OZYNOMANDIAS

Ну, верить в то, что Зона – живая, может каждый сталкер, кмк. Но вот чтобы Зона прям была живой – это разрушение интриги внутри сеттинга (именно первоисходника). Но это не мое дело, все равно с сеттингом работает мастер.

Я копался в не распакованном снаряжении и в обычном снаряжении, сваленном грудой. Фактически мой персонаж не трогал трупы в принципе. Учитывая, что я был с ними в одной группе, я думаю, они меня простят. Но вообще, конечно, кара духов в игре по Сталкеру – это, ммм, необычно.

Слушайте, я один такой, кто не может въехать, что нужно сделать, чтоб не отхватить дебафф? xD Почему Гиги и Маня не получат дебафф, а мы – получим? Мб мы что-то неправильно делаем?

Юнона, которая вытащила из ящика какую-то абсолютно техническую, совершенно ей непонятную, но явно крайне ценную вещь, удивленно покрутила комплект в руках и, осознав, что ничего не понимает, положила его в сумку – хотя бы на всякий случай. В конце концов, Гиги или кто-то из других сталкеров затем сможет ей помочь в определении функций найденной ей безделушки. Она же, войдя во вкус, стремительно приблизилась к сваленному в кучу снаряжению. Надеясь на врожденное чутье и женское чувство прекрасного, Юниверс запустила руки и жадно стала ворошить вещи.

"...накрытому обрывками ткани трупу" – мб надо этот труп... ну, утилизировать? С ним явно что-то не так. Или я просто туплю чет >,,< Голова после диплома ни к черту.

Я имел ввиду "локацию" как "небольшое место, где можно что-то отыскать", а не как полномасштабную сцену, конечно :3

Девушка старательно обходила трупы – она не хотела затем вдруг обнаружить, что от неё тянет гнилью человеческого мяса, и потому с прищуром осматривала землю при каждом шаге. Ночная перестрелка прошла, как в страшном туманном сне: ей даже показалось, что она упала в обморок и повисла на Хлое мешком картошки, лишь чудом не свалившись наземь и не получив рубец от диких животных. Страшно хотелось пить – скорее от нервов, чем от реальной жажды, поэтому она довольствовалась сухостью во рту и утомлением с прошедшей ночи. Сейчас же они, как стая падальщиков, пытались вырвать отсюда самые жирные куски мяса, на которые смогут рассчитывать со своей внимательностью. Один из сталкеров, например, обратился к не распакованному оборудованию – и если он надеялся, что Юниверс хоть что-то знает о его содержимом, он сильно ошибался. — Подвинься... — немного бесцеремонно проговорила она, запуская руки в ящик и стараясь нащупать что-нибудь ценное.

Я просто подумал, мы тут какую-то секретную локацию ищем еще xD Проглядел, что Студент там искал.

Так а в скопище тел смотрели? Или там снарягу не ищем по этическим соображениям?

У тебя не система сложная, Драж. У тебя подача сложная. Но да, плюсик за упорство. Смысл сравнивать взгляды на игры? Кому-то нравится жесть как дань реализму и тому, что мы не все решаем в своей судьбе, а пытаемся выходить из различных спорных ситуаций. Кому-то нравится, когда игровой мир не преисполнен теми тяжелыми потерями и поворотами, которыми полнится реальная жизнь. Это зависит не от личного опыта, а от того, кто и как воспринимает мир – как место, в котором нужно бороться за место под солнцем или за поиск своего смысла, надеясь на себя и колесо фортуны, или как место, где хотелось бы увидеть мягкие стены и закругленные углы. А думать, что у кого-то жизнь куда легче, а поэтому ему хочется МЯСА, а заодно выражать это мнение в качестве аргумента – проявление плохого понимания людей (ЭТО ТОЛЬКО МОЕ МНЕНИЕ, ЕСЛИ У ВАС ВАШЕ, ТО З А М Е Ч А Т Е Л Ь Н О). Богатый, нищий, с богатым и многосторонним жизненным опытом или с узким, глубоким – все воспринимают эту арену по-своему. У Гаутамы был малый жизненный опыт человека, окруженного искушениями хорошей жизни, однако это не остановило его перед аскетизмом и тяжестью жизни вне зоны комфорта. И таких примеров миллион, как и обратных. А живем мы в одном мире, как ни странно. Вроде как водой вместо воздуха через жабры люди еще не дышат, и кремниевых форм жизни я тут тоже не замечал. Но это мое мнение. Может, кто-то со мной согласится. Обсуждение, осуждение, цитирование, ссылка на игры других людей не воспрещается человеческой этикой. Это все равно, что обсуждать книгу, фильм, игру, картину и т.д. – простой обмен мнениями о каком-то узком или широком культурном явлении. Есть те, кому оно не понравилось, есть его обожатели, есть сторонние наблюдатели, и все будут правы в равной степени, а на основе этого обсуждения можно будет почерпнуть какие-то интересные для тебя детали, которых ты раньше мог не увидеть. Например есть квадрат Малевича и два ценителя: один говорит, что это круто, второй говорит, что его дети рисуют лучше. И второй может узнать, что Малевич нарисовал свой идеальный по пропорциям черный квадрат без измерительных приборов и без применения черной краски в принципе. Это как минимум интересно и позволяет немного расширить горизонт мировосприятия. Если не получилось это сделать – ну, извините, каждый выносит в меру своего понимания. Не нравится острый кетчуп – не ешь. Но если ты, зная, что такое острый кетчуп, приходишь к производителю кетчупа и, ознакомившись с этикеткой, где написано "О С Т Р Ы Й", говоришь "Дайте мне острый кетчуп", а потом отказываешься его брать – это твое право. То, что производитель посмотрит на тебя, как на придурка – тоже: в конце концов, это его право. Мастер, если открывает игру, не хочет переубивать всех игроков. Это как бы очевидно. И да, я благодарен Кайре. Я получил опыт отличной варгеймовской игры и того, как тяжело отражать этот опыт в оформленные страницы. Но выдавать, что ты, Кайра, вышла ради меня – это уже чересчур. Ты записалась в игру, где тебя могут убить, вышла из игры, потому что, прямая цитата: «У меня нет сил и желаний, так что поэтому взвесив за и против и чтобы не занимать слот решила уйти. Так же флудилка показала, что с гиенами я не хочу вести ни каких переговоров пока те не извинятся за свои наезды на Эли, Лиса и Шен. До этого вести какие- то переговоры, разговоры и прочие с гиенами отказываюсь» Так что не приплетай меня, пожалуйста. Ты спокойно собиралась играть в игру, где очевидно, что твоего персонажа могут убить. И вышла не по этой причине.

