OZYNOMANDIAS

Срань. Если пластиковая бутылка выветрившейся газировки – это последнее, что предоставила тебе судьба перед тем, как вдавить мордой в пол и приставить к голове пушку, поблескивая потертым полицейским значком, то ты действительно гребаный неудачник. От сушняка, из-за которого у тебя во рту будут пениться сухие белые слюни, ты вряд ли сможешь даже выдать пресловутое «Я требую своего адвоката», когда твою тушу прижмут к двери полицейской машины и, застегивая на руках браслеты наручников, будут монотонно зачитывать оставшиеся у тебя гражданские права: проблема в том, что сейчас тебе настолько херово, что ты согласился бы залить в рот бутылек уксуса, лишь бы обеспечить организму хоть немного влаги. «Откройте, это рейнджер Джефферсон,» — доносится до тебя хриплое дребезжание старика, который долбит в дверь трейлера, словно дятел, уже с пять или десять минут. Тебе же настолько насрать на то, как зовут этого настырного барана, который гремит кулаком о тонкую металлическую перегородку между вами, что будь это хоть сам воскресший Авраам Линкольн, шестнадцатый президент Соединенных Штатов и победитель Гражданской войны, твоим первым же естественным желанием было бы послать этого мудака нахер и пригрозить ему насаживанием на бутылку, если подобное пробуждение повториться еще хотя бы раз. Ты, мать твою, гражданин США, и если в Конституции не написано «Не будить людей раньше, чем они того хотят», то пошла она, эта Конституция. Сегодня ты должен был хорошо выспаться. Потому что сегодня ты должен стать таким крестом, который Иисус х@% унесет. Серб вылакал полбутылки, прежде чем охлажденное этой мерзопакостной водой сознание пришло в норму. Нашептывания, вещающие из подкорки прямо в мозг, наконец заглохли, и это не могло не радовать. Стук, напротив, никуда не исчез и даже усилился– старый хрен, затянувший свою дряблую фигуру в вычищенную форму полицейского, знал свое дело по доведению людей до бешенства на крепкую пятерку, – поэтому анакиму пришлось сжать пластиковую тару, чтобы сдержаться и не проломить копу голову ударом через дверь. Постояв немного и собравшись с силами, он решил не допивать это дерьмо, а освежиться несколько иным способом: чуть нагнувшись, чтобы не промочить одежду, наёмник вылил остатки жидкости себе на лысину. Стало гораздо лучше. Дверь скрипнула и раскрылась, демонстрируя Сербу полицейского, едва не просвечивающегося насквозь лучами яркого солнца. В мешках под глазами, при хорошей сноровке, можно было отыскать внешний долг Либерии – судя по всему, старик сидит на наркоте или страдает бессонницей с начала Холодной войны. В таком виде, в шляпе, с длинными седыми волосами и густыми усами, еще не до конца поглощенными сединой, ему можно было выступать с гитарой в стиле кантри, разъезжая по техасским Мухосранскам и развлекая тамошнюю поехавшую публику. Амбал, когда слышал голос рейнджера Джефферсона, представлял себе очередного любителя пончиков, чья задница более-менее умещается только в чехле из-под матраца: этот же выглядел так, будто зарплату ему ежемесячно выдавали целыми мешками них@#%я. — Ну и хуле надо? — прямо поинтересовался анаким, усталым и раздраженным взглядом одаривая рейнджера Джефферсона. Сплюнув ему под ноги, он скрестил руки на груди и продолжил: — Если у вас есть какие-то вопросы, за ответом на которые вы приперлись в такую рань, то вы сегодня в пролете. Заходите вечером. Сейчас мне нужно собираться на работу. Если полицейское управление действительно выслало за ним этого дрища, от которого за версту несет дерьмом мамонта, то для Серба это выглядело практически как личное оскорбление. Если нет, то пошел он в задницу.

