавленность, приближался к двери в каюту Лиры Белаква. Он старательно продумывал, как следует себя вести и что следует сказать, чтобы эколог поняла все с первых фраз: если с Морганом, чья отстраненность от людей была обусловлена чертами характера, присущими нелюдимым профессионалам узкой технической специализации, предпочитавших иметь в друзьях кактус в горшочке, то с Белаква, скрытной и несколько высокомерной, имеющей наклонности решать все за других людей и тянущей вожжи, если они упали в её тонкие руки, была сродни запертого сундука, содержимое которого в попытке поднять тяжелую крышку всегда оказывалось непредсказуемым.   Наконец он встал перед входом в каюту, замявшись и потирая руки. До его импровизированного объекта вожделения Владислава сейчас отделяла лишь тонкая перегородка двери.    — Мисс Белаква, — Кархоннен негромко постучал, затем прокашлялся. — Это Владислав, откройте. Мне, э-э, надо вам кое-что сказать, — слишком сухо! Звучит так, будто он против своей воли пришел вымаливать у своего босса прощение, раздраженно подумал князь. Чуть подумав, он кротко добавил: — Это важно для меня.   Дверь отворилась. Не на распашку – просто открылась небольшая щель, через которую на Кархоннена заспанным взором смотрела явно удивленная визиту мисс Белаква. Кажется, он своим стуком вытащил её из кровати, похищая минуты сладкого сна в объятьях Морфея, которые дарила перина мягкой постели; с одной стороны, это было настоящим преступлением, а с другой – еще не вернувшаяся "с той стороны" Лира могла здорово помочь тем, что не станет вдаваться в детали вопросами, сначала старательно обрабатывая полученную информацию. Стоило только как-то её разбудить, чтобы она смогла ознакомиться с планом и не проспала его выполнение.   — Лира, — мягко проговорил Кархоннен и, виновато улыбнувшись, взял её за руку, накрыв сверху своей ладонью. — Мне нужно так много вам сказать и объяснить, однако я впервые не нахожу в себе сил для разговора. У меня будто ком в горле, когда я хочу описать вам то свое ужасное, терзающее меня состояние, хотя и на лоскуты мою душу рвут когти самых прекрасных человеческих чувств. Не в силах терпеть эти мучения, хоть и сладки, как неведомая мне патока ваших губ, я... Я нашел способ рассказать о них и облегчить свою ношу.   Взять её руку – в качестве нарушения личного пространства, которое тут же будоражит все человеческое состояние, заставляя его пытаться вернуть отобранную свободу, этот способ был наиболее эффективным и подходящим под ситуацию. Продолжая растягивать на лице грустную улыбку, Кархоннен освободил тонкую ладонь мисс Белаква из-под своих тяжелых, хоть и мягких рук, и вытащил из кармана мятый лист бумаги.   — Вот он, мой способ, — промолвил он, отдавая страницу экологу его субмарины. — Прочитайте, прошу, внимательно прочитайте и не корите мой язык. Если ваше сердце открыто к подобным признаниям, то вы поймете, что нужно делать. А теперь, — князь сделал шаг назад, пряча руки за спиной, — мне надо удалиться в свои покои. Спокойного сна, госпожа Белаква.   Время тянулось, словно наполнилось сахаром и загустело. Кархоннен, поглядев на голубоватую голограмму часов, паривших над маленьким круглым излучающим проектором, отложил книгу на край кровати и тяжело поднялся, подходя к консоли.    Он совершенно не знал, что собирается сделать, однако в голове его, как и всегда в подобных ситуациях, вертелась одна старая, стертая годами, но не потерявшая своего блеска фраза: «Если хочешь жить так, как никогда не жил, значит делай то, чего никогда не делал» – и князь, переведя дух, включил консоль, чтобы последовать совету этого призрака времен.

По совету Кайры, открывай "Дом Гиен". А в нем, как ВолЧатик в ДВ – чат "Болталки".   Какой же криндж, господи иисусе

Увидев, что инженер «Зари Посейдона» занимает то место, которое ему лично определил в качестве узилища первого класса Марик Иштар, и занимается крайне полезным делом, требующим недюжинного сосредоточения на деталях – разглядыванием потолка, – князь Владислав всё же решился прервать созерцание Моргана и вошел внутрь, пухлой ладонью придерживая ручку и тихо закрывая за собой дверь. Рыжий, тучный Кархоннен с натянутой на лицо улыбкой оглядел убранство номера, которое, впрочем, не отличалось от интерьера в комнате, предоставленной самому капитану, сделал несколько осторожных шагов, будто не желая нарушать того слияния с каютой, которого пытался достичь патлатый парень, сидя в кресле; затем, когда Морган уже обернулся на вошедшего внутрь князя, он выпрямился, сложил руки на выпирающем животе и степенно прошел вперед, сохраняя всю ту же идиотскую ухмылку. Он не был похож на себя, на себя привычного – интригана с горящими от дьявольских искр глазами, жесткого и жестокого, умеющего натягивать на себя ту роль, которая была ему выгодна, и тянуть ту нить, которая была ему нужна; сейчас он выглядел, словно мягкий, стеснительный мужчина, прячущий себя за глупым выражением лица и сгорающий от любопытства. — Ты, ты здесь, — проговорил он, будто бы виновато глядя на Джеймса. — Извини, я не хотел тебя отвлекать, но мне нужен кто-то, кто сможет меня понять и выслушать. Выбирать мне здесь, увы, особо не из кого, — Владислав поджал губы и скрестил пальцы потных ладоней, явно с трудом подбирая слова. — Да уж, никогда не думал, что мне придется делиться своими переживаниями и волнениями... Тем более с человеком, которого я практически совершенно не знаю, — с горечью в голосе произнес Кархоннен, расцепив руки и прошагав мимо Моргана, с ощутимой неловкостью переступая с ноги на ногу. Князь опустил голову и с сопением выдохнул через широкие ноздри, будто собираясь с силами сказать что-то. Говорить ему было тяжело, а выглядел он, будто обиженный слон с поникшими ушами и грустно, безвольно повиснувшим хоботом; Владислав, должно быть, и сам понимал, как глупо он сейчас выглядел, однако не сказать то, что терзало его душу, было выше его сил. Сейчас Кархоннен стоял спиной к сидящему за ним Моргану, не в силах повернуться и посмотреть на него – судя по всему, разговор, который он хотел завести и для которого собирался с мыслями, в его жизни должен был состояться впервые, и сейчас для него действительно было важно, чтобы его просто, по-человечески выслушали. Глубоко вдохнув и запрокинув голову, он тоже уставился в потолок, рассматривая в нем нечто свое, открытое и доступное только ему одному. — Джеймс, я хотел поговорить о мисс Белаква, — выпалил Владислав, не оборачиваясь. Проговорив это, он замолк, будто раздумывая, стоит ли вообще продолжать беседу: наконец, после паузы, он вновь набрал в грудь воздух и снова заговорил: — Я ведь, знаешь ли, не тешу себя иллюзиями насчет своей внешности, да и насчет многого другого относительно себя, больше предпочитая нежную, утешающую душу негу самообмана – довольно сложно признаться себе, что ты и твой облик являются результатом слабой воли, или даже порочности, я не вполне уверен, — князь замялся, подбирая слова. — Обычно я оправдывал себя тем, что вырос в разнузданности, а потому привык потакать собственным прихотям. Всегда, знаешь ли, просто переложить свою вину на других людей – семью или общество, упрекать всех вокруг в нравственном падении и поощрении того образа жизни, который ведешь. За то, что привык свои слабости самому себе с напускной уверенностью называть своими достоинствами, чтобы не начинать бороться с тем, что тебя удовлетворяет и убивает одновременно... Особенно когда ты считаешь себя выше других по праву силы, власти, богатства или чего-то еще, это не так важно. Как лабиринт, в который ты завел себя сам, не можешь выбраться и придумываешь сотню оправданий того, чтобы в нем оставаться, лишь бы не искать выход, — он печально усмехнулся. — Вот видишь, даже сейчас я пытаюсь уйти от того, ради чего пришел, пускаясь в рассуждения о природе собственного бытия. Я хочу лишь сказать, — Владислав закинул руки за голову и скрепил, будто поддерживая её, — что раньше мне казалось, что мое сердце, моя душа – что все это давно умерло. Утонуло в пороках. И я был рад этому, это вроде ставило меня куда выше чувствующих, эмоциональных, любящих людей. Потакая своим желаниям еще больше отдалиться от людей и растрачивая на себя баснословные суммы, я отвлекал свое внимание. Раньше я не понимал этого, а сейчас... Сейчас я вижу это ясно, как день. Он умолк, затем повернулся к Моргану и тяжело посмотрел на него. На нем не было лица, и появлялось ощущение, будто этот мастодонт вот-вот пустит скупую слезу по висящей щеке. — Так вот, — вновь заговорил он. — Мисс Белаква. Мне кажется, она... Я не знаю, но... Сейчас, когда шоры из налета былого величия спали с моих глаз, а позолота, в которую я окрашивал себя, потрескалась, я начал лучше понимать себя, и Белаква, она... Она та единственная услада, от которой я теперь хочу зависеть. Власть, деньги, влияние, авторитет – все это разлетается, как пыль, по мановению перста судьбы, сейчас я понимаю это. Все мои действия и потуги были тщетны, жизнь наконец указала мне на это, и я прозрел. Я вижу теперь другие ценности, это так сложно объяснить, — язык его словно заплетался, а щеки наливались краснотой. — Я не могу признаться ей, потому что ненавижу себя за тот образ жизни, на который убил отпущенное мне время, и теперь жизнь моими вспыхнувшими чувствами заставляет меня платить по счетам. Это... ужасно, поверь мне. О, но и прекрасно, разумеется, — на лице у него вновь появилась горькая, преисполненная сожалением улыбка. — В общем, я не смогу ей прямо сказать. Но я написал ей... Я написал ей стихи, Морган, — его пальцы била легкая дрожь, пока он вытаскивал небольшой лист бумаги из-за пазухи своего халата. Владислав подошел ближе и протянул их Джеймсу. — Хочу, чтобы ты взглянул. Очень мелким почерком, будто князь старательно выводил буквы под лупой, на смятом листке было написано следующее: «Я уверен, что нас прослушивают. Не подавай виду, подыграй мне. Нам нужно узнать как можно больше об "Эдеме", "Наследии" и своей роли в проекте, чтобы мы могли правильно этим воспользоваться. Напиши, можно ли это сделать через консоли в наших каютах и как сделать это. Если возможно – напиши алгоритм, которым я воспользуюсь для входа со своей консоли. В таком случае, тебе придется тоже войти в сеть станции и взломать что-нибудь, отвлечь внимание персонала компьютерной безопасности, пока я проделаю похищение. Думаю, если они догадаются, то побегут к тебе первым делом, так что ты выиграешь нам время.» — Я, знаешь, совсем не стихоплет, — дрожащим голосом протянул Кархоннен, а затем проговорил с нотками настойчивости: — Но я уверен, что ты сможешь дописать мне пару-тройку строк, чтобы стих получился достойным её красоты и стана.