Сердцебиение ослабло, оставило свой бешеный ритм, вернулось на рельсы с прежней скоростью. На лице засверкала пластиковая маска городской хищницы – холодная и безразличная, оглядывающая окружающий её мир только на предмет того, что этот мир может дать ей бесплатно. За толстыми стеклянными стенками, в аквариуме, именуемом Зоной, извлечение выгоды отдавало душком шизофрении. Нужно было разбавить этот смрад, чтобы мысли под пластиковой головой собрались в ступенчатую лестницу умозаключений: Юнона вытащила сигареты и закурила, перебивая всколыхнувший её стресс. Нужно было разбавить этот смрад, чтобы смотреть на мир через привычную ей призму табачного смога – так зерна от плевел отделить куда проще; уже через пару секунд, обвивая девушку легкой дымкой, в ночной темноте повис стойкий запах ментола. Она всегда курила, чтобы растянуть время и отыскать что-то интересное для себя в потоке бессмысленной информации, её окружавшей: Юниверс с холодной, наигранной усмешкой называла это «задачей на одну сигарету». Такое решение никогда её не подводило. Не подвело и на этот раз – она стала свидетельницей очередной вспышки человеческой природы, безумной и странной одновременно, когда спасшая её Гиги слилась с Маней во влажном поцелуе. В памяти всплыла какая-то ночная передача о дикой природе, транслируемая по образовательному каналу вроде Discovery. Пока она долбила дорожки кокса и трахалась с редактором за публикацию своей новой статьи, её сопровождал мягкий голос диктора, из речи которого она выдернула одну фразу:«Гомосексуальное поведение встречается у более чем 450 различных видов животных во всем мире и встречается в каждом крупном географическом регионе и каждой крупной группе животных. Однако, гомосексуальные проявления между животными обычно являются выражением доминирующей или подчиняющейся роли, занимаемой одной конкретной особью по отношению к другой.» Девушка усмехнулась. Её статья тогда получила зеленый свет. Поначалу это неожиданное проявление бурлящих чувств не вызвало у Юноны никаких эмоций – они и не такое видела там, на Большой Земле, проходя по офисам корпоративных муравейников и заходя не в те двери. Затем у неё появилось сожаление – сожаление о том, что в руках не оказалось камеры. Помимо того, что в этом отряде сталкеров было несколько женщин, так у них еще и проявляются гомосексуальные наклонности – это тянуло на серьезное внимание публики с нетрадиционной сексуальной ориентацией к тому материалу, который она подготовит. Тонкие пальцы покрепче сжали фильтр сигареты: уголек зашипел, дожевывая половину ментолового «суперслима». Оставалось лишь надеяться, что этим проявления чувств не окончатся. Юнона не волновалась. Откровенно говоря, ей было плевать. Зато реакция других сталкеров была более чем волнительной: парень, представленный ей, как «Студент», коротко высказался об опасных перспективах подобных отношений. Юниверс приняла его доводы справедливыми: в конце концов, она прекрасно понимала, что реальная жизнь может превратиться в розовую сказку только в сумасшедшем доме или под лошадиной дозой стимуляторов. Сама Юнона, впрочем, ради достижения яркого, чувственного экстаза вторым вариантом не брезговала. И сейчас ей как раз хотелось расслабиться. А вот у стаи псевдособак, выпрыгнувшей из мрака, были совершенно другие планы. — Черт! — ругнулась она и большими глазами посмотрела на уродливые морды. На стеклянном взгляде девушки – безоружной и уставшей – снова замерцал налет искреннего ужаса: поэтому, когда Гиги указала ей на свою спину, та вскочила на неё и с силой прижалась всем телом, будто испуганная, ощерившаяся кошка.

Я, кстати, хотел попросить прощения за не самое активное участие – так вышло, что мне накидали много письменной работы, связанной в т.ч. с перемещением по городу, и объявили новый дедлайн по сдачи глав диплома, поэтому я немножко проседаю по отыгрышу >,,< Я так понял, сейчас бой? Мне в нем какое-то участие можно принять, или я, как безоружный персонаж, сейчас не могу ворваться?