Темнота вздрагивала под редкими всполохами света, словно черная вуаль, прошитая дробью выстрела; темнота била в нос гнилым запахом стоячей воды, словно тебя ударили по лицу бейсбольной битой, отлитой из дерьма. Подошвы армейских ботинок привычно скользили по размытой обочине улиц, тонули в булькающей глине – так глубоко, что раздраженный амбал называл эту марку не иначе, как «Глиномесы». Он морщится, прикрывает ладонью глаза, ослепленные новой вспышкой фар; сплевывает собравшийся во рту привкус блевоты, разбавленный металлическим вкусом собственной крови; скалится в ухмылке, обнажая желтые зубы, затем безудержно, гулко смеется в заасфальтированный мрак, пока из продырявленной кожаной накидки выходят под давлением тела бордовые капли, перемешанные с соленым потом. Снова всполох автомобильных огней. В белой пелене проносятся линии образов, будто кто-то шелестит выцветшими фотографиями семейного альбома, от которых начинает до боли рябить в глазах. Он моргает, смачивая обожженную радужку. Помогает. Плечо сдавлено широкой лямкой прохудившейся в нескольких местах потертой спортивной сумки, в которой едва угадывается что-то продолговатое. С дрожью в руках он достает еще одну сигарету – эта едкая привычка убьет его гораздо быстрее, чем свинцовая химиотерапия или иглоукалывание лезвием ножа. Он знает об этом. Может, он сам хочет лишить себя права на воздух, раз ничего более живительное из арсенала жизни не производит на его гигантскую тушу необходимый эффект. В непослушных пальцах вспыхивает пламя. Мятая бумага сигареты, доверху набитая смесью из опилок и обрезков картона, шипит в первой глубокой затяжке, возвращая сбитое бегом дыхание. Сердце бешено стучит, рвется из груди, разгоняя дозу полученного никотина; глядя на тлеющий уголек, он вдруг понимает, что в этой пронизывающей, промозглой сырости надвигающегося утра ему жарко. Конечности пылают огнем, словно в октябре запустили магму по артериальному отоплению. Он чувствует себя извозчиком на колеснице, который только сейчас смог вернуть себе контроль над обезумевшей тройкой и теперь тянул вожжи на поворотах, скрипя зубами от злобы. Сумка с глухим звуком бьет по бедру – её приходится придерживать, чтобы молния заедающего замка вновь не разошлась, раскрывая зубья, вымазанные густой красной жидкостью. Лямка, за которую он держит её, натирает ладонь – точно так же, как натирают ладонь вожжи неопытному колесницегонителю. Он знает, что там. И он знает, почему в сумку сейчас никому не стоит заглядывать. Всполох. Правило жизни номер один. Третий закон говорит, что у каждого действия есть противодействие. Парни в разноцветных рубашках с длинными светлыми волосами, раскуривающие марихуану на траве городских парков, больше предпочитали другой закон – закон крутящегося колеса, сансары. «Жизнь – это круг, друг!» — провожали они тебя с косяком в руках и стеклянным взглядом, добродушно бросая эту фразу напоследок. Получается, чем сильнее действие, тем больше будут палки в колеса. Чем сильнее действие, тем больше палки в колеса. Серб сжал зубы, стоя на опустевшей улице и обдумывая эту мысль. Его огромная черная тень отражалась в стекле двери неразборчивым образом, поверх которой висела табличка «Закрыто». Под легкой кожаной накидкой, которую он забрал из гаражей Бобо, впивались в тело элементы собранной им брони – толстой и тяжелой, почти рыцарской, если бы панцири для благородных донов клепали на автомобильной свалке. Для амбала, в висках которого билась мысль о мести Иисусу, эта броня была фартуком в предстоящей подаче холодного блюда; сейчас, пока он смотрел и тупо смотрел на мерцающую лампочку сигнализационной системы магазина, в котором ему, как шеф-повару мести, нужно было взять кухонный нож, эта броня казалась охрененно толстой спицей в колесе последующих событий. И для такого колеса, как известно, у судьбы припасена палка из нержавеющей стали. Навыков разрядки сигнализации у него не было, времени изучить этот вопрос тоже, но нужно было рискнуть. Это не должно было быть сложнее снятия лески с чеки на растяжке, верно? Пожалуй, нет. Сигнализация и растяжка для Серба имели много общего, да и запыленные горные тропы Афганистана явно были опаснее захолустной американской глубинки. Снять леску с чеки, не вызвав взрыв, и выдернуть нужный провод, не вызвав шум – разве это не одно и то же? Проблема была только в одном – несмотря на кажущуюся безопасность, от сигнализации здесь, в Луизиане, где у каждого поехавшего реднека