В соответствии с уставом, в личном инвентаре каждого имперского гвардейца, несущего свет Бога-Императора в далекие миры через сжигающий всё к чертовой матери залп лазганов и треск выбрасываемого огнеметами пламени, есть три вещи: своя жалкая жизнь, своя почетная смерть за Бога-Императора и ратные подвиги, с разной степенью п... преувеличений о них при рассказе. И если первое и второе обычно не стоят на службе и гильзы от болтера, заряд которого засадит тебе в лоб облаченный в черную кожаную шинель поверх расшитого наградами кителя имперский комиссар твоего полка, то вот истории о том, как ты разорвал грибомордому анальное кольцо прямым попаданием из автопушки или забил саперной лопаткой космодесантника-хаосита не только имели цену, но еще и передавались из уст в уста в качестве чуть ли не внутригвардейской валюты. Каждому солдату было, что рассказать, если он провел хотя бы неделю на службе, но и это, разумеется, градировалось от полка к полку: например, кадианскому гвардейцу, чтобы получить ящик-другой выпивки в награду от боевых товарищей с других планет, хватало скромно, буднично описать, как он провел, например, первую половину дня в среду, даже если он поскупится на подробности. Конечно, для такого дела, по обыкновенной традиции Имперской Гвардии, требовался «разгон»: литр-другой амасека, пара палочек лхо, потом еще парочка – чтобы рассказчик мог пафосно выкуривать её, выпуская колечки дыма над собой и выдерживая паузы, пока остальные гвардейцы, притихнув, ловили каждое его слово, – ну и остальное, в зависимости от снабжения и ушлости отдельных солдат в поиске и хранении этого самого "остального" от зорких комиссарских глаз. Истории эти были либо ярким приключением, либо тяжелым испытанием, либо попросту идиотской ситуацией, но это было не главное: главное для истории, которую рассказывает гвардеец, было то, чтобы она была интересной. Конечно, от людей, которые получают контузию на каждом втором задании, не стоит ждать эпической поэмы в стихах, однако некоторые умудрялись подать даже самую простую историю столь хорошо, что все вокруг замирали с открытыми ртами. Так вот – специалист по тяжелому вооружению Охрим Шляхто, имперский гвардеец штирландского полка, определенно таким самородком отродясь не был. В его маленьком селе было не до обучению ораторскому мастерству, да и само слово "оратор" воспринималось только в качестве описания необычной для любовных игр позы невесты во время брачной ночи; тем более, что, чтобы завоевать уважение и привлечь к себе интерес, там требовалось только раздать хороших затрещин длинным деревянным дрыном каждому первому встречному-поперечному в качестве профилактики. В Диком Поле вообще все было явно проще, чем в больших мирах, открывшихся ему с вступлением в ряды Гвардии: «Вступай в Имперскую Гвардию!», говорили они. «Путешествуй по новым мирам, встречай множество интересных людей и существ... и убивай их», добавляли они, безликие герои с плакатов на стенах вербовочных центров. И ведь ни в чем, падла, не обманули. Однако в Диком Поле явно не было того, чего в этих дивных новых мирах водилось аж с избытком. Там, в станице, на свадьбах, похоронах, по пятницам и в остальные дни недели приходилось лакать не приличное пойло, а сраный кислый вонючий кумыс, добываемый из вымени гроксов при дойке. Вкус был такой, что пить это, если не закусывать засохшим говном того же грокса, вообще следовало бы только перед нападением камбрианских гриборожих, чтобы одним запахом изо рта сеять в их рядах смятение, панику и скоропостижную смерть от удушья. Поговаривали, что именно из-за этого кумыса станица Дикопольска и держалась обособленно от прочих поселений Пограничья – точнее, прочие поселения Пограничья старались держаться от станицы подальше, а проходящие мимо путники – обходить за добрую версту хоть через колонну орочьих вартракков, лишь бы не попасть под отпившего эту отраву дикопольского казака. Именно поэтому, потирая свои густые усы и сидя в кругу полковых товарищей под крышей "Раскаленного ядра", Охрим в поистине цистерновских количествах глушил из жестяного стакана амасек, добытый один Бог-Император знает откуда. И, если выпивший гвардеец – страшная необузданная сила, то выпивший гвардеец из девяносто второго механизированного полка с планеты Штирланд, набранный из черт знает какой глубинки и до этого пивший жидкость, которой можно было отбеливать тряпье – сила, рядом с которой Око Ужаса сжимается в страхе... - Подсаживайтесь к нам, расскажите про свой сегодняшний заезд, а мы вам за это плеснем чего. В лагере такая скука, что вам с вашим крушением разве что позавидовать можно, - со всех стороны послышались смешки. ...особенно тогда, когда его просят за еще большее количество дармового пойла о чем-то рассказать.   Десять минут спустя, когда Охрим решительно встал и решительно пошел к столу сержанта второго взвода, не обращая внимание ни на ватные ноги, ни на преграды вроде стульев, столов, гвардейцев и самой силы притяжения планеты, под действием которого Шляхто, повторяющий отработанное в учебке зигзагообразное маневрирование под шквальным огнем, должен был распластаться на полу, бар выглядел, мягко говоря, иначе. Во-первых, с легкой руки и явно тяжелой головы специалиста были сдвинуты несколько столов, на которых различные предметы – отобранные у прочих гвардейцев жестяные кружки с недопитым содержимым, пустые бутылки, воткнутые в деревянные столешницы вилки и ножи, пара фраг-гранат и даже зубная щетка, отобранная у Балды ввиду практической ненадобности и важности для сюжета, – изображали объекты на поле боя, как они сохранились в голове пьяного в задницу атамана. Сама "Химера" им была изображена в виде стянутого с ноги сапога, в который осатаневшие от вони молодые гвардейцы затолкали свои полотенца, чтобы забить эту нурглианскую нору. Сам же Охрим, босой на одну ногу, скакал по столу похлеще, чем на акробатических игрищах родного Штирланда, то и дело раздавая пощечины своим чубом тому или иному гвардейцу. И, как у настоящего казака, это у него получалось изумительно хорошо – не считая пары разбитых бутылок, сломанного стула и гвардейца, которого уже утащили в медпункт. — ...Вопщем, берет значица эта срань в руку флак-гранату, — протарахтел Шляхто, для большей наглядности подхватив одну из них со стола ногой, зажав между пальцами чеку и, удерживаясь на второй ноге, приподняв за нее снаряд, чтобы затем взять его в кулак. — И такой вопит, сука, как недорезанный грокс, мол "Ну всё, хвардота, щас тебя на бутылку усадим по самое донышко!" Ну я типа такой поворачиваюсь в башне с болтером, хляжу на него и такой: "Ты там охаосел что ли, сука?! Ты кто", говорю, "в-попу-раз или еретик?!" А тот, значица, вообще в дупло уже, весь дерьмом разорванных товарищей обмазывается, прям как темные эльдары, орет – дай боже! Гранатой своей размахивает и так, — рука со снарядом описала дугу, — и эдак, — обратную дугу: граната чуть не выскользнула и не прилетела в лицо одного из гвардейцев, наблюдающих представление. — Я ему ору: "ДА ТЫ НЕ ЛЕЗЬ СЮДА, ДЕБИЛ КХОРНИЙСКИЙ, МЫ Ж ТЕБЯ СОЖРЕМ", а он всё, как в гвардейский капкан задницей сел, ниче не слышит и бежит на меня, как под озверином. А спереди, вы прикиньте, хлопцы, — Охрим наклонился, зашатался, схватился за вилку в качестве опоры, шататься перестал и с силой выдернул её из столешницы, чтобы вновь воткнуть, но уже прямо перед сапогом, — еще один лезет, весь такой, будто на него с небес «WAAAGH!!» упал. Я смотрю, думаю "Ну все, ща будет мне в две дыры за первый новогодний", — гвардеец наклонился снова, подобрал бутылку и начал шумно лакать из нее, опустошая досуха. Затем он кое-как поставил её, нетрезвым шагом подошел к ботинку. — А ТУТ НАША ХИМЕРА КА-А-А-А-АК РВАНЕТ! — тут Шляхто со всей дури вмазал по сапогу ногой, сбивая вилку и отправляя свою импровизированную модель "машины" вперед. — Того, что спереди лез, насадили на обломки от грузовика, как эльдарскую шлюху на болтер, а второй слетел с "Химеры" к херам, как – ик! – хвардота на халявное лхо, и тут он как рванет! В общем, только его и видели! В общем, в баре творился настоящий, не премини Бог-Император комиссару это услышать, чисто казацко-гвардейский х а о с из театра одного актера.