— Слушай сюда, говнюк, — у него такой южный выговор, что слова старика едва можно разобрать. — Вчера утром ты залил своим дерьмом половину леса. Считай, что это была моя лужайка. И скажи спасибо своим мамаше с папашой, что выродили тебя таким большим куском дерьма. Если бы тебя задрали насмерть, твои проблемы бы только начались. И тебя не избавил бы от ни ад ни гроб, — он касается трясущейся рукой ствола в потёртой кобуре. — Поверь, мне хватит сил, чтобы залить твоими мозгами ветки, если ещё хоть раз попробуешь сунуться на болота. Первое и последнее предупреждение, говна кусок лучше заруби себе на носу, пока не стало поздно. Судя по взгляду Серба, он немного – самую малость – откровенно прих@#%л от услышанного. На обычно суровом, каменном лице, неприспособленном для отражения широкого чувственного спектра, проявилась целая смесь выражений, настоящий коктейль эмоций – оху@#%ния, возмущения, раздражения, гнева и еще раз оху@#%ния. — Слушай сюда, старый ты сука кусок говна, — можно было подумать, что он пытается передразнить старика, но на самом деле за его дикцию сейчас отвечал тот самый недобитый сушняк. — Вчера утром я пошел на работу, и один мудак из ваших местных ублюдков, воспитанием которых никто из вас не озаботился, поручил мне отнести в какую-то заброшенную срань на окраине болот посылку для других парней. Считай, это была моя подработка на утренний сендвич и бутылку пива. И скажи спасибо моим мамаше и папаше, что выродили меня таким большим куском говна, потому что если бы я сдох, ты познакомился бы с гораздо более охреневшими членами моей маленькой семьи. Выговорив это, Серб снова сплюнул. Вместо жидкой слюны изо рта полетела пена. — Я познакомился с твоими шавками. Не знаю, чем ты их блядь кормишь, но судя по тому, что повсюду пропадают люди, рецепт их «Чаппи из отборных кусков человечены» мне вполне понятен. И эти пропавшие ребята явно имели родню, детей, страховой полис и такую же свою лужайку, как твой гребаный лес, — он кивнул головой в сторону резвящихся детей, прыгавших вокруг надравшегося вдрызг папаши. — Если ты дорожишь своей лужайкой, то советую тебе сжать сфинктер, дедуля, потому что скоро – очень, очень скоро – копы оттяпают её у тебя и у твоих пушистых друзей. Он шумно выдохнул. Голова шла кругом, и мысли роились в каком-то броуновском движении, не собираясь воедино. — Я не знаю, кто ты, блядь, вообще такой, — протянул он, щурясь от слепящего солнца, — но думаю, что нам с тобой есть, что обсудить. — Серб приоткрыл дверь и отошел в сторону, приглашая Джефферсона войти. — Внутри осталась пара бутылок пива и какая-то лапша. Считай это приглашением.   Он смотрит тебе прямо в лицо, но ни один мускул на лице старика не дрогнул. Этот костлявый мешок дерьма, и вправду, грёбаный кремень. Ты затыкаешься, но он молчит ещё с полминуты, стоя на одном месте, как чёртов истукан. Потом достаёт табачную самокрутку из нагрудного кармана, поджигает её от спички; затягиваешься; выдыхает горьким дымом, продолжая глядеть на тебя в упор. — Ладно, валяй, — он снимает шляпу, и машинально нагибается, заходя внутрь. — В конце концов, это моя работа. Когда старик наконец вошел внутрь, Серб еле удержался, чтобы не закатить глаза. Дождавшись, пока эта кляча наконец пройдет в трейлер, амбал осмотрелся – кажется, ничего примечательного, вроде полицейского кордона в кустах или чего похуже, не намечалось – и с облегчением хлопнул дверью. Внутри было душно – он понял это только сейчас, когда прекратил ощущать легкую утреннюю прохладу и снова оказался закрытым в этой консервной банке. Не говоря ни слова, Серб сделал пару шагов и рывком открыл холодильник, вытаскивая оттуда пару бутылок пива. Да уж, дела были настолько плохи, что руки дошли до последней алкогольной заначки. — Короче, — буркнул он, отрывая пробку и ставя бутылку на столешницу перед рейнджером, — то дерьмо, которое вы там разводите – а я уверен, что это не только твоих рук дело – привлекает слишком много внимания. — вторая бутылка коротко чпокнула, звенящая пробка полетела куда-то в угол. Серб жадно сделал пару глотков: говорить, не смочив горло чем-нибудь приличным, он уже не мог. — Гостеприимство у тебя на лужайке, конечно, полное дерьмо, но на это уже плевать. Думаю, если это твоя лужайка, то тебе интересно, за каким хером я туда вообще пришел, верно? — он ухмыльнулся. — Интересно, как сделать так, чтобы больше таких больших кусков дерьма, как я, там больше не оказывалось. Всех с потрохами пережрать все равно не получится. Амбал упал в кресло: затем достал сигарету и тоже закурил, глядя на стоящего Джефферсона снизу вверх и указывая на соседнее кресло. — Не думаю, что тебе хочется соскребать с травы новую гору разбросанных кишок, когда инцидент повторится. Поэтому я предлагаю тебе решить проблему с одним из любителей послать в твои угодия новых говнюков, вроде меня, раз и навсегда. Интересно? Старик выпустил самокрутку из зубов, и, причмокивая, опустился в кресло. Он выглядел так же безралично, как и там, снаружи. Тебя это не могло не раздражать, но, всё же ты решил обойтись без рукоприкладства. Может быть ты пожалел этот дряхлый кусок дерьма, может, зауважал, а может просто не захотел пачкать пол и стены. — Ты не первый, кто приходит на болота, а потом закатывает истерики, — он отхлебнул пиво, приподняв бутылку, точно хотел сделать тост. — Правда, обычно это делает родня. Обливаются слезами, пачкают всё вокруг соплями, бросаются с кулаками... — он снова причмокивает, затягиваясь из самокрутки, и добивая это очередным глотком холодного пенного. — Ты, походу, уже решил всё за меня, но погоди, сынок, — вот так быстро можно превратиться из говнюка в сынка. Тебе явно стоит давать уроки, что-то в стиле: как приобретать врагов и запугивать бывших друзей. — Только я, пожалуй, порушу все твои планы, как карточный домик одной единственной фразой: мне насрать. Срать я хотел на то, кто тебя послал и зачем; всегда будет хватить идиотов и тех, кто готов марать руки за шуршащие бумажки. Мне семьдесят пять, за это время я повидал столько дерьма, что теперь хочу одного: уйти на пенсию, живым и более-менее здоровым. И так уж выпали карты: тот кусок леса, где ты замарал всё своими кишками – моя территория. За неё я в ответе: за каждый труп и за каждую пропажу. Поэтому повторю старый добрый совет, я не жадный: не суйся на болота, или будут проблемы; не от тех, кто тебя покоцал, так от меня; не от меня, так ещё от кого-нибудь. Те, кто суются в такие места почём зря хорошо не кончают. Поверь моему опыту, сынок. Бутылка пива, мягкое кресло для тощей задницы и разговор, где ты можешь от души побить себя в грудь перед человеком, привыкшим на завтрак давить людей, как слепых котят – это тот самый рецепт, который доктор давно должен был прописать сраному старперу, чтобы тот стал хотя бы чуть менее сварливым, чем обычно. Серб, потягивая пиво, пока Джефферсон ворчливо доказывал, насколько ему на всё срать, уловил перемену настроений покруче Ивана Родригеза в первом матче за «Техасских Рейнджеров»: судя по всему, обычная мужская вежливость сделала гораздо больше, чем можно было ожидать. — Окей, — Серб развел руками в стороны и мотнул головой, показывая, что полностью согласен с рейнджером. — Твои дела, твои правила, папаша. Если тебе кажется, что тебя и твою лужайку оставят в покое, валяй. Если тебе хочется, чтобы эта труповозка работала дальше, а на твою шею вешали новые и новые пропажи – дело твое, отговаривать от этого я тебя не стану. В конце концов, копы найдут крайнего, и сейчас, после того, как я выбрался из этого дерьма, они станут шебуршать куда активнее, чем раньше. Амбал отхлебнул еще. Сначала пасуешь, потом давишь, так уж заведено. Видимо, ему здорово настучали по черепу, раз этот хрен приперся сюда дребезжать костьми, обещая отшлепать прикладом ружья нерадивого хрена, который слишком близко подошел к сетке вольера. Этим нужно было воспользоваться. — Поэтому, раз ты такой охрененно уверенный в себе мужик, то мне нет смысла наматывать на кулак сопли и говорить, что рано или поздно твои коллеги раскопают там кучу долбанных костей. Не коллеги, так копы. Не копы – так национальная, мать твою, гвардия, и мы посмотрим, кто из нас оказался прав – я или та херь, с которой ты водишь дружбу. Серб поднялся, допил залпом пиво и бросил бутылку в мусорную корзину. Затем прошел к двери и раскрыл её: холодные глаза смотрели на Джефферсона. — Если считаешь, что все делаешь правильно, то можешь идти. Если считаешь, что тот случай, что я не сдох – обычная случайность, и все это ни к чему не приведет, то добивай пиво, докуривай и съе@#%вай с моей лужайки. Потому что хрен, который сейчас будет заниматься делом о пропажи гребаного триллиона человек на болотах, однозначно докопается до правды, и когда он это сделает, — глаза амбала сверкнули, голос оледенел, — то ты, как чертов соучастник преступления, покрывавший проделки этих зверушек, будешь умолять о том, чтобы тебя бросили в камеру. И больше, блядь, не приходи сюда, потому что если роешь себе могилу, то не надо кудахтать, что люди спотыкаются на твоих говноотвалах земли. Серб затянулся: лицо окутал дым, размывая контуры. — Если твоя позиция такова, то мы с тобой не друзья, папаша. Советую передать все имущество в церковь, потому что теперь, если тебе не поможет Господь, то тебе вообще нихрена не поможет. Повисла недолгая пауза. Лучи света играли в повисшем между двумя мужчинами смоге выкуренного табака. — Тебе уже за тридцатник, а психуешь, как юнец, не нюхавший пороху, — наконец бурчит старик Джефферсон, не выпуская изо рта самокрутку. — Остынь. — он поднимает взгляд. В нём нет ничего кроме груза прожитых лет, который опускается на Серба, как гильотина – на шею незадачливого мясника. — Ты думаешь, это чей-то план? Плодить волков сожрут тебя, и не оставят даже костей? Последние мозги пропил? Нам просто не хватает людей, чтобы перестрелять их, как паршивых шавок. В былые годы я любил ходить на охоту. Не только на зверей, — старик хрипло смеётся. Впервые с момента вашей встречи. Тень улыбки так и застывает на изъеденном морщинами лице. — Тогда всё было спокойно, потому что в каждой семье был мужик, готовый положить в могилу любого, кто попробует тронуть его близких. Теперь остались только сосунки, не знающие, какой стороной держать пушку. Вот почему скоро от этого места не останется камня на камне. Помяни моё слово. — он снова затягивается, выпуская облако дыма. Скоро весь силуэт старика Джефферсона оказывается заволочен удушливым табачным туманом. — Считаешь себя мужиком, да? Может и не зря считаешь... — он кашляет и машет рукой, разгоняя дым. — Не мне судить, я просто старик, которого заждался дубовый гроб. Похоже, в этом ты тоже не сомневаешься; знаешь, тебе бы стоило прострелить колени. За неуважение, — он смеётся. — В конце концов, что стоит дороже, чем уважение? Жизнь? Не смеши, жизнь не стоит и пули. Потерять её проще, чем обмочить портки. Тебе даже не приходится за неё платить, зарабатывать потом и кровь. Просто, однажды тебя исторгнут на божий свет из чьей-то кровавой дыры. Славный, блядь, подарок. Словно яд, подсыпанный в тесто к праздничному торту, - он снова закашливается, и шумно сглатывает густую слюну. — Возможно ты и прав. Нам стоит что-то сделать, пока другие дрочат от звонка до звонка, отказываясь шевелить мозгами и булками. Валяй, в общем, — старик Джефферсон машет рукой. Он не выглядит радостным или довольным, но ты явно задел одну из расстроенных струн его души.   