OZYNOMANDIAS

Мог бы просто написать "та самая" – и оставить всех в интриге и неведении, как в эпилоге xD *озабоченно смотрит на своего Франкенштейна свой эпилог и вздыхает*

А разве эпилог нельзя отметить большими буквами ЭПИЛОГ и бросить тонуть среди расплывающихся в ролеплее игроков?:3

Чур со звездой Капитана Америки xD А вообще – ми-ми-ми прям:3 Я вас тоже всех люблю, очень-очень. Просто – кто-то же должен спасать реал от всяких там злостных злободневностей, собираться на вписку к Бетсу, Супсу или Кэтвумен, бла-бла-бла... ^,^ Постараюсь не оставлять вас, честно:3

Уииии, ЗОЛОТЫЕ МОМЕНТЫ! :3 Теперь заэпиложим это дело xD

*рыдает навзрыд, припав к павшему Диониссу* Ну надо ж было мирных хоть как-то обозначить:3 Тем более, что игрой Вольта я более чем доволен: украл голос, меня спас, да еще и умер раньше меня как лах — красавчег короч xD

*с интересом следит за все более и более накаляющейся ситуацией в игре, забывая есть и спать и... снова есть* Так. Три на два плюс один. Интересненько. Даже не знаю, кому желать победы, честно говоря. *включает голос Дроздова* С одной стороны, мы видим великолепную командную работу жрецов Молаг Бала, босс которой разыгрывает великолепную шахматную партию. С другой – шедевральную снайперскую (или истинно шеогоратовскую - кто знает) игру маньяка. С третьей – упорно сопротивляющихся мирных, которых осталось поразительное меньшинство. Прям буду от души рукоплескать после победы. Для темных активов это была показательная игра (особенно для маньяка), а для мирных - показательная "как делать не надо" игра. ... И еще — забавно будет, если выиграет маньяк. В прошлом году он пал первой жертвой неумолимой жатвы сыропоклонников, а в этом, похоже, его дух помогает отомстить. Лол.

На вкус и цвет, знаешь ли... xD

У меня теперь есть щит, забыл? Не тот щит, который shit, а нормальный щит, не надо ля-ля

Это Капитан Америка жи есть :3 Меня последнее время только так и называют. А летом на пляжах Балтики соберется команда супер-героев, среди которых будет скакать моя звездно-полосатая тушка xD Ну и Вольт, куда ж без него.

Они тоже пытались спать стоя?

Кто-то путает понятия "шок" и "экстаз", детка  :spiteful: 

Наверное, в объятия Годви попал или между Эрин и Эшером!   поревновать что ли?    :crazy: Да что вы все сразу! У меня только светлые чувства с!..  Ну, в смысле со всеми... То есть с каждым из них... *заметно начинает нервничать*

Так, а вы Дисса принесли в жертву неумолимой воле Молаг Бала или телепортировали ко входу в руины? *подозрительно щурится*