...Уплетая блюдо, состоящее из прожаренного бифштекса с дольками ананасов, на которое расщедрился Марик Иштар, отдав распоряжение поварам на "удовлетворение гастрономических предпочтений" группы офицеров с «Зари Посейдона», Владислав Кархоннен старательно рассуждал о том, что все обернулось не настолько плохо, насколько могло. Нет, разумеется, в тот момент, когда глава «Инициативы Эдем» показал свое истинное лицо – лицо столь же алчного и требовательного человека, вцепившегося в свою власть бульдожьей хваткой и не стремящегося хоть немного её разжать, которым во многом был и сам Кархоннен, – у возмущенного Владислава не было слов: подскочив, когда дверь открылась и под купол вошли здоровяки в навороченной сегментатной наноброне, он так и остался стоять с лицом, сокрытым под неистовствующей бурей негодования. Иштар, процедив что-то о вирусе "Аутофаг", который гарантировал искинту субмарины состояние сродни лоботомии на коротком поводке, приказал вывести Кархоннена, Белаква и Моргана из-под купола. Владислав не тешил себя иллюзиями: они снова оказались в плену, хоть и на этот раз клетка причудливо переливалась оттенками золота. Надавив на Марика, князь собирался получить гораздо больше, чем сочное мясо, однако теперь, продумывая следующий ход, Кархоннену оставалось довольствоваться только им; руководитель "Инициативы" вел свою игру, и у него фактических козырей оказывалось на руках больше, чем у капитана "Зари". Однако столь дерзкие и ничего не стоящие им – князю, экологу и инженеру – уколы Марика Иштара привели к тому, что тот в злобе вскрылся, демонстрируя за столом свой расклад и разбрасываясь картами, которые могли дать преимущество. «Интересно,» — думал Кархоннен, доедая стейк и утирая покрытые жиром пухлые губы салфеткой, — «не думает ли теперь этот властный идиот, что мы действительно согласимся работать на него? Он сохранил нам жизнь и не бросил в карцер – значит, ценность для него мы представляем. Что же, теперь для нас главное выяснить её в полной мере.» Уже лежа в кровати каюты, князь продумывал план действий. На месте мисс Белаква князь Владислав приложил бы все усилия по соблазнению Иштара – если, конечно, он вообще интересуется девушками. Оставив размышления об этом плане – да, Белаква вряд ли его оценит, но это подчеркнет черты её характера и лишний раз докажет, насколько далеко она готова пойти ради достижения целей, что, в свою очередь, поможет Кархоннену сложить о ней куда более полное представление, – он поднялся, вышел в длинный коридор и, чувствуя на себе внимательные глаза каждого из охранников, прошел к каюте Джеймса Моргана. — Морган, — пробасил он, бесцеремонно открывая дверь и входя внутрь. — У меня есть к тебе дело.

Затянувшаяся процедура рапорта взводному лейтенанту, к которой они приступили сразу по прибытию мотострелкового подразделения в расположение лагеря, новой бюрократической петлей упала на шею специалиста по тяжелому вооружению, привычно натирая её до кровавых подтёков: из головы еще не выветрились разорванные в клочья хаоситские отродья, взрывающиеся жидким дерьмом с каждым удачным выстрелом очереди из тяжелого болтера "Химеры", а их будто снова заставляют пережить высадку – в деталях, со всеми смачными подробностями творящегося в пылу битвы сумасшествия. Гвардеец Охрим стоял смирно, поодаль от периодически сбивающегося в своем докладе сержанта, иногда опускающего какие-то детали, а иногда и выдумывающего свои, не менее идиотские, чем те, что происходили на самом деле; пока Флавий Аэций в своей привычной манере наполнял рапорт новым сюжетом, будто поверженный в ересь художник-слаанешит с кисточкой, палитрой красок и пикт-картиной Бога-Императора в качестве основы для своего непотребного изображения, Охрим Шляхто старался незаметно скрутить двумя пальцами косяк лхо, не рассыпав все драгоценное содержимое. Конечно, это можно – и нужно – было делать позже, когда испепеляющий взгляд Тирона О'Коннора не сможет превратить его, солдата из четвертой роты штирландского полка Имперской Гвардии, в дымящуюся расплавленную кучу, вместе с драгоценной самокруткой; однако солдату, как и множеству других ветеранов этой перемалывающей всё твое естество мясорубки, оставляющей человеку лишь болезненную смерть во славу Императора и Империума, поломанную судьбу и поношенный комплект униформы гвардейца, который будет тебе либо мал, либо велик... Такому солдату, в усталом взгляде которого осталось лишь железо, в скрытой под мешковатой униформой осанке – пласталь, а вместо бледной, изрезанной следами войны кожи – застывший свинец; такому солдату, который видит развороченные внутренности врагов и товарищей в одной, перемешанной гусеницами танков каше, который стирает с лица налипшую кровь, разбросанную очередным кхорнийским психопатом-смертником в самоубийственной атаке, который умеет только превращать противника в цель, а цель – в окровавленное обугленное ничто; такому солдату, который уже настолько пресытился точеными чертами лика Войны, которая кривыми физиономиями источала с лиц своих умирающих кукол только а г о н и ю, с т р а д а н и е и с о ж а л е н и е, что перестал чувствовать привкус железа во рту – для такого солдата настоящим адреналином была не новая схватка с врагом, а нависший над его бренным телом шанс дисциплинарного наказания со стороны собственного командования. Когда сержант Флавий договорил свои последние слова, лейтенант взвода, чуть покумекав для вида, наконец внепротокольным языком выразил удовлетворение действиями солдат, попавших в нестандартную – или стандартную? Здесь Охрим Шляхто однозначно ответить не мог, – для военных действий ситуацию и справившихся с угрозой, как подобает настоящему солдату Имперской Гвардии – О'Коннор прокомментировал это кратким «Не обосрались – и хорошо». Специалист ухмыльнулся, приладил растрепавшиеся на ветру длинные усы и пожал закованными в панцирные сегменты брони плечами, как бы говоря, что да, дерьмом здесь и не пахнет; на этой ноте они с лейтенантом и разошлись, отпущенные "на вольные хлеба" до следующего приказа. Предстояла лишь короткая ненавистная процедура медицинского осмотра, от которой было не отвертеться – самое то после хорошей драки, раздраженно думал атаман Дикополья, когда его, раздетого чуть ли не до подкожной брони, осматривали полевые врачи. Надеясь, что запаха его потного тела было достаточно, чтобы отбить у них всякий аппетит, Шляхто обрызгал себя водой, наспех обтерся тряпичным полотенцем и отправился по длинной улице среди холодных стен города-улья, запуская свои пальцы во внутренности покинутого гражданскими квартала. По-солдатски утрамбовав в желудок содержимое тарелки – что-то среднее между кашей и белковой жижей, – Охрим еще немного поскребся ложкой по жестяному дну, собирая остатки еды, затем передал столовый инвентарь обратно на полевую кухню и так, подкрепившись, отправился на склад, активно опустошаемый прочими солдатами Имперской Гвардии. Рядом, плетясь, тащился с двумя запасными обоймами к болтеру Балда Урзацки, оставляя за собой вереницу грязных земляных следов. Где он умудрился найти столько дерьма, чтобы в него вляпаться, Шляхто не знал, однако его это и не заботило: проходя мимо опустевших мегаблоков города, в квартирах которых уже вовсю хозяйничали наиболее ушлые гвардейцы, примеряя на себя роль мародеров, он вольным шагом добрался до квартирмейстра Джонса. — Какого хрена? — буркнул Джонс, угрюмо посмотрев на гвардейца. Шляхто облегченно вздохнул: если сразу не послал, значит есть шанс раздобыть чего-нибудь. — Гвардеец Охрима Шляхто, специалист по тяжелому вооружению мотострелкового подразделения четвертой роты полка Имперской Гвардии девяносто второго штирландского, полка механизированной пехоты "Клокочащие Единороги", — отчеканил Шляхто вызубренную наизусть, словно молитву Императору, фразу, открывавшую доступ на склад и, как подозревал Охрим, в сердце квартирмейстра. — Прибыл, э... — гвардеец посмотрел на бумаги, которые только что вынул из-за пазухи Балды, и продолжил, читая: — Прибыл получить треногу для тяжелого болтера, моток колючей проволоки и фильтры-затычки. Гвардеец замолчал, пробежав глазами текст, и протянул Джонсу бумагу. Тот, рассмотрев её, что-то проворчал, но всё же запросы удовлетворил: через несколько минут у Охрима была более-менее новая тренога и длинный, спутанный вокруг деревянного колышка моток "колючки". — Свободен, — квартирмейстр махнул рукой, вернувшись на свое место. Шляхто, не мешкая, подобрал снаряжение. — А фильтры? — протянул Охрима вопросительно, глядя на уже усевшегося Джонса. — Закончились. — Но в бумагах... — В бумагах – буквы, а на складе – вещи. Можешь вырезать себе кусочек, где написано про фильтры, если тебя так устроит, — пробормотал квартирмейстр, скрестив руки на груди. — И что мне, млять, — выпалил Шляхто, сжав кулаки, — комья земли в нос пихать, чтобы не подохнуть?! Джонс поднял голову и смерил гвардейца взглядом презрительного удивления. — Можешь задницу себе клеем залить, чтобы газа меньше выходило, — процедил квартирмейстр, сверкая глазами. — Тогда ядовитые испарения, из-за твоего внутреннего давления, в тебя не проникнут. А теперь, если у тебя всё, то вали отсюда, — мрачно закончил Джонс и вернулся к бумагам. Шляхто, постояв еще немного, буркнул что-то на своем дикопольском наречии, облизнул ладонь, приладил ей чуб и удалился прочь, решительно шагая в направлении бара.  