Ага, как же. Людей не хватает. Серб бы присвистнул от того п@#%ежа, которым пытался его накормить рейнджер Джефферсон, но не хотелось портить наладившийся контакт: в конце концов, он явно трясся за свою старую задницу и не хотел, чтобы пропажи повесили на его нерадение. Шкура, какой бы потрепанной она ни была, всегда в цене у торгаша, который ей владеет, и старик, который сейчас травился табачным дымом, не был исключением. Просто он, как и прочие никчемные существа, привыкшие таскать свое бремя, пока оно не утопит их, любил ценить её не тем мерилом, что дается людям бесплатно, а тем, которое нужно заслужить. Не всегда понимая, что потеряв то, что они больше всего ценят в жизни, они фактически теряют и сам смысл существования. — Другой разговор, — амбал закрыл дверь. Нельзя сказать, что он смягчился по отношению к рейнджеру, но теперь в его голосе явно чувствовалось уважение. — Ты верно подметил, что все катится к чертям, папаша. У нас с тобой разные мотивы, но результат того, что я сейчас предложу, явно поможет удержать эту лодку на плаву. Серб выбросил окурок, не сразу заметив, что тот истлел и успел обжечь пальцы. Пива не осталось совсем: желание промочить горло пришлось глушить новой порцией никотина. Ты слишком много куришь, мать твою. — Если из шланга течет вода, то нужно перекрыть кран, — проговорил Серб, деловито закуривая новую сигарету и старательно игнорируя жгучую сухость во рту. Затянувшись, он чуть не закашлялся: решив, что это уже слишком, амбал, не вынимая папиросы изо рта, прошел к столешнице и снял с подставки новенький электрочайник – он пришел в их семью вместе с покупкой трейлера и не пользовался особой популярностью, пока кто-то не обнаружил, что он отключается автоматически. Сняв крышку, Серб выплеснул воду вместе с осколками накипи в раковину, сполоснул внутренности и наполнил наполовину, устанавливая обратно и включая в сеть. Серб ухмыльнулся. Мракобесный дед, наверное, испортит портки, когда увидит эту шайтан-машину в действии. — В нашем случае кран – это тот ублюдок, который послал меня в твои угодия, — продолжил он, вернувшись в кресло, — и наверняка пошлет туда еще не одного и не двух курьеров. Учитывая то, как он меня подставил, ни словом не обмолвившись о том, что за твари там водятся, мне нужно возместить ему этот должок – ну, тот самый, из-за которого половина моих внутренностей оказалась разбросана по траве. Получается, подставил он нас обоих, — амбал позволил себе улыбнуться, — и мы с тобой должны честно дать ему п@#%ды. Я – за то, что он меня кинул, ты – за то, что он хоронит людей на твоей земле. Чайник начал медленно бурлить. Сигаретный дым стоял в душном, давящем на голову воздухе внутри трейлера недвижимой завесой. — Кроме того, дав ему п@#%ды, мы ударим по доброй доле организованной преступности в твоем штате. Мы сделаем хорошее дело, партнер, — он выделил это слово, разогнав опустившуюся дымку выдохом, — иначе все это дерьмо, о котором я упомянул раньше, захлестнет нас с головой быстрее, чем мы сможем себе представить. То, что я сказал раньше – это не истерика, Джефф: это сраные факты, от которых нам с тобой свою жопу не унести, — тут он откинулся назад, на спинку, и мрачно улыбнулся. — Хотя на мой счет еще можно поспорить, раз я единственный, кто выбрался с тех бл@#%ких болот живым. А вот на твой... Амбал скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Судя по тому, как он вел диалог, прекращать давление на старика тем, что за отказ пойти вместе с Сербом на дело его не ждет ничего хорошего, он не собирался. Анаким не был мастером речей – но он знал, как напугать человека бесконечными, кипящими ручьями лавы в подземном царстве Сатаны, где бурлят жалкие грешники. Раздался громкий щелчок. Чайник достиг точки кипения.   — Ты не первый, — старик хмуро улыбается, но в его выцветших глазах мелькает озорной огонёк. — Скорее всего не последний. И точно не самый удачливый. Обычно, придуркам везёт, они получают вожделенный заряд нервотрёпки и возвращаются к мамочке, даже не обмочив штанишки. Тогда мы выписываем им штраф, если успеваем заметить. Или вяжем на месте, как последних мразей, уткнув мордой в грязь. Жаль, что так поступают единицы, почти все наши - жалкие ссыкуны, которые не заступятся за свою жену, даже если её начнут лапать отморозки. Мы не исполняем свой долг, мы просто работаем, — старик Джефферсон снова отхлёбывает пиво из запотевшей бутылки. Самокрутка тлеет с концами у него в руках, и он просто сминает её в пыль огрубевшими пальцами. — Слыхал, что эти твари объявляются только в особые дни. Похоже, когда голод берёт своё, или гормоны бушуют в крови. Тогда-то они и начинают рыскать в поисках самого вкусного мяса. Ты знаешь о чём я, — старик смеётся. Похоже, пойло берёт своё, он становится всё мягче и словоохотливей. — Они рыскают по лесу за такими, как мы. Теми, кто пропил последние мозги, теми у кого они ещё не встали на место и теми, кто давно их просрал, потому что песок сыпется у него из всех щелей. Только такие идиоты полезут в лес, или того хуже – на болота. Они любят болота. Нет, не обычные волки, а те твари. Ты ведь их видел, да? Особая порода, мне довелось увидеть их, краем глаза, сразу после войны. Тогда я уже не был таким горячим и мне хватило мозгов, замереть, как вкопанному за стволом полусгнившего дерева. Словно твари из старых баек; если бы нам хватило мужества взяться за оружие всё могло быть иначе... — он откидывается на спинку кресла и долго смотрит куда-то в потолок. Пар бьющий из чайника сливается с оставшимся сигаретным дымом, и дымка едкого марева застилает трейлер. — Ты не боишься замарать руки, да? — спрашивает рейнджер, продолжая рассматривать зыбкие потолочные узоры. — Твои глаза – это глаза прирождённого убийцы, я сразу их узнал. Только такие, как ты получают удовольствие от войны. Она становится им матерью, командир – отцом, винтовка – женой, граната – сестрой, нож – братом. Вы рождены проливать кровь, и не можете остановиться, даже вернувшись домой. Топите горе на дне бутылки, садитесь на иглу, или снова берётесь за старое. Один конец на всех, но он ждёт каждого из нас. — Ты этого ещё не понял, но я не такой. Мне пришлось убивать. Сжимать винтовку в руках, трясясь от страха. Ссать в штаны, вместо того, чтобы давить на курок. Орать благим матом при виде выпущенных кишок. Там, где ты следовал за инстинктами, я преодолевал себя. Становился сильнее. Смертоносней. Закалял себя, словно кусок металла. Теперь я тоже убийца, но я сам сделал себя таким. Знаешь, что это мне даёт? Полный контроль: я знаю, как быть заботливым дедушкой, а как разносить черепа в клочья. Ты так не сможешь, тебе придётся перековывать себя, чтобы научиться жить в мире, но такие, как ты ни за что не пойдут на это, — он тянет лыбу, доставая из кобуры потёртый револьвер. Смотрит на него, точно видит пушку первый раз в жизни. Поглаживает. Сдувает с него пыль. — Ты хочешь, чтобы я помог? Почему? Ты ведь сможешь сделать это сам, я вижу это так же ясно, как собственную жизнь - с высоты прожитых лет. — Да, бл@#%, я хочу, чтобы ты помог, иначе какого хрена я распинаюсь тут с тобой уже десять минут, — Серб, то ли от бессилия, то ли от раздражения старческим желанием Джефферсона растечься мыслью по древу и просрать еще не один десяток минут, ерзая своей задницей в мягком кресле семейного трейлера, оскалился и сжал кулаки. Голос его стал больше похож на рык хищника, едва не сомкнувшего пасть на шее преследуемой жертвы, нетерпеливый и уже несдержанный, как раньше. — Один в поле не воин, и ты прекрасно знаешь, что всегда нужен кто-то, кому можно доверить прикрывать свою задницу на случай, если что-то пойдет не так. А все всегда идет не так, — проговорил анаким. Старик ломался, как целка в переходный период, и это начинало неестественно сильно бесить. Времени на церемонии не было, на размышления о философских вопросах – тоже: нужно было брать в руки что потяжелее и идти вперед, бросаясь на амбразуру и переписывая закон истории. К сожалению, рейнджер оказывался не из таких. Вел себя больше как понторез, чем как реднек, и будто требовал еще больше сраных попыток убедить его. Старик Джефферсон ухмыляется: если ты принял его за безмозглого старого реднека, то явно промахнулся. Он вертит револьвер в руках, как ковбой из старого кино, а его взгляд плывёт, подточенный далеко не самым крепким алкоголем. — Хорошо, сынок. Ты говоришь правильные вещи. Снайперы всегда работают в паре. Один прикрывает и говорит, куда стрелять. Второй... Револьвер делает ещё один оборот в загрубевших пальцах рейнджера, и его почерневшее дуло устремляется прямо тебе в лицо. — Бам, — старик хрипло смеётся, опуская пушку. Он выглядит как сбрендивший старый бес, которого стоит гнать отсюда сраной метлой, пока не стало поздно. — Считай, что я на твоей стороне. Возможно, это мой первый правильный поступок за целую жизнь. Возможно, сейчас я делаю самую большую ошибку. Но в таком случае, тебе не поздоровится, даже если я отброшу копыта.  