Мужчина одиноко сидел у стены и слушал нарастающее журчание звезд, что прожигали даже накрывший его с головой купол из отверделой кости земли. Ему, вечно идущему по тонкой грани, так редко удавалось добиться абсолютной тишины, что он наслаждался ей каждую свободную секунду своего сыпучего времени, будто всем телом открываясь таинствам внешнего и внутреннего миров. Еще реже ему удавалось схватить и не отпускать это святопомазанное безмолвие прямо посреди ревущей от экстаза жизни Арены, а потому так велика была ценность мгновения, что он не хотел выпускать его из рук. Пылающие на небосводе звезды – бреши во мраке, сквозь которые необратимо текут кровавые реки еще с самых древних эр, когда маленькая Жизнь только росла в утробе вдовы по имени Смерть. Изрыгаемая небом кровь горит всегда, и этой кровью умывается каждый: мы рождаемся в горящей крови, живем в горящей крови и ослепительно-окровавленные умираем. Не близок путь сквозь бурлящую реку Бездны, что сдирает живьем плоть и точит кость, чтобы на другой берег вступили души очистившимися, омытыми от коркой запекшейся на них крови – но разве следует вновь думать о крае мертвых тогда, когда учишься у тишины с брега живых? Жизнь, закутанная в платки, бродила среди живых и неустанно искала тех, кто будет продолжать её безбрежную пустынность; утомившись однажды, она в танце обнажила юное тело своё, села у самой кромки моря и стала любоваться тонущим в нем рубиновом пламени Магнуса. Засмотревшись на кровоточащего гиганта, она не увидела, как покрытый тиной смрадный Грязекраб приблизился к ней: лишь когда прокусил он грубой клешней нежное запястье её, она вскрикнула; и из крика этого родилась Боль, а из упавшей в прибрежную кровь пену – Любовь. "Зачем же ты ужалил меня, грязекраб?" – вопрошала она сквозь слезы, что падали в море и становились Горечью, Обидой, Унынием... Грязекраб же, вдохнувший дыхание Жизни и узнавший слово Жизни, ответил: "Зачем остановилась ты, глупая? Ведь движение – это жизнь!" И снова он клацнул клешней, да так, что почернел один волос в серебряной пряди напуганной Жизни и выпал на землю; и стал волос этот Воспоминанием. "Так беги же вперед, иначе все тело твое изрежу я клешнями!" — грозно молвил тогда Грязекраб и клацнул еще: клац-клац! Вскочила дева и пустилась в бег; и когда оглянулась она в первый раз, взгляд этот стал Страхом. И несется она, гонимая Страхом, от всякого грязекраба; поэтому грязекрабы разучились говорить. Так шептало ему журчание звездной крови, так поведало оно, что наблюдало. Он представлял себе лик юной девы, что бежит по круглой земле, ища укрытие от грязекраба-мудреца, и смеялся над словами звезд. Ах, как давно он не слушал их баек, с головой погруженный в стеклянное море Смерти! Разве постигать жизнь – не столь же тайная наука, как постижение смерти? Как постигнуть Любовь и учить Любви других – разве не начинается здесь топкая, неисследованная земля над трясиной, в которой возможно пропасть? Он слышал от женщины, что любить надо не мужа, но жизнь и саму любовь, ибо любовь к мужу есть лишь зависимость от него и покорность ему; поистине любила ли эта женщина и жила ли вообще?.. Да и вообще – почему раньше он не смотрел по сторонам? Как много тех, с кем можно было постигать учение о любви! Эленвен, Луна, Муири, – разве они не превосходные послушницы, чьи тёплое дыхание и изгибы тела могли бы рассказать о таинствах этой науки? Так, под шепот звезд, он засыпал, принимая то, что может уже не проснуться. Не оправдывая и не осуждая – лишь принимая.

А я хочу сказать большое и беспросветное СПАСИБО Юми, такому чудесному мастеру этой поистине эпохальной игры. Мне очень приятно было снова собраться на игру в столь многогранном сеттинге и со столь пёстрой и яркой компанией; я наслаждался – как отыгрышем, так и чтением других. Мне кажется, что для раздела Мафий&ФРПГ, в котором мне посчастливилось принять свое скромное участие, эта история удалась на славу и стала достойным продолжением того, что было год назад. Радует приятный симбиоз различных элементов из ролевых игр, служащий для несомненного улучшения игрового процесса, а также само отношение игроков к подходу создания персонажей и ролеплею. В общем, мне было правда очень приятно:3 Спасибо за предоставленную радость!