Слушай, че ты к Кайре пристал? Я вообще ей благодарен, что она не пришла, иначе бы мне места не хватило.

Потому что FCK U, Звездочет! Почему наш идол должен делать что-то для такого, как ты? Готов поспорить, ты еще и бомбишь, фуфлыжник.

Не могу не нервничать. Мы, фанаты, всегда переживаем, если наш кумир скатывается в фуфло :с

Проходи, РЗ, не задерживайся.

:haha: :haha: :haha:

Что такого в оформлении аватара так, как тебе хочется, лол? Какая "борьба с режимом", если тут и режима нет?

С чего вообще все взяли, что это плашка? xD Аватарки как аватарки.

От фуфла день станет твой светлеееей Хоть фуфло и не воспринят все спокооойно На аватар фуфло поставь скореееей И админ напишет "ты бомбишь прикольно" И тогда наверняка Трепись дальше, пойду я Даже Звездочет над этим прослезииится! Будет здесь гиений треш Староновогодний слэш От фуфла нам здесь не спрятаться, не скрыться...

Что забавно, если учесть, что сам оригинал тоже в своем роде пародия. *** Слово из пяти букв: Что-то модно – "фуфло"... Что-то вышло из моды – "гиены"... А что-то вечно – "пойду"...

Ну, что сказать... "Проходи, не задерживайся."(с) А я по этому поводу могу даже медальку раздать!

Что? Что ты попросил? Порыться во Флудилке, чтобы добавить достоверные факты определения бомбежа в будущее резюме? Может, мне еще опрос провести у людей? xD "Извините, а вам случайно не писал Рихард Зайдлер, что у вас бомбит, после какого-либо сообщения? Поставьте крестик в бланке, голосование анонимное, спасибо". И можешь свои "пожалуйста" мне не кидать. Можешь держать их у себя, глубоко в заднем кармане (в том самом, в котором Мордач импланты таскал, ага), потому что мы с тобой не друзья и даже не уважающие друг друга люди :3

Рихард, ты ТАК ЧАСТО говоришь людям о том, что они бомбят, что тебе уже впору устраиваться сомелье по бомбежу Так что это, ну... "Осталось только им стать)"(с)

Именно так, думал Владислав, следуя за руководителем "Инициативы Эдем" с таким напыщенным и самодовольным видом, словно всегда был близким коллегой Марика Иштара по той тяжелой ноше собирателя разбросанных камней, которую он для себя избрал – а то и человеком, от которого зависел успех всего его предприятия. Да, да, именно так и должно быть: крутящиеся внутри головы князя шестеренки должны были скрежетать на несколько шагов вперед, выстраивая замысловатые схемы из незамысловатых исходников, делая ход до того, как он будет сделан; затем, получая на руки расклад покерных голографических карт, следовало только вылепить из мускулов своего лица ту маску, которая разыграет партию даже без козырей в рукаве – главное ведь понимать, какой козырь здесь к месту. Тот, кто садился за стол с князем дома Кархоннен – пусть даже столь велика печальная вероятность, что из всей величественной длани кровавого грифона его семьи сохранился лишь её большой палец, – должен был либо выиграть, либо проиграть, либо сыграть в ничью: идея в том, что он сыграет так, как нужно князю. «Как ограбить грабителя?» — рассуждал Владислав Юзеф, пока его гравитационные двигатели пояса, принимая на себя часть той тяжкой ноши, что он несет, помогали величественно шагать вслед за Мариком. «Вы должны взять в руку то, чего он от вас желает – и, не отпуская эту вещь, положить свою руку ему в карман. Просто в своей гениальности, гениально в своей простоте,» — думал князь проходя меж грядок, засаженных зелеными ростками и уже вовсю буйствующей, совершенно живой зеленью, особо не разглядывая покрытые острыми листьями ветви кустарников и обильно опрыскиваемую удобрениями кору деревьев: он не представлял себе ценности в вещах, которые невозможно грамотно продать или использовать. Экологический кризис – это не глобальная катастрофа, о нет: это кладезь возможностей для любого, кто может смотреть сквозь опущенные на глаза заслонки стереотипов, для любого, кто давно стянул с головы розовые очки виртуальной реальности. Это не паханное поле активной рыночной деятельности для любого мало-мальски изворотливого ума, который теперь может тянуть из людей все соки по первому же поводу, не боясь ничего – ни законов, ни армий, ни людей. Если раньше этими страхами приходилось пользоваться, как инструментами, кропотливо добывая каждый драгоценный камень своей императорской короны, то теперь они просто исчезли: видимо, отпали за ненадобностью в этом чудесном мире светлого будущего. Кархоннен шел здесь, попав в то, что эти малодушные, не чувствующие собственных возможностей и потенциала люди называли "райскими кущами дня сегодняшнего", поразительными для сжатого тисками соленой водной глади простолюдина-обывателя, да и только. В своих идеалах "Эдем" был юродивым на фоне государств и организаций, объединенных лишь желанием поглотить больше свободного рынка свободных морских волн – но лишь потому, что не знал, в какую сторону стоит двигаться. Искусственные сады живых растений лишь утомляли Владислава, больше предпочитающего извечность и дороговизну холодных полезных ископаемых красоте и пользе полуметровой травы; так, должно быть, смотрел на заводчиков лошадей первый в мире автомобилист – со взглядом сожаления о бесконечно глупо растрачиваемом потенциале. Интересно, вдруг подумал князь, бросая быстрый взгляд на коллегу-офицера, – решение мисс Белаква являлось навязанным сверху, или же принадлежит ей в столь же бессмысленной инициативе по спасению мира? Поразительно, но за те три дня, что они пребывали на подлодке Дэвиона, они не обмолвились ни словом ни с Белаква, ни с Морганом, кроме рамок приличия вроде приветствий и пожеланий приятной трапезы во время случайных встреч. Во многом это объяснялось замкнутостью и эколога, и инженера "Зари Посейдона" – нечто вроде склонности характера к социопатии, в прошлые дни князь слушал аудиокнигу о подобном, – но и бег событий, застающий их врасплох, нельзя сбрасывать со счетов. Владиславу это не нравилось: как о людях, которых он в будущем, возможно, будет столь часто использовать в своих интригах против остального мира, он знал об этих двух офицерах субмарины крайне мало, и все сильнее в нем проявлялась тревога, что кто-то из них выкинет некий неожиданный и крайне неблагоприятный для исхода его дел финт. "В тихом омуте..." Наконец над их головами сомкнулся тяжелый прозрачный купол, пробуждая у Кархоннена крайне неприятные для него сравнения с ловушкой в виде капкана, вновь сомкнувшегося над его головой; несмотря на то, что все пока шло так, как планировал Владислав, это ощущение безвыходной западни при его-то габаритах являлось гнетущим, будто бы путающим мысли и карты. Лучше всего об этом расскажут крупные и величественные хищники, никогда не боявшиеся попасть в западню – и безжалостно истребленные двуногим всеядным существом куда более тщедушного телосложения. Все же справившись с этим и присев за стол вместе с руководителем "Эдема", князь Кархоннен с удовлетворением отметил фразу Марика о еде. В принципе, это была единственная волнующая его информация – остальными словами мистера Иштар стал бессвязный и неинтересный треп о том, как сложна их заветная миссия по спасению мира из ужасной экологической катастрофы и как к о л о с с а л ь н о важно для всего человечества восстановление полностью функционирующей биосферы искусственным путем, чем и занимается "Инициатива Эдем". Он рассказывал о формовщиках и огромной роли проекта "Наследие" в судьбе планирования и размещения райских кущ столь увлеченно, словно был новым Иисусом – только не плотником, а как минимум агрономом или ландшафтным дизайнером. А затем... - Капитан Кархоннен, полагаю, сейчас судьба субмарины в ваших руках. Это ваше судно, вам его и усмирять, - повернулся мужчина к гостю. Взгляд был спокойным - египтянин знал, что они смогут обезвредить "Зарю", однако после такого подлодка больше не смогла-бы функционировать нормально - а такой исход всё же был нежелателен. Сидя в кресле за столом, под стеклянным куполом, воздвигнутым только из исключительного самомнения, которое делало "Инициативу Эдем", по мнению её руководителей и членов, самыми достойными людьми из-за величественности их идеалов и самоотверженности их чудесной миссии, Владислав Кархоннен глядел на Марика Иштар взглядом своих паучьих глаз, через которых на него, этого нового мессию, смотрели уже танцующие в огненных языках черти. Выслушав руководителя "Эдема" с растянутой на все его отвратительно обрюзглое лицо добродушной улыбкой, капитан беснующейся "Зари Посейдона" хмыкнул в деловом жесте сложил руки на животе, скрестив пухлые пальцы ладоней. — Вы все сказали, мистер Иштар? Прекрасно, — мягким тоном поинтересовался и затем сверкнул зубами Владислав, откинувшись на кресле. — Теперь, пожалуй, поговорим и мы. Так сказать, уравновесим чашу весов. Пятерня пухлых пальцев поскребла огромный живот, спрятанный под халатом. Князь вновь сложил руки: голос его изменился на привычный – властный, гулкий бас человека, который не терпит пререканий. — Ваше предложение поработать на вас может представлять для нас интерес только в случае достижения определенных договоренностей, — заявил он, будто не слыша сотрясания купола над ним. — Так называемые "условия найма", мистер Иштар. Без них ваши речи о спасении мира и реализации проекта "Наследие" для нас равноценны, — князь сложил указательный и большой палец правой руки, образовав круг и продемонстрировав его Марику, — нулю. Вы хотите продать нам дырку от ободка унитаза, Марик, и я не думаю, что кто-либо из нас здесь согласен на это. Более того, вы сами сделали всё, чтобы подвести себя к этому моменту, который вполне могли избежать... Что ж, я уверен, у моих друзей есть свои пожелания к вашей персоне в качестве оплаты за эту работу, — Владислав поднялся с кресла: стоя он казался гораздо более внушительным и даже опасным. — Мои же будет очень простыми. Во-первых, официальная должность капитана подлодки от лица "Инициативы Эдем", собственный экипаж и личная подлодка, вроде того "Волнореза", на котором ваш много о себе думающий капитан Дэвион приволок нас сюда в качестве пленников, оставив остальной экипаж "Зари Посейдона" без командования и без объяснений. Еще и парализовав столь ценный искусственный интеллект подлодки ЭМИ-импульсом, что вообще могло привести к сбою в системе и потере бесценных данных. Идиот, — выпалил Владислав, крепко сжимая кулаки. — Думаю, что как минимум лишение его должности по некомпетентности будет достаточным наказанием, которое вы, как руководитель проекта по спасению мира, должны ему назначить, а если вы не собираетесь этого делать, то не волнуйтесь: это второе моё условие устройства на работу. Третьим будет предоставление всех необходимых технологий и научных достижений "Инициативы" для более выгодной реализации, чем рассаживанием грядок с помидорами. Четвертое условие – это средства и ресурсы. Хочу, чтобы любые необходимые мне средства и ресурсы были выделены по первому же запросу. Вы же видите, мне много не надо, — в этот момент Кархоннен с еще более отвратительной, чем обычно, ухмылкой на лице ударил по своему пузу, гулко хохотнув. — И последнее, пятое условие, мистер Иштар. Вы говорили, что нам сейчас принесут поесть. Так вот... — Кархоннен сел в кресло и, со скрежетом железных ножек по полу, придвинулся вплотную к столу. Откуда-то снизу послышались сдавленные крики о помощи, затем купол вновь содрогнулся. Князь же, не обращая внимания, вкрадчиво произнес: — Мне кажется, давно пора. Что же, он сделал свой ход, ход в стиле той семьи Кархоннен, династию которой он когда-то хотел видеть в Высшем Командовании Земли. Наглый и безапелляционный. Князь перевел взгляд на Моргана, затем на Белаква: интересно, что у Иштара задумают попросить они? Поддержат ли эту инициативу? Этот вопрос распалял интерес Владислава, словно у маленького ребенка, которому захотелось узнать, эффективно ли сверло по дереву для листа жести.