Руки, все еще дрожащие от выплеснувшегося в кровь адреналина, приняли холодную банку от незнакомки и сомкнулись на металлическом корпусе. Без церемоний, верно: Юнона, которая глубокими вдохами пыталась привести себя в порядок, не смогла выговорить ни слов благодарности, ни вопросов о том, в чьем лагере теперь оказалась. Грудь как будто сдавило, от горла никак не мог отойти ком ошарашенного безмолвия, и ей оставалось только коротко кивнуть в ответ на благородное гостеприимство сталкеров, не поднимая смущенного и напуганного взгляда на своих спасителей. Юниверс взглянула на содержимое тушенки, которое жирными кусками лежало внутри консервы. В горло не лез кусок; девушка начала тихо перемешивать еду ложкой, боясь отставить пищу и тем самым оскорбить группу. Она знала, чего стоит на Зоне любой провиант, годный к употреблению, и совершенно не хотела проверять, действительно ли так сильны традиции, укоренившиеся среди местного контингента. — Очень приятно, — выдавила она из себя, когда Гиги представилась и указала имена других членов группы. — Юнона. Юнона Юниверс. От еще не отпустившего страха её речь звучала с жутким акцентом, хотя она отрабатывала правильную, четкую подачу весь долгий курс обучения работе в мировой медиасфере. Тем не менее, стрессоустойчивость и уверенность в себе, также выращенные претенциозностью и амбициями молодой гавайской журналистки, пробившейся в сферу военной корреспонденции исключительно благодаря неуступчивости и упорству в достижении целей, уже делали свое дело: через пару минут она подняла голову, собранными движениями убрала растрепавшиеся локоны волос и приняла спокойный, серьезный вид, будто оказалась перед телекамерой. — Что там произошло? Кто это был? Рука уже машинально потянулась к сумке за GoPro.