Дионисс сидел на земле и дрожал от холода. Кажется, кончик хвоста начал покрываться инеем, но Дисс упорно старался этого не замечать; он смотрел, как по потрескавшейся каменной плитке древнего двемерского города разбредались следы незримых существ, как колебался задеваемый ими воздух. Фатум сидел и слушал, как из мрака доносятся песни, которые никто не пел, как льется музыка, которую никто не исполняет. Откуда это? Из мрачных уголков комнат – или из мрачных уголков души?.. Фатум считал, что жизнь приносит слишком много боли, чтобы поклоняться ей. Ведь в бога, который карает и мучает смертных созданий, верят больше из страха перед карой его, нежели из своего сознательного выбора; так почему грубый отрезок времени каждого должен быть обожествлен всеми, кому удалось с ним пересечься? Но даже если люди захотели поклоняться жизни, из-за её крови, чувственности, страданий, преодолений, тяжести и снова крови – то почему подвержены гонениям те, кто смотрит за ширму прожитых лет? Естественность смерти делает её и тех, кто своей дланью касается её, безобразными, мерзостными, больными в глазах людей, страшащихся конца своего. — Я как то слышал фразу, сказанную одним чудаком о смерти, — промолвил Дионисс, пока его зубы постукивали друг о друга. ​— "Живой не боится того, что он смертен; живой боится того, что он внезапно смертен". Вы называете меня слугой тьмы, величаете меня самой дланью смерти; однако не в уме ли того тьма и не в руках ли того смерть, кто прерывает чужую жизнь?  На счет этого, то.. я уже говорила,я.. я не могла отдать свой голос ни за Дионисса , ни за Луну.. Объяснения были натянутыми,. а что если бы мы сделали неправильный выбор и убили обычного путешественника, не желающего никому смерти? Разве вам не приходила такая мысль?Или вам все равно кого убить, лишь бы была хоть маленькая связочка, пусть даже и самая неправдоподобная? — Никто здесь не желает смерти – поэтому все тянутся убивать, — проговорил Дисс, сцепляя побледневшие пальцы; изо рта его вырвался с усмешкой пар. — Говорить о правильности выбора может только тот, кто совершил его; отказ от выбора – тоже выбор. Ты решила не шагать потому, что тебя все устраивало, а не потому, что боялась упасть; более того, если знамение, увиденное нами ночью, указывало на тебя, то единственным верным для тебя путем было затаиться среди криков и обвинений, не голосуя и не обличая себя. Соловей так удачно спутала вам все карты, что теперь вы дрожите, перебирая лапками по засыпающему вас песку, — он медленно поднялся, словно набравшись сил. — И чем сильнее вы ими сучите, тем глубже закапываетесь. Задумайся, ты, Гира – что мы сделаем, когда узнаем в тебе жрицу Молаг Бала? О, — пока говорил он, его голос, словно облитый сталью, звенел нотками свинцового неба сумрачных земель мертвых, а в глазах загоралось пламя, — я знаю: мы свяжем тебя по рукам и ногам и возложим на стол, а затем начнем вопрошать о твоих собратьях. Каждый ответ, который нам не понравится, будет стоить тебе части тебя. Мы отрежем ногти, вырвем зубы, будем отрезать по кусочкам и кормить ими тебя же, чтобы ты не сдохла во время нашей милой беседы. И прежде чем ты, изуродованная даже до кончика хвоста, своими обрубками войдешь в холодные воды реки смерти, ты будешь рыдать и молить о ней.  Фатум расплылся в безумной улыбке и уставился в потолок, раскинув руки в стороны. — Когда вместе с кровью из тебя вытечет все, что ты скрываешь, раскрасив плитку красными брызгами, – о, тогда поклонники Князя Пустоты возопят от нашей любви, от моей любви к вашей госпоже Жизни, которой меня денно и нощно учила сама жизнь. И вслед за одним каджитом отправится второй каждит, сыропоклонник, — захрипел он, головой припав к стене, как распятие. Из глаз его вновь текли ручьи крови, а улыбка не желала уходить с лица.  

Дионисс выслушал Эленвен с интересом, но никак не изменился внешне. — Это... Это действительно очень подходит, — наконец промолвил он, не поднимаясь. — Гира и так была одной из тех, кого я подозревал в нечестивой связи с Молаг Балом, и теперь мои подозрения только умножились. Думаю, Эленвен права, — пожал плечами Дионисс, рассматривая альтмерку. — Гира.

Так что.. и ты, и Луна можете служить Молаг Балу, но я практически уверена, что под видом огненного и ужасного божества другого мира мы в видели в том откровении не тебя и не её. — Так назови мне тех, на кого указывает пророчество, — мрачно улыбнулся Дионисс, взгляда своего не отрывая от тягучих секунд. — Ведь еще вчера ты была готова выбрать среди нас двоих, и я был более темным, чем рыжеволосая Луна. Альтмеры, облачившиеся в плоть боги – как удивительны казались они Фатуму! Их логика и деяния поистине блистали в излучаемом Магнусом свете, они были известны своими прозорливостью. Неспешно передвигая шахматы в тумане жизни, они достигали своего результата; и горе, если цель эта была сопряжена со злом.