Потому что это не плашка, а фуфло, приделанное на аватарку. :laugh: Он может и свою сваять. А что, у Фолса разве тоже не фуфло, на аватарку прилепленное? ... Ой, точно, у него целая плашка, играющая свою несоизмеримую роль для всего раздела и форума! xD А мы-то думали сплагиатить его хитрый прием... Гиены, отбой, меняем аватарки! Его плашка – не бесполезное фуфло!

Имя нам — Легион. Крови нашей — Океан. Не отсупим, не сдадимся-нам приказ отдан. Мы не титаны и не герои. Каждый здесь простой солдат. Мы не умираем — мы отправляемся на перегруппировку в Ад. — (с) Кхорн знает кто, но, падла, жизненно Грубый палец с наполовину сколотым ногтем, на который был наспех налеплен покрытый засохшей грязью кусок пластыря, поскреб ощетинившуюся бороду – как раз там, где виднелись раздражающие взгляд красные точки уродливой сыпи. Борясь с задравшим зудом, усталый рослый гвардеец с длинным тонковолосым чубом и не менее длинными усами, свисавшими с обветренного лица нечесаными пучками, усиленно тер щеку; прикладываемых усилий вполне хватило, чтобы солдат кончиком указательного пальца стер с лица и превратил в небольшие продолговатые катышки слой давно засохших жира, земли и крови, смешавшихся в пылу прошедшей недавно военной кампании. — Тьфу, млять, — раздосадованно выпалил гвардеец, почувствовав, что его щеку словно укололи; карие глаза тут же посмотрели на подушечку пальца, явно попавшего во что-то влажное. Разглядывая жидкость, которая представляла собой пятно бело-желтого экссудата, чуть загустевшего в центре, он стиснул зубы и закатил глаза. — Опять гной. Опять гной, да еще и на лице. Похоже, это была какая-то зараза – все из-за этого едкого дыма и сраных мутантов, был уверен огорченный своим состоянием солдат, – но Охрим не спешил обращаться к грымзам из медицинской службы Департаменто Муниторум: говорят, последнего штирландца, который обратился за помощью к полевым хирургам, первым делом пытались утопить в ванне с горячей водой, намыливая и натирая щетками, а затем привязали к лежанке и ампутировали бедняге ногу по самое колено. Конечно, отрезать её было необходимо – гвардеец отличился умом, поймав ногой шрапнель и мужественно дождавшись, пока рана не превратится в заражение гангреной, – однако то, что перед операцией его отмыли, да еще и натирали сраными щетками, вызывало у специалисту по тяжелому вооружению Охрима Шляхто настоящую ненависть ко всему, что связано с имперской медициной. В родном стане Дикопольском, на далеком ныне Штирланде, он мылся в бане из бревенчатого сруба два раза за время меж полнолунием, и еще раз – если из камбрийских пустынь приходили орки, которые срань имперска как сильно шмонили. Подобных гигиенических мер ему было достаточно, чтобы чувствовать себя чистым, и чище подобного он себя явно чувствовать не хотел. Оставлять гноящуюся пустулу просто так он, конечно, тоже не собирался; скривив лицо, он выдавил остатки гноя, вытер пальцы о ткань униформы и сунул пальцы в беззубый улыбающийся рот Балды, примостившегося и воняющего справа. Собрав слюну, Шляхто приложил палец обратно и втер её – так его учила повитуха стана, которая плевала на зеленый лист подовражника и прикладывала его на место, например, открытого перелома: если лучше не станет, так хоть хуже не будет. Имперский шаттл, толкаемый в холодном космическом пространстве горящим топливом и волей Бога-Императора, медленно начинал входить в атмосферу Фенксворлда: тяжелая "Химера", до отказа набитая гвардейцами 92-го Штирландского полка механизированной пехоты "Клокочущие Единороги", без всякой альтернативы двигалась вместе с ним. Сквозь щели бойниц, открытый люк и распахнутую настежь аппарель внутрь транспорта попадал тусклый свет внутренних ламп, немного развевая полумрак среди пехотинцев. Однако понять в темноте, кто есть кто среди этого сбитого в кучу сброда дворовых собак, которым отбил всю дурь тяжелой подошвой тапка их шрамомордый комиссар Краузе, Охрим даже не пытался. Как всегда бывало перед высадкой на планету, его немного, но ощутимо трясло – он упорно убеждал себя, что из-за перегрузок, к которым трудно привыкнуть, однако это вряд ли было действительно единственной причиной подобного тремора, – и меньше всего ему хотелось, чтобы тот из его товарищей, кто сейчас вдруг обратит на него взгляд из-под своего шлема, узнал его и, что еще хуже, увидел, как его руки бьет мелкая дрожь. Если бы кто-то из них это заметил и вдруг захотел бы посмеяться над Шляхто, то тот бы вскочил, засадил бы ему в челюсть твердым кожаным сапогом, стянул с головы урода шлем, комплектующий легкую панцирную броню паттерна Штирланда, и забил бы его нахрен до обморочного состояния, превратив лицо в кровавое месиво, а вместо зубов оставив зияющую пробоину. Конечно, потом пришлось бы объясняться перед шрамомордым, что-де перепутал во мраке этого мудака с еретиком-хаоситом, генокрадом, гретчином или мутировавшим лосем-слаанешитом, который попытался заняться сношением с его ногой; Краузе бы, сохраняя привычно спокойное выражение своего покареженного лица, выслушал его, иногда кивая и хмыкая, а затем достал бы лазган и прострелил голову – так, для профилактики. В этом был главный минус войны: хотя по творящемуся вокруг задору она напоминала пьяную драку на деревенской свадьбе, в конце концов содержимое твоей башки все равно разлетится кривым пятном. "Как птичка серанула," – присвистнут однополчане, разглядывая раскиданные по округе окровавленные внутренности. Тут все вокруг затрясло, и свет шаттла стал тусклее, чем прежде: это значило, что они прорывают атмосферу Фенксворлда. Охрим, успокоившись, выдохнул: сдерживать дрожь теперь не было смысла, да и она сама уже уходила прочь. Внутри стало ощутимо теплее – либо от того, что корабль действительно нагревался из-за аэродинамического сопротивления внешней газовой среды, либо таким стал психологический эффект от самого осознания этого факта. С минуту шаттл неудержимо дребезжал, грозя развалиться в воздухе на славу имперским инженерам и сгореть во имя Бога; гвардейцы, хоть и привыкли к этой "мягкой посадке", все же вжались в свои места – это было видно даже в опустившейся на "Химеру" темноте. Аппарель и люк уже были закрыты, на бойницы также опустили заслонки, полностью изолируя бойцов в их маленьком мире боевой машины. До службы в Имперской Гвардии Охрим Шляхто не знал, что такое консервы с гроксом; в процессе отдачи долга своей космической родине он познакомился с этим понятием на своей шкуре. Вдруг, во время этого напряженного момента – шанс превратиться в обугленные куски говна, которые дермодождем размажет по стенам фенксворлдского улья, был все еще крайне велик, – случилось нечто, схожее с актом предательства или дезертирства. Привычный грохот преодолевающего атмосферу планеты шаттла разорвал резкий и оглушительно громкий звук пердежа, который сотряс барабанные перепонки Охрима и, откровенно говоря, поразил его до глубины души. Наверняка, все, кроме виновника этой трагедии, находились в том же состоянии, что и гвардеец Шляхто, пораженно взирающий сквозь темноту и надеющийся, что Бог-Император поразит ублюдка молнией, болезнью или выстрелом из мельтагана; будто снова оказавшись на учениях, Охрим стремительно схватил в темноте рифленый шланг маски противогаза, изготовленного в виде изолирующего голову пласталевого забрала с шлемом, натянул его на голову, стянул шнуры и заклепки и открыл подачу кислорода через очистительные фильтры, молясь, чтобы этого хватило для спасения себя от удушающего запаха. Путь Императора неисповедим, и кара его для еретиков неизбежна, словно рассвет Солнца над далекой Террой; метеоризм гвардейца, предавшего этим все устои Имперской Гвардии и Империума Человечества в целом, должен был быть наказан, Охрим знал это. Наверное, все, кто сидел в "Химере", знали это. Поэтому, когда прозвучал взрыв, а голос из вокса, обрываясь, попытался сообщить о том, что их шаттл сбили, Шляхто еще сильнее укрепился в своей вере. Кое-как удерживаясь в своем месте, он шептал молитву Императору, прося всеблагого "пожить подольше, чтобы убить побольше", пока в самый последний момент его не посетила крамольная мысль: а слышит ли их Бог его молитву через шлем доспеха? Найти этому ответ в ту минуту ошарашенный гвардеец не смог: через мгновение шаттл имперского флота, разваливаясь на части в воздухе, столкнулся с твердым основанием куда более насущных вопросов. Вопросов новой бесконечной войны.   