Она лежала, завалившись прямо в груду брезента, в которую превратилась одна из обстрелянных палаток, и старалась лишний раз даже не вдыхать, чтобы не выдать свое присутствие. Вжавшись в землю с такой силой, чтобы со стороны невнимательному наблюдателю казалось, что это лишь небольшая кочка, Юнона прятала голову в сгибе локтя и фактически закрыв себе оба уха: так, ожидая, пока грохот перестрелки наконец утихнет, она слышала лишь заунывный вой – уши заложило первыми же выстрелами – и бешеное биение затрепетавшего перед опасностью сердца. Самообладание вернулось к ней не сразу. С огромным трудом переборов себя, девушка, убедившись, что автоматическое оружие умолкло и опасность получить случайную пулю ей теперь не грозит, медленно подняла голову, надеясь на свое периферийное зрение и скорость реакции – разумеется, она неистово молилась, чтобы эта вера в себя не обернулась для неё роковой ошибкой. Лагерь выглядел ужасно: это было видно даже невооруженным глазом. Не считая того, что почти ни одна палатка не была теперь целой, вокруг лежали растерзанные тела. К горлу подступил ком тошноты, когда Юнона заметила вывороченные внутренности одного из наемников, но она сдержалась. От волнения и страха она стала мертвенно-бледной – жизнь в ней выдавал лишь хищный взгляд черных глаз, метавшийся по всему обозримому пространству. В голове происходила настоящая математическая дуэль между упорством девушки и давящим реализмом произошедшего. Нужно было понять, какие шансы ей теперь остались. И счет был совершенно не в её пользу. - Эй, есть здесь кто?! На связи группа "Свободы", те удоды свалили! Ауу! Тьфу! От внезапного крика она вздрогнула так сильно, что зашевелилась и зашуршала вся груда брезента, ставшего ей укрытием. Юнона прокляла себя за испуг, который мог стоить ей жизни, если бы здесь был еще кто-то из нападавших: чуть помедлив и рассудив, что нападавшие вряд ли бы стали пытаться кого-то окликнуть – кажется, это было совершенно не в их стиле, – она глубоко вдохнула, зажмурилась и поднялась с земли, надеясь, что её все-таки никто не застрелит. Ей повезло. — Ау? — севшим голосом попыталась крикнуть она в темноту, подбирая рюкзак и осторожно шагая сквозь сгустившийся мрак. — Я... Я здесь! Тут! — Юнона прищурилась, когда ей в глаза ударил ослепительный луч белого света, прикрыла лицо рукой. — На нас напали! Она не знала, что сказать, и буквально выдавливала слова, стараясь восстановить дыхание. Разглядеть людей она не могла, поэтому просто надеялась на чудо.