Ледяной ветер земли мертвых непривычно обжигает лицо и голый торс, впиваясь в него бритвой зубов и когтей, желая разорвать на части и смешать с пеплом, что сыплется с горящего неба. Стонущие от удушья души выстроились, чтобы разглядеть, как единственный из устрашающих их падет, распластавшись на потрескавшейся пустоши другого берега одной и той же реки. Их очи, наполненные отчаянием, смотрят на дерзновенного с нескрываемым любопытством, словно желая понять: жив ли он на самом деле или лишь мнит себя таковым? Но разве может себя считать живым тот, кто бродит среди агонизирующих от боли духов? А мертвец, бродящий среди живых – почему считают его тем, кто упустил из рук нити жизни? Души говорят, что сумрачный ветер обжигает лишь тех, чьи секунды сочтены и текут в обратную сторону. Пора. Обожженная тушка, чьи перья развеваются под вопящим небом, упала по правую руку от сидящего на коленях человека. Лишь одна птица может летать под этими небесами, покрытая мраком обеих сторон, и лишь одной госпоже служит она. "Поднимись, глупец. Твоя игра еще не окончена," – прошептала та, чьи одежды сотканы из покрывала ночи. Души благоговейно расступались, пока укрытая теневой тогой женщина опускалась пред сидящим и ожидающим. "Воля моей слуги есть моя воля," – молвила она, пока вороны слетались на её голос. "И эта воля спасла твою изорванную собственным сознанием душу среди обезумевших живых. Соловей пожертвовала своей жизнью, уверовав в тебя, в прямоту твоих слов и мыслей. Можешь ли ты доказать, что жертва эта была не напрасна?" Пересохшие губы дрожат, пока по бледной фигуре текут капельки пота. Он поднимает свой взор и, не щурясь, смотрит на деву. "Не смогу, Госпожа Теней." Глаза её, скрытые капюшоном, округляются от удивления, но лицо даже не дрожит. Как могла её жрица выбрать столь тусклый камень, как могла защитить его и поддержать его волю? Она разглядывает фигуру и душу его, чтобы затем проговорить лишь одно слово: "Придется." Дионисса бил озноб, словно нечто грызло его смертную оболочку. Так бывало, когда он вдыхал мрак земли мертвых слишком долго; сегодня ночью он чувствовал, как близок был к вечности поедания времени среди изголодавшихся мертвецов. Лишь воля Ноктюрнал и её жрицы спасла его от этой участи – но спасла ли?.. Попутчики боялись его, каждый из них; длань страха застилала их взор, перстом ненависти указывая на того, чья личность была названа "некромантом". Как рыжеволосое видение очеловечивало для них силуэт Ужаса, так и он был в их головах персонификацией Смерти.  — Я знаю, чего вы желаете, — проговорил он, для всех и никого разом. — Вы открываете душу ночному кошмару, пристально разглядывая меня, платите спокойствием своего сна за любую хулу, обращенную против меня. Неужели вы хотите выколоть единственный глаз, что смотрит – и видит? И если сами вы не желаете смотреть, то я возьму гвоздь от гроба и рукой своей разорву вам веко, чтобы научились вы видеть. Как тварь с рыжим локоном может перстом, источающим молнию, указывать на меня? Те обрывки увиденного в холодном поту и объятьях ночи, что донеслись до вас, были восстановлены: обнаженная дева-поклонница руки взметала к небесам, возжелав демона. Лишь две человеческих девы могут быть жрицей сего хтонического титана – Луна и Муири. Но стала бы говорить последняя об этом, зная, что это сулит обращение взглядов и к её манящей фигуре, подобной нагой бесстыднице Дибелле, жрице любви? Краснота волос – вот что еще склонило чашу весов моего мнения супротив Луны. Оголенность – еще одна нить, за которую я мог бы уцепиться, если бы узрел ранее. След от рисунков нагих дев и мужей, что блестит на самых кончиках пальцев Алано, горит, словно полыхающее на небосводе созвездие Змия; присматривайся я к нему дольше, непременно уличил бы в этом. Но что подсказывает мне, что достаточно взгляда с одной оси, чем со всех трех, а простота – сильнейшее оружие в крепких руках? Ужасающего вида доспех и тело, покрытое шрамами сражений – вот что привлекло меня в орке, именуемом Гаазкуулом. Ведь фигура, не случайно явившаяся всем нам, была олицетворением ужаса и конем, впряженным в колесницу войны. Разве не горят эти тряпки жизни на нем ярче, чем тряпки смерти – на мне? И из тех, кого назвал я, избрали вы меня? Ах, как глупы были боги, наделившие вас – глазами! Молаг Бал, принц интриг, явно был зрячим, когда выбирал себе послушников. Как ловко они обернули взгляд на меня, как легко им вертеть вашими голосами, словно бедрами! Теперь же посмотрите и вы, те, кто предан Боэтии, Меридии, Пеирайту и самому себе – посмотрите! Более всех настораживает меня тот, кто сдержал мнение свое; ибо от таких вечно веет тьмой. Гира. Князь Пустоты держал уста её закрытыми, чтобы в нужный момент они промолвили его слово: однако разве знали жрецы Молага, что уверовавший в меня Соловей спутает их карты?.. Тот, кого называл я ранее – охотник Хоук – столь сильно старался совладать с собой, что привлекал внимание даже мертвых; кто он – поклонник Князя Пустоты или другого даэдра? Здесь нить, но конца её я пока не способен узреть. Поэты часто говорят стихами, но свои мысли часто прячут от большинства. Вода их поверхностна, и мутят они её для того, чтобы спрятать то, что лежит на её дне. Лейв так упорно отворачивался от своего видения и отворачивал других, словно боялся его; но разве не тот, кто отворачивает от фактов, заставляет смотреть на зыбкую топь догадок? И как пугает меня тот, кто из выбирает жертву слепого рока не из всех, а лишь из двух! Женщина из рода золотоликих, Эленвен, решила выбрать меня, сославшись на ограниченность выбора. Разве обвиняют спящих в том, что они спят, а живущих в том, что живут? Так почему обвиняла она меня в том, что я разговариваю – даже с ушедшими в другой мир?.. Дионисс умолк; он утомился отвечать на немые вопросы живых, утомился играть в прятки и с жизнью, и со смертью. Ему казалось, что вскоре придется выбирать, в чьи руки – теплые или ледяные – лучше отдать себя. Выбор между океанами крови и костями земли тяжким бременем ляжет на его плечи. Но это будет завтра. Или никогда. Но не сейчас. Фатум медленно уселся на землю и опустошенно начал смотреть перед собой. 