Когда он пришел в себя, тяжелая боевая машина, на полном ходу разорвав искореженный металл упавшего шаттла и вырвавшись из геенны огненной в полымя битвы, уже поливала все вокруг святым напалмом, превращая поле боя в пылающий костер; в грохоте выстрелов и взрывов, доносящихся снаружи "Химеры" и больно отдававшихся в ушибленной голове, гвардеец Охрим разлепил глаза и оценил обстановку. Все гвардейцы, схватившись за свое оружие, расправлялись с противниками залпами своего арсенала, увлеченные ходом битвы; времени на осмотр товарищей, которые не пришли в себя после "мягкой посадки", не было. Шляхто тоже не собирался играть в сестру милосердия: увидев, что сержант Аэций пьяным гроксом лежит меж сидений и слабо стонет – вероятнее всего, в процессе столкновения хорошенько приложившись и теперь решив взять минуту-другую на "передохнуть", хотя Охрим подозревал, что эта скотина просто нажралась перед высадкой плодово-ягодной настойкой амасека и теперь мучилась с похмелья, заблевывая шлем, – гвардеец скинул свой тяжелый болтер в руки Балды Урзацки и, ударом раскрыв люк, встал за болтер "Химеры", наконец увидев противника. То, что происходило снаружи боевой машины пехоты, можно было описать человеку, незнакомому с запахом отстрелявшейся мельты, только взяв его за хрен и опустив в чан с кипящим маслом, попутно вооружившись металлическим прутом и ударяя им по оголенной заднице всякий раз, как он переходил с баритона на фальцет; окруженные толстыми стенами города-улья, мотопехота стояла посреди каких-то гигантских цистерн, находясь под перекрестным обстрелом уродливых криворожих еретиков, высекавших искры залпами своих лазганов по тяжелой броне "Химеры". Впереди, в десятке метров перед ними, уже пылал грузовик противника, от которого вверх взметнулся столб черного дыма; через пару мгновений один из укрывшихся неподалеку кхорнитских ракетчиков вспыхнул, как бочка амасека, в которую упала горящая спичка – очередная заслуга колдуна-псайкера Марствелла, мастера бесконтактного боя и отсидки на заднице внутри машины. Охрим сжал зубы, чувствуя напряжение: будто случайно еще раз наступив на лежащего сержанта и насладившись его сдавленным "Йок!", он сжал рукоятку орудия и хорошенько прицелился, прежде чем засадить. "Пуля" – водитель их металлического гроба на гусеницах – тем временем рванула вперед, сокращая расстояние между дулом тяжелого болтера, за который схватился гвардеец, и его живыми мишенями. Кое-как прицелившись сквозь поднявшиеся гарь и дым, Шляхто зажал гашетку, отстреливая очередью: несмотря на шлем, уши тут же заложило грохотом залпов, и Охрим, сглотнув, немного раскрыл рот, чтобы вернуть себе слух. Выстрелы, тем не менее, достигли цели: бойцы еретиков, в которых попадал воспламенившийся снаряд болтера, тут же разрывались с оглушительным взрывом и покрывали все, что их окружало, разбросанными ошметками собственных тел. Выглядела эта кхорнитская мазня, как дымящиеся клочья кровавого поноса, внезапно залившего половину переулка; осмотрев укрытия и убедившись, что еретик, объятый пламенем, сделать ничего не сможет, гвардеец начал поворачивать турель, чтобы прикрыть тыл машины. В этот момент БМП, под шумный грохот гусениц, резко сдала назад; Охрим, не ожидавший такого виража, врезался головой в рукоять турели и чуть потерял равновесие, снова – на этот раз уже случайно – наступив на бредящего внутри "Химеры" сержанта, чтобы сохранить равновесие. В этот момент он заметил, как из-за укрытия, которое гвардеец зачистил под рев болтера, выползло тщедушное тело, которое с фанатизмом начало ползать по земле, выискивая оружие, но сделать уже ничего не мог – Розетта, передергивая приводы похлеще профессиональной шлюхи и вдавив газ в пол, рванула вперед и на полной скорости переехала еретика, приближавшегося с фланга. Пока намотанные на гусеницы кишки радостно хлюпали, "Химера" вновь поперла вперед, оставляя за собой длинный кровавый след; тем не менее, марш-броска на прорыв сквозь укрытие у "Пули" не получилось, и машина, врезавшись в выстроенные блоки и мешки с песком, увязла под плотным огнем противника. — ПОВОРАЧИВАЙ НАПРАВО, ЛЯГАТЬ ТЕБЯ ЛОСЕМ, ПРЯМО ТУТ! — заорал гвардеец, присев в отверстии бронемашины и прикрываясь люком от обжигающих залпов лазгана. Переведя дух и дождавшись подходящего момента, чтобы умереть, он резко распрямился, схватился за болтер и разорвал еще одного еретика. Тем временем впереди, в открывшемся за стеной проходе, который как раз преграждали укрытия противника, виднелся небольшой переулок между зданиями, который мог вывести БМП из окружения; проблема была только в оборудованном турелью грузовике, который поехавшими кхорнитами использовался в качестве стены. Подразделение мотопехоты, сойдясь на одной мысли, тут же направил мощь всех орудий для превращения грузовика в обгоревшие остовы грузовика, усиленно обстреливая толстую броню – пока, наконец, он не полыхнул маревом взрыва, разбрасывая почерневшие металлические детали по округе. Вопреки ожиданиям Охрима, в последний момент из преградившей дороги машины еретиков вывалился водитель – окровавленный, обгоревший и покрытый торчащими из тела осколками стекла, но все еще, мать твою, живой. Отброшенный взрывной волной, он пролетел несколько метров и упал, извиваясь в явно болезненной агонии. — Ну еп твою, — присвистнул гвардеец Шляхто и покрепче сжал рукоять болтера, прицеливаясь будущее пятно кровавого поноса. Перспективное пятно, видимо, оценив своих шансы, не двигалось, глядя на догорающий за "Химерой" упавший имперский транспортный шаттл и наверняка прикидывая, что способен сделать целый полк Имперской Гвардии, если на устроенный позади локальный кадианский ад хватило прибытия всего одного мотострелкового подразделения. С фланга вдруг послышался скрежет, и Охрим, отвлекшись от прицеливания по лежащему полумертвому еретику, обернулся через плечо, пытаясь понять его причину: этой причиной оказался взбрендивший и крайне ловкий ублюдок, взобравшийся на "Химеру". Вид его был безумен: покрытый кровью разорванных товарищей, он растянул уродливое лицо в сумасшедшей ухмылке, демонстрируя клыки. Возможно, впечатлить гражданского подобным дерьмом этот кусок пушечного кхорнийского мяса еще был способен, однако закаленного в горне вечной войны гвардейца вряд ли. А вот сжимаемой в руке фраг-гранатой, которой он размахивал практически перед лицом солдата – вполне. — ПУЛЕЙ, ПУЛЕЙ, МАТЬ ВАШУ! — взревел специалист по тяжелому вооружению, со скоростью очереди из болтера стуча тяжелой пласталевой перчаткой по крыше боевой машины, пока другой рукой пытался подхватить крышку люка за спиной. В этот момент со стороны горящего грузовика послышался другой крик: второй обезумевший кхорнит, выживший одним лишь чудом, умудрился на костях, с которых свисали ошметки паленого мяса, доковылять до БМП и орать что-то про Кровавого Бога, царапая краску машины моно-ножем и пытаясь тоже забраться на борт. Еретик позади сделал еще шаг, и Охрим почувствовал, как внутри панцирной брони штирландского полка стало тесно и жарко; когда же кхорнит занес ногу для следующего шага и замахнулся рукой, в которой сжимал чертову гранату, гвардеец сжал зубы и приготовился принять удар. И в этот чертов, самый последний момент, когда солдат уже готовился принять взрыв, прикрывая голову рукой, Розетта резко вдавила педаль, устремляясь вперед; еретик с фраг-гранатой упал, прокатился по крыше и, в отчаянной попытке растопырив кривые пальцы, одним лишь чудом зацепился рукой за небольшой выступ. — За Кхор!.. — визгливо вскричал он и уже почти отпустил гранату в броске, как вдруг пальцы его руки разжались: со взглядом, полным абсолютного непонимания, он сорвался с несущейся "Химеры" и полетел назад, вращаясь в полете. Придавленный скоростью машины Охрим тяжело вдохнул воздух в грудь, бросая на кинувшегося в самоубийственную атаку еретика последний взгляд: не успев достигнуть земли, он с грохотом взорвался, разорванный собственным оружием возмездия на части. Да, в прошлой жизни Охрим был атаманом казачьего стана где-то на окраине Пограничья, с планеты Штирланд, где пасли гроксов, били рожи оркам и здоровались, хорошенько обнимая друг друга. Да, мир оказался куда больше, чем он ожидал перед тем, как попал в ряды Имперской гвардии, и культура его разительно отличалась от того спокойного быта, к которому он привык. Однако казак Шляхто быстро учился, выбирая особо полюбившееся: вот и сейчас, вспоминая уроки этого дивного нового мира, гвардеец кое-как выпрямился, вытянул в сторону разорвавшегося кхорнита правую руку и выставил средний палец, шепча что-то вроде "FCK U". — Z-zajebiście! — крайне довольным голосом крикнул на языке своего стана специалист в кабину, вновь повернувшись вперед и схватившись за рукоять болтера. Грохот двигателей стоял такой, что он вообще не был уверен, что "Пуля" что-то услышит – тем более, что именно в этот момент она увлеченно давила полудохлого еретика, прокатив его прямо до горящего грузовика впереди