Они пришли неожиданно. Будто выросли из-под радиоактивной земли, источавшей лишь смрад и смерть для всякого, кто ступал на неё с Большой Земли без должного понимания и подготовки, кто гнался за мародерской свободой и дешевым заработком, утоляя низменные потребности своей животной природы. Когда среди диких зарослей появляется обнаглевший от безнаказанности браконьер, то отловить его – прямая обязанность служителей закона, рейнджеров или копов: здесь же, за Периметром, для охоты на охотников Зона сама посылала своих санитаров леса. Их появление осталось бы для Юноны незамеченным, пока она, накручивая на палец локоны иссиня-черных волос, сосредоточенно записывала все наблюдения сегодняшнего дня. Записная книжка была заполнена уже наполовину – беспрецедентный случай в истории современной журналистики, которая выросла на почве идолопоклонничества Эрнесту Хемингуэю: Юниверс старательно сокращала слова, делала мелкие пометки и не описывала даже привычный распорядок дня группы, который всегда вела в обычные рабочие будни. Теперь, после нескольких дней здесь, она поняла, что выписывать надо всё, кроме обычного – и этого здесь было гораздо больше, чем пресловутой военной обыденности. Все здесь было чуждо ей, чуждо и безумно – а потому неимоверно притягательно. Она бы так и не узнала об этих людях, которые вышли из-за изогнутых стволов Рыжей Чащобы, словно ожившие тени, если бы после оглушительного выстрела, разорвавшего сырую тишину леса, на её одеждах не остались пятна – кровавые брызги от внутренностей убитого Першилы. Юнона Юниверс вздрогнула, стерла с лица скользкие капли и сдавленно охнула. Она упала на землю – сейчас, без оружия, её роль в перестрелке являлась была явно предопределенной, – и поползла в сторону, вжимаясь в сырую траву и ощущая затылком горячий свинец, рассекающий воздух. В голове мелькнула мысль, окрашенная оттенком сожаления: она только что сложила камеру в наплечную сумку, а сегодняшний день обещал особенно яркие краски. Девушка ползла в сторону, надеясь, что все боги, высшие силы и даже мифические Хозяева Зоны окажутся на её стороне, и кто-нибудь в этом богом забытом месте придет ей на помощь.