Так, всем привет, я в игре! *Читает* Но я же... *Читает дальше* Но ведь!.. *Дочитывает, плачет и семенит за край зеркала*

Дионисс слушал всех отрешенно, словно забыл, кто они. Эти живые, что путались в паутине своих кошмаров, искали среди мух паука, не решаясь подойти к нему близко. - Луна, - громко и четко сказал он, выпрямившись и застыв взглядом в небытии. - Я вижу кровь на волосах - и эта кровь должна быть смыта.   Х до окончания безвременья. И да - там голос.

Мы все видели то, что видели. Братья, отныне впереди и позади нас сгустился туман из пустых земель, и ясно не разглядеть. Кость наших тел трещит от сдавливающей влаги, соленой, как воды Хладной Гавани; мы пропитываемся тем, в чем пребываем, пахнем тем, чем нас обливают. Длань Князей иронично распростерлась над нами, пока у нас нет тела, что способно сломать её: все, чем мы обладаем, есть лишь грязное, горящее от собственного грехопадения и раболепной смертности смешение проклятой плоти и поющих костей, управляемых безвольным, навзрыд рыдающим от тленной тоски духом. Для нас он лишь скот, чьи соки мы пьем, чьим перстом указываем. Но очи наши, сокрытые среди мертвенно-черных прорезей, до сих пор не закрыты. Этой ночью мы видели образ, связывающий нас с обратной безвременностью прошлого, когда гордо бродили среди смертных и богов, поражая и тех, и других; образ нашего брата, рыжеволосого льва с окровавленной пастью, готовой разорвать всех смертных гладиаторов залитой кровью Арены. Это был Ужас, кровожадный Деймос, что рыскает среди обагренных кровью ладоней. Деймос был своенравным глупцом, способным только держаться за колесницу более сильного, чем он сам, словно был конем, запряженным в нее. Война, что теперь разгрызает основы Арены, грозясь низвергнуть Тамриэль в планы Молага, стала для него пиршеством; он никогда не видел земли за трупами, которые её устилали, ибо питался лишь изрыгаемой ими кровью. Ни для кого из нас не секрет, что Дарящий Ужас легко цеплялся за тех, кого считал могучими, и вместе с ними отправлялся в пекло, предаваясь безумствам; потому Бал стал бы для его ненасытного образа проводником нечестивого гнева, бесправным порождением которого он и является. Война есть второе имя тех, кого презирают золотоликие. Они живут в презрении и крови тех, кто это презрение источает. Деймос бы выбрал одного из них, чтобы служить Молаг Балу на смертной земле - и выбор его пал бы на Гаазкуул О'Дира, единственного из тех, кто готов служить топору войны. Однако все ли видели видение, подобное моему? Я видел женщину, что вознесла руки к совершенному торсу его, и женщина эта была рыжеволосой. Бретонка? Брат должен заплатить кровью. Да будет так. Пробуждение Фатума было тяжелым. Блуждающие в голове мысли не давали трезво глядеть на мир, что тесной камерой окружал его. Почему его внимание было теперь устремлено на орка и эту... Муири? Попутчики должны молвить, но не он.