и насадив на торчащие мосты подвески, практически растерев по пылающему металлу, как сыр по терке. За поворотом, который скрывал преграждающий путь грузовик, оказался еще один переулок, чуть более широкий, чем прежде. На пути у "Химеры", вновь вырвавшейся через пламя, снова стояли враги: два грузовика, за турелями которых сидели столь же уродливые еретики-хаоситы, что и прежде, преграждали путь подразделению мотопехоты. В поднимающихся из решеток испарениях, заполонивших улицу меж ржавыми металлическими поверхностями стен, сразу разглядеть было сложно, но гвардеец Шляхто все же сумел: эти идиоты разительно отличались от прошлых, превращенных сзади в кучу дымящегося дерьма и раскатанных тяжелыми гусеницами боемашины – они не умудрились даже повернуть турели в сторону подразделения Имперской Гвардии. — ОГОНЬ! — закричал Охрим, будто бы заменяя роль по-прежнему лежащего в бессознательном состоянии сержанта. Солдатов из полка "Клокочащие Единороги" не надо было просить дважды: первым сориентировался псайкер, высунувшись и со снайперской точностью выстрелив в борт одной из машин – для чего конкретно, Шляхто сказать не мог, так как выстрел, пусть и пробил броню, оставил отверстие диаметром с палочку лхо. Специалист по тяжелому вооружению усмехнулся, поудобнее взялся за рукоятку болтера и зажал гашетку, пуская в сторону грузовика очередь из горящих снарядов. На высокой скорости она, разумеется, смазалась – часть из них, оставляя обожженные развороченные дыры в стене небоскреба позади, ушла "в молоко", однако несколько остальных разворотили борт машине, открыв металлические внутренности. Приветственный ответ не заставил себя ждать: грузовик, рванув навстречу бмп, чуть не разорвав собственное дуло выстрелом – из него, со свистом, вылетела ракета, гарантирующая скорую встречу с Богом-Императором в случае попадания. Однако Розетта свое дело знала: вытянув несколько приводов на себя и вдавив педаль, она резко развернула "Химеру" и вскользь пропустила летящий снаряд , отчего Охрим вновь чуть не вылетел за борт, болтаясь сверху, как дерьмо в проруби. Опрокинувшись на люк, Шляхто выругался и, держась за турель, с трудом поднялся: грузовик тем временем уже пылал, разбрасывая искры, пока горящие еретики с криками валились и катались по земле. Стрелок подразделения, Дункан Эммерейк, пустил короткую очередь по окутанной пламенем машине противника, разрывая грохот перестрелки тремя выстрелами: два из них прошли мимо цели, зато третий буквально разорвал его на части. Умудрившегося спастись из верной смерти водителя – Охрим Шляхто, кое-как удерживая себя за тяжелым болтером "Химеры", в который раз удивился чертовой ловкости и живучести пушечного хаоситского мяса, – прихлопнул выстрелом уже псайкер. Специалист же, прицелившись в другой грузовик, который уже рванул в сторону БМП, расстрелял из турели: получив около шести прямых попаданий, сраный кхорновоз чуть подлетел в воздухе и развалился оглушительным взрывом, осыпав гвардейца горящими осколками, но не причинив никакого вреда. Машина вновь тронулась вперед, когда подразделение очистило путь. Пришлось вильнуть вправо и выехать на другую улицу, которая, впрочем, поначалу казалась безопасной. Поначалу. Улица, прямой дорогой уходящая вперед, заканчивалась широкой площадью перед въездом в полукруглую арку огромного туннеля, ведущего, похоже, прочь из этого проклятого района. Розетта смелее нажала на педаль, и машина, быстро преодолевая улицу, стремительно въехала на открытое пространство – открытое пространство, на котором, нацелив все оружие на туннель, расположились оборонительные укрепления еретиков, вместе с несколькими единицами боевой техники и несметным количеством солдат. Вот это вот явно уже было не zajebiście. — ЁКАРНЫЙ БАБАЙ, ЖМИ! — заорал не своим голосом Дункан, пока хаоситы, заметив ревущую машину Гвардии, начинали спешно разворачивать свои орудия в противоположную сторону и обстреливать подразделение. Розетта не преминула воспользоваться советом и вдавила педаль, выжимая из "Химеры" все, что та могла дать; один из грузовиков, зарядив ракетомет, стремительно выпустил несколько снарядов по пролетающей мимо позиций еретиков машине, другие пускались в погоню. Ракеты, к счастью, пролетали мимо, знаменуя улепетывающих солдат парадным залпом; только одна, хорошенько ударив по БМП, окутала Охрима Шляхто языками пламени – и, если бы не штирландский шлем, не видать ему больше чуба и усов, а заодно и бровей. Перестрелка прекратилась – начался обстрел: скорость, на которой неслась и виляла водитель, не давала шанс не только прицелиться, но и вообще разглядеть, что вообще происходит. Охрим, кое-как удерживаясь за турель, несколько раз случайно выпустил очередь снарядов в воздух, пока не сумел вернуть себе контроль и развернуть башню в сторону врага; Дункан и Маквелл, тем временем, усиленно палили по преследующим "Химеру" грузовикам-кхорновозам, старательно пытаясь превратить их в решето. Если в вечной войне и бывали ситуации "на краю", то эта, когда подразделение мотопехоты на развороченной снарядами машине уходило от преследования крайне настойчивых кхорнитов, пуская в ход весь возможный боезапас и поистине, черт побери, ПРЕВОЗМОГАЯ, вполне подходила под ситуацию. Судя по тому, как вела машину Розетта и как остервенело отстреливался Эммерек – уже не в пылу битвы, а будто бы машинально, – у них было то, что в кругах штирландской гвардии называлось "DE JA VU". Из кабины доносились недовольные крики – водитель орала на Дункана за то, что он криворукий идиот и что ей придется чинить какую-то заклинившую пушку, – однако стрелок сохранял хладнокровность: пока Шляхто пускал очереди куда угодно, но не в машины противника, "рыцарь-разбойник" хорошенько прицелился и несколькими выстрелами практически испепелил машину противника в очищении огнем. Грузовик взорвался, разбрасывая хаоситов на нем, будто бревна: один из еретиков, также подброшенный взрывной волной и освещаемый сатанинским пламенем сзади, будто самим благословением Кхорна, летел вслед за "Химерой", как сраный кхорнийский Ангел Смерти, несущий возмездие лоялистам. Это зрелище было бы даже забавным, пронеслось в голове у Охрима Шляхто, если бы в руках у этого ссученого ублюдка не был сжат снятый с борта заряженный ракетомет. Специалист – уже в который раз – вновь посмотрел прямо в лицо смерти, которая теперь приняла выражение летящего за ним еретика с ракетной установкой в руках. Такое ощущение, что смерть чувствовала, что сегодня Охрим явно находится не на своем месте; глядя на тень подброшенного хаосита немигающим взглядом, он увидел язычки пламени, выталкивающие снаряд прямо в сторону гвардейца. Слушая свист рассекаемого ракетой воздуха, специалист по тяжелому вооружению Охрим Шляхто поклялся, что в следующий раз, если сержант снова "уступит" ему свое место в башне БМП, то он, специалист по тяжелому вооружению Охрим Шляхто, насадит его на бутылку амасека, затем на тяжелый болтер и после это даст под задницу хороший пинок своим чудесным носком тяжелого кожаного сапога. Не долетев пары метров, ракета взорвалась прямо позади мчащейся "Химеры", окутывая туннель позади черным дымом и толстым слоем поднятой пыли. Охрим, еще немного постояв за турелью, молча развернул её в сторону движения машины, залез внутрь, стянул с себя тяжелый шлем. Еще раз пнув – чисто случайно, ага, – сержанта, он вытер с лица пот и шумно выдохнул. Затем, дав затрещину Балде, Шляхто вытянул у него палочку лхо, засунул её в рот, зажав между зубов: Балда Урзацки, быстро вытащил коробок спичек, зажег одну. Гвардеец прикурил, затягиваясь едким дымом и невидящим взглядом смотря перед собой. Затем его лицо скривилось: болячка на щеке все еще чесалась, а с таким играть нельзя – так ведь и помереть недолго. Сделав еще две быстрых тяги, Охрим приложил тлеющий конец к гнойничку, слушая, как шипит его плоть: до следующего визита на тот свет авось хватит. Машина мчалась по туннелю, оставив шаттл, кучу горящей техники и кровавый кхорнийский фарш позади. Гвардеец Шляхто, вдыхая дым лхо, сидел в "Химере" и прикидывал, что же прошло не так. Ему казалось, что они что-то сделали не то, будто что-то упустили... Эти цистерны – цистерны водохранилища, как догадался уже солдат, – не давали прошедшему через бойню специалисту покоя. Машина мчалась по туннелю, оставив шаттл, кучу горящей техники и кровавый кхорнийский фарш позади. Гвардеец Шляхто, выпуская неровные колечки из дыма лхо, сидел в "Химере" и прикидывал, насколько вероятным будет то, что, по прибытию в расположение полка, их первым заданием будет уничтожение стратегического запаса воды, удерживаемого противником в районе покинутого ими только что водохранилища.  