Палец легко скользит по пластиковому корпусу, счищает налипшую грязь. Она валится вниз буквально хлопьями засохшей земли, тонким, рассыпчатым слоем глинистой почвы, словно оборудование держали не в особом вакуумном пакете, предохраняющем от пыли, а нарочно купали в слякотной хляби ради местного антуража. На ногтях блестят пятна давно облупившегося лака – фиолетового, который, благодаря люменисцирующим краскам, расходится в сумерках вязью красивых восточных узоров, – но девушке, судя по всему, давно на это плевать. Вместе с забившейся под них грязь, эти неухоженные ногти тоже становятся частью здешней атмосферы: частью душной, зловонной клоаки, которая давит на тебя со всех сторон симптомами надвигающейся опасности. Палец легко нажимает на маленькую круглую кнопку, и едва заметная лампочка сбоку загорается зеленоватой точкой. — Можете повторить все это на камеру? Мужчина, облаченный в потрепанную военную форму, смотрит прямо в объектив и криво ухмыляется, обнажая чернеющие от кариеса зубы. От этого взгляда берет мелкая дрожь: либо потому, что в нем перемешались отчаянное безумие и смертельная, нечеловеческая усталость, либо потому, что на месте правого глаза зияла разодранная плоть опустевшей глазницы, в которой бордовыми влажными гранулами запеклась кровь. Юнону передернуло: она попыталась выдать это за поеживание от холода, но попытка была явно провальной. Ухмылка мужчины стала еще шире. — За две ментолки – хоть дословный пересказ с ладонью на сердце, — пробормотал он почти невнятно, по-прежнему скалясь в объектив камеры. Это было сделкой. Девушка чуть улыбнулась и согласно кивнула, вытаскивая мятую пачку из кармана балахона, который ей выдали вместо человеческой одежды на последней встрече перед отъездом за периметр. Было неприятно натягивать на себя это вонючее армейское тряпье, лишаясь презентабельного вида и бронежилета с нашивкой «PRESS», но она не протестовала. В конце концов, в договоре, который она подписала, все было подробно указано, без мелкого шрифта и пометок за «звездочкой». Она знала, на что идет. Мужчина поблагодарил её и с довольным видом засмолил полученную сигарету. Юнона удивленно взглянула на него, однако вытащила еще одну и последовала его примеру. Судя по всему, то, что они находятся в смертельно опасной зоне, наполненной отвратительным зверьем всех форм и размеров, его совершенно не заботило: он курил везде, умудряясь затягиваться даже во время перестрелки. Его кредом была хриплая фраза о том, что и сигареты, и пули стоят примерно одинаково – одну человеческую жизнь. Разница между ними была только в калибре. Юниверс не знала о нем практически ничего. Она не знала его реального имени – его боевые товарищи называли его «Першила», то ли за то, что он был старшим в их группе, то ли за то, что от высмоленного табака у него постоянно першило во рту; пару раз кто-то из его «отмычек», как он называл их, обращался к нему, как к «Семёну», «Санычу» или «Станиславу Николаевичу», но это выглядело, как только что выдуманный фарс – всё ради смеха над зубрилами в белых халатах и толстых роговых очках, зовущими друг друга исключительно по имени-отчеству. Когда грамотеи, не привыкшие к обращению по кличкам, с облегченным видом повторяли услышанное ими очередное «настоящее имя», общаясь с Першилой, того разбирал хриплый дребезжащий смех: скалясь оставшимися во рту целыми зубами, он махал рукой бойцам из его отряда и завывал, что «моль поверила, шалость удалась». Она не знала, какой он точно национальности, откуда приехал и чем занимался до того, как связался с Зоной: порой появлялось ощущение, что на гражданке Першила был то ли цепным псом какого-то авторитета, то ли солдатом удачи, то ли действительно прошел не одну войну в составе государственной армии и оказался выброшен с инвалидностью за потерянный глаз – словом, судьба у этого человека, отпечатанная в последнем зеркале его померкшей, серой и запылившейся души, была насыщенной и надломленной еще до приезда в эти края. Откуда он приехал? Разбирать его бормотание порой было невыносимо, поэтому сказать, выучил ли он русский язык или же является его носителем тоже было практически невозможно: по крайней мере, складывалось ощущение, что говорит он тихо не потому, что не уверен в своем знании языка, а потому, что привык, когда его внимательно слушают. Один из ученых, более молодой и словоохотливый, говорил, что Першила приехал из Боснии, ссылаясь на его недвусмысленные заявления о расколе Югославии. Юнона ставила на то, что он все-таки коренной поляк или, на худой конец, обукраинившийся поляк со Львова – за лингвистическую привычку выделять последний слог и "шчекать" там, где следовало бы использовать «ща». Словом, она не знала об этом человеке ровным счетом ничего кроме его клички и его репутации в своем отряде и среди ученых. В принципе, даже это ей было не нужно – ей было достаточно того, что он не боится светить своё лицо на камеру и того, что он сталкер. Тлеющий уголек сигареты вдруг обжег ей пальцы, и она удивленно вздрогнула, после чего уронила бычок на землю и придавила подошвой ботинка. В отличие от неё, Першила курил медленно, явно растягивая удовольствие: перестав ухмыляться, он сложил обветренные губы трубочкой и выпускал в застойный лесной воздух замысловатые кольца плотного дыма. Сигареты для него давно утратили смысл вредной привычки – они стали искусством, требующим постоянной, неустанной практики. Юниверс, правда, они не завораживали, и она глядела на курящего мужчину с нетерпением, перерастающим в раздражение: её хобби, требующим не меньшего внимания, была её работа. Она клацнула ногтями, отодвигая защитное стекло от дисплея. Пойманный в квадрат Першила на нем представлял собой видавшего виды, заматеревшего наёмника с седой щетиной, на фоне которого торчали брезентовые палатки и изворачивались в безумном танце стволы мутировавших деревьев, укрытых шапкой ржавой листвы. Картина была сочной. — Камера уже пишет, — нетерпеливо процедила она, когда наёмник, выкурив одну ментолку, тут же закурил вторую, выпуская кольца с таким же смаком, как и в первый раз. — Можете начинать. Сталкер вновь посмотрел на неё, сначала недоуменно, затем более осмысленно – видимо, за своим любимым занятием он выронил из головы мысль снова поделиться с Юноной тем, что рассказал ей вчерашним вечером. — Все говорят, что эвакуация людей со второй промежуточной линии, между первым и вторым КПП на въезде в Зону, провалилась из-за мародерской атаки сталкеров на дома и конвои, — хрипло начал он тут же, вернув на лицо ухмылку. — Но это все равно что сказать, что сталкеры все, как один, собрались у самого Периметра в ожидании Выброса, который перекроит Зону, не опасаясь ни новых аномалий, ни мутантов, ни расположенных у границы пулеметных точек ВСУ – это же полный идиотизм. Тем безумцам, что полезли наверх сразу после Большого Выброса в надежде найти россыпи артефактов или обобрать тела погибших товарищей, буквально выжгло мозг. Я серьезно, — Першила закашлялся и выставил вперед пальцы, в которых была зажата тлеющая сигарета, — ни один нормальный человек не лезет обратно даже через десять минут, как утихнут подземные толчки, даже после обычного Выброса – своя шкура ближе к телу. Хотя бы для того, чтобы дождаться, пока эти бараны не обновят своими трупами карту расползшихся аномалий. Взгляд его остекленевшего глаза вдруг потускнел: Першила он умолк, мрачно и задумчиво глотая ментоловый дым. В молчании прошло несколько томительных секунд, заполненных лишь шуршанием ржавой листвы и писком электронных датчиков, расставленных здесь исследовательской группой. Юнона уже хотела цокнуть – она знала, как мало времени для записи доступно и как быстро садятся сменные аккумуляторы. И она не собиралась тратить их на сопливое молчание, чтобы не продешевить. — Молодняк гибнет в таких авантюрах быстро, раз – и в «жарке», — вдруг продолжил сталкер, и девушка тут же закрыла рот, цепким взглядом впиваясь обратно в дисплей камеры. — А уж в «организованной преступной группировке подготовленных на территории Чернобыльской Зоны Отчуждения и хорошо снаряженных головорезов», про которую твердили тогда по зомбоящикам так часто, что нам аж на ПДА фотографии с цитатами кидали, в ней-то явно описываются матерые ветераны Зоны, хотя бы судя по снаряжению, — Першила захохотал, тихо и хрипло, будто барахлящий двигатель «жигуля». — Экзоскелеты, первоклассные штурмовые винтовки, пусковые ракетные установки – готов поспорить, у этих суперменов ешче и болты из золота были, ага, — он оскалился и помотал головой: Юнона же поймала себя на мысли, что это его "шчеканье" придаст интервью особый восточноевропейский колорит. — Понятное дело, что все это смешное, нет, СМИшное фуфло, — он буквальное выплюнул это слово с гримасой искреннего презрения на лице, — было заказано сверху. И конвоев эвакуационных там не было, и хохлы не собирали никого – это все пропаганда по зомбояшчеку. Уроды, — тут сталкер действительно сплюнул от негодования. — Навешали лапши людям, а нам теперь жри все это обратно. Твари. Лицо его побагровело: он попросил еще одну сигарету и сделал глубокую затяжку, прежде чем продолжать. — Это все ложь. Там даже из военных на пунктах в тот день было по одному-два человека – у пулемета да у шлагбаума, больше никого. Это ж с какого перепугу весь состав куда-то подевался? Повально дезертировали, что ли? В газетах об этом ни сном, ни духом, главное, все у хохлов о мародерах да маньяках из сталкерской братии. Кому, спрашивается, эвакуацию проводить, если солдат там даже не было?! — Першила уже почти рычал, слова его было разбирать все труднее и труднее. Конечно, даже такой шамкающий говор Юноне ничего не испортит – репортаж в любом случае будет пускаться с синхронным переводом. — Я тут не просто так распинаюсь. Я сам тогда, в тот день ровно, через КПП шел, по договору да руке намасленной – хотел с Зоны перед Большой Землей к приятелю из военных заскочить, трав принести от Болотника. У ребят спросил, они «мы не в курсе, состав сняли на учения, завтра вроде вернут». Молодняк ешче, необстрелянные даже – их пункт потом крутили по новостям, камня на камне не было, будто на него кто-то из сталкеров бомбу сбросил. Или албанский джихад устроил, или что там теперь про нас передают, — он поморщился, затянулся снова. Изо рта выплыло плотное кольцо, эффектно пролетевшее через весь кадр. — Террористы номер один. В обшчем, я выперся, на автобусе к тому солдату еду, минут семь езды – военный городок, все для людей. Он-то шишка был, его на учения забрать не должны были, как командующий штабом на случай изменений в Зоне и все такое, — сталкер махнул рукой. — Да только и его дома не было. Уже неделю как. А вместо него семья – ни родственники, ни друзья, а покупатели. Он, говорят, продал с неделю назад все, цену попросил смехотворную, документы обещал как раз сегодня завести, можем вместе дождаться, — Першила покрутил папиросу в руках, разглядывая тлеющий уголек, затем зажал её зубами и поднял к себе на колени вещмешок. — Ну вот мы, сука, и дождались. Холодный скрежет разорванного металла. Грубый нож вскрыл консервную банку, в тусклых солнечных лучах замерцало её содержимое. В плане еды Юнона всегда считала себя непритязательным, фактически всеядным человеком: увидев здесь, как сталкеры ловят тушканов и, при разделке тушек, вытаскивают осколки стекла и куски колючей проволоки, она решительно пересмотрела свои вкусы. Камера все еще писала. Девушка же достала себе еще одну сигарету и осмотрелась вокруг. На одной из карт памяти у неё были общие планы леса – если уродливое нагромождение переплетенных стволов местной флоры можно было назвать лесом в человеческом понимании этого слова. Вечно рыжая листва здесь будто высасывала кровавые соки со всей Зоны, и на фоне серых пейзажей этот массив выглядел еще более страшной опухолью, чем являлась для мира сама Зона Отчуждения. Пока Першила и его «отмычки», как он их называл, прекрасно справлялись со своей работой, и Юнона видела тварей только издалека, выкручивая на максимум зум объектива. — И что случилось? — спросила Юниверс, прожигая мужчину взглядом. — Выброс? Сталкер проглотил кусок и обтер губы от жира рукавом. Сигарету он теперь держал в левой руке, ел с ножа правой: услышав вопрос, он затянулся и кивнул, выпуская дым через ноздри. Часть истлевшей сигареты куском пепла упала ему в банку, но он, кажется, этого не заметил и продолжил есть, как ни в чем не бывало. — Большой Выброс. Накрыл территорию, о которой думать страшно, буквально на все военные городки вокруг Периметра упал – а там из военных, оказывается, и не жил уже никто. Все квартиры проданы гражданским, кому на дачу, кому – на постоянное жилье. Продано за копейки, а государство им ешче приплачивать должно было, за жизнь и работу в грязных условиях – нехило так, как мне сказали. И так не только в том городке, так везде. Старые говорили, что везде на пунктах только молодняк оставили, а городки все без оформления сдавались или продавались копеешчно, только гражданским. Другие хаты вообшче опустели – просто так и стояли, брошенные, без вешчей, голые стены. Кто-то даже проводку снял. А по документам все у них было, так что им еще и за потерю имущества денег занесли. Что из этого выходит? — протянул он. Глаз его уставился прямо в камеру, вид был суровым, отчасти подавленным. — Что все знали. Видели, слышали, читали – но их всех предупредили загодя. О военных потерях ВСУ в войне со сталкерами слышали? Там цифры сумасшедшие, только вот трупы не отсюда везут, а сюда. А гибнут они на другой войне, ребята эти. Б@#%ство это все, несусветное. «Голубые» не знают об этом, им лишь бы на белых транспортерах у Периметра катать да отгонять туристов, а кого там на Зону везут вперемешку с мутантами в крытых грузаках уже не их дело. Першила оскалился и доскреб тушенку молча. Юнона смотрела на него, размышляя, какой вопрос следует задать теперь. Затем она опустила взгляд и посмотрела на облупившиеся ногти. Это интервью, которое войдет в специальный документальный репортаж, уже само по себе тянуло на сенсацию в журналистике, а ведь она не провела в Зоне и нескольких дней. На Большой Земле, в век четвертой, информационной эпохи, кто угодно может нарисовать модели тварей и выставить их за чистую монету – это не интересует людей, даже если это правда. Людей интересуют люди – чиновники на постах, их жертвы, трупы людей, маньяки, убийцы. Человек Безумный – вот ступень эволюции, к которой теперь прикованы взгляды миллиардов в сфере массмедиа. Она снова посмотрела на сталкера. В его глазах горело то самое безумие, за которое ей будут готовы платить несметные гонорары, и поэтому она мягко улыбнулась, располагая его к себе на последний, точный и достаточно полный ответ. — Вы не боитесь, что ваши заявления вызовут резонанс в обществе, после которого вас осудят не только как незаконного посетителя Зоны Отчуждения, но и как политического преступника, клеветника? Вас могут искать там, в... в нормальном мире, когда вы снова отсюда уйдете. Першила внимательно выслушал её, а затем хрипло, надрывисто захохотал. — В нормальном мире, да? Господи, — он, все еще посмеиваясь, утер влагу с глаза, повторяя «нормальный мир, Господи, нормальный мир...», после чего снова посмотрел на Юнону и открыл рот, собираясь ответить. — В камеру, пожалуйста, — произнесла девушка, и сталкер послушно опустил взгляд. — В нормальном мире меня уже не будет. Я буду доживать свой век здесь и здесь же сдохну, когда за мной придет закон Зоны. Нормального мира за Периметром для меня не стало сразу после того Большого Выброса, и, как мне кажется, его там никогда и не было. Если чинуши себе кладут бабло в карман, которое им на содержание Периметра зоны шлют, на разработку технологий по поддержанию её границ, на операции по эвакуации людей, то там всё, — Першила приставил к виску нож, на котором виднелись остатки тушенки. — Мира честнее и нормальнее Зоны уже не будет. Зона всем выгодна, и выгодна по-черному: мы, сталкеры, на себя пашем или на группировку свою, и мы за это рвем задницы. Тем же, кто в нормальном мире на нас имеет, даже с кровати можно не вставать – всё и так капнет. Хотят засудить за клевету? Валяйте, — ухмыльнулся он. — Сталкер Першила, вольный наёмник. Менты пусть приезжают, спросят людей – они скажут, где меня искать. Сам подождал бы, да не привык на месте сидеть, у нас тут не любят такого. Если придете сюда и заберете под суд, то даже сопротивляться не буду, — мужчина снова засмеялся. — Только приходите, шчеглы. Палец легко скользнул по пластиковому корпусу, оттирая ржавый налет. Нажатие – и лампочка затухает. Убирая камеру в чехол, Юнона поблагодарила мужчину и протянула еще одну сигарету – тот отказался, говоря, что все равно скурил лишних. Она не настаивает. Закуривая сигарету, от которой отказался Першила, она задумчиво смотрит на свои пометки. У неё есть достаточно материала, чтобы вернуться назад в Штаты и стать звездой, опубликовал сенсационный материал. Шок-контент. Сливки современной военной корреспонденции, самое грязное политическое белье на одну из самых острых мировых тем. Когда все это закончится, рассуждает она, глядя на расхаживающих вокруг сталкеров, чьи лица закрыты масками противогазов, она вернется в Штаты и примет самый лучший в её жизни душ. Потому что когда ты вступаешь на пьедестал почета, ты должен сиять в лучах своей славы. Скоро все это закончится. Начнется новая жизнь для новой Юноны Юниверс. Скоро.

Я всегда проверяю, что у вас там как и сколько времени осталось до ввода Юноны :3

Это всё моя излучаемая аура любви и обожания, аха

Очень приятно, радость взаимна ^^

Ну Номад конечно, кто же еще xD

*суетливо прячет нос*

Так мы, вроде как, вообще не особо знакомы :о Я дальше ФРПГ-раздела нос обычно не сую.

1.Имя/Прозвище: Юнона Юниверс 2.Физ. параметры: Рост: 178 см Вес: 54 кг Возраст: 23 года Объёмы: Возбуждающие воображение мужчин и заставляющие думать совершенно не тем местом, которым следовало бы 3. Группировка: Учёные 4. Класс: Шаман 5. Личные вещи: комбинезон “Горка-3”, нижнее бельё, спички, видеокамера GoPro с набором сменных аккумуляторов и разъемом для карты памяти, две пачки ментоловых сигарет и несколько одноразовых зажигалок. 6. Характер: Серьезный и спокойный в обычное время; неуступчивый и вспыльчивый, если дело касается её сферы интересов 7. Биография Механ: OST