Имя: Охрім Шляхто Возраст: 33 Рост/Вес: 201/110 Родной мир: Штирланд Должность: Специалист по тяжелому вооружению Характер: Казачий атаман с южной окраины Пограничья, малоизвестного Дикопольского Стана, обособленно жившего у порога степных камбрийских земель долгие годы. Постоянно подверженные опасностям сурового мира планеты Штирланд, где с севера казачьей общине угрожали все новые и новые разбойничьи банды, партизане и прочая дрянь, а с юга – приходящие с пустошей зеленомордые грязнокожие дикари на железных колесах, клацающие ржавыми ковшами своих машин, жители Дикополья были крупными могучими людьми с косой сажей в плечах и отпечатком тяжелого быта на лицах. Атаман Охрим же был крупным и могучим даже среди прочих казаков стана, рубящий сплеча так, что косорылым мутантам и бродяжничающему у границ его родного дома сброду бандитов оставалось только наматывать кишки на обрубки рук и стремительно уноситься восвояси на по скользкой от крови, соплей и дерьма их подельников травушке. Тридцать лет и три года, как и положено доброму богатырю Пограничья, Охрим рвал промежности отродью, накатывающему из-за горизонта, заодно раздавая затрещины всем двенадцати детям – Першому, Вторшому, Третьшому и остальным, что все время крутились под увесистой ладонью папки, вымаливая потыкать вилами в очередного криворожу. Когда же Першому исполнилось семнадцать лет, Охрим, сложив с себя обязанности атамана и передав их сыну, достал из кувшина для мусора смятый имперский приказ о наборе рекрутов в полк Имперской Гвардии Штирланда "Клокочущие Единороги", пожелтевший и пахнущий чем-то, смутно напоминающим коровью лепешку, раскатал его утюгом, надеясь придать прежний вид, в матерчатый мешок насыпал с казачьего общака горсть монет, оделся – и отправился в город, чтобы отдать долг своей родине. Шляхто силен, груб и вспыльчив, особенно если кто-то называет его деревенщиной; в лучшем случае он просто прибьет остолопа, в худшем – насадит его на фраг-гранату и заставит танцевать гопак. Упорен, как баран, сильный, как бык, пьяный, как свинья, если есть повод или чакушка; если закусить нечем, занюхивает каждую опрокинутую рюмку амасека волосами с макушки Балды, рассказывая, что пошел служить только для того, "чтобы понять, шо за херь такая чудова эти ваши единороги и как они вот выглядят". ТТХ: Имя: Балда Урзацкi Возраст: 29 Рост/Вес: 170/59 Родной мир: Штирланд Должность: "Хрен собачий"(с) Характер: Балда – он и на Штирланде балда. Прибился к Охриму, когда тот надирался в одной придорожной таверне; недолго думая, Шляхто в пьяном угаре обрисовал ему чудесные условия службы в Имперской Гвардии, особенно – в полке родного Штирланда, после чего тот, будучи без гроша в кармане и с ветром в голове, улыбнулся во все свои восемь сохранившихся зубов и согласился отдать свою честь и жизнь во имя Бога-Императора. Он никогда так не ошибался. Имя: Дон Ярмола Возраст: 31 Рост/Вес: 184/86 Родной мир: Штирланд Должность: Дон какого-то Дома Это Ярмола. Таких Ярмол много, но этот – мой. Мой Ярмола — мой лучший друг. Он — мой товарищ. Я должен научиться владеть им так же, как я владею своей жизнью. Без меня мой Ярмола бесполезен. Без моего Ярмолы бесполезен я (нет). Я должен стрелять из своего болтера метко. Я должен стрелять точнее чем враг, который пытается убить меня. Я должен застрелить его прежде, чем он застрелит меня. Да будет так… Я и мой Ярмола знаем, на что идёт счет в этой войне — не на количество застреленных нами патронов, не на грохот наших выстрелов и не на пороховой дым. Мы знаем, что счёт будет вестись только на убитых. И мы будем убивать. Мой Ярмола это гвардеец, такой же как я, потому что это мой Ярмола. Я должен относиться к нему как к своему брату, Я должен изучить его слабости и его силу, его части и принадлежности, его прицел и её ствол. Я должен хранить его от губительной погоды и от повреждений так же, как я храню от всякого вреда свои ноги и руки, свои глаза и своё сердце. Я должен хранить своего Ярмолу чистым, не опороченным, не ввергнутым в ересь. Мы станем частью друг друга. Да будет так. Перед Императором моим я повторяю этот символ веры моей. Мой Ярмола и я — мы защитники моей галактики. Мы не боимся наших врагов. Мы защитники моей жизни. Да будет так до тех пор пока Бог-Император не введет нас в новое тысячелетие, не победит Хаос, и не останется тогда больше врагов и установится мир в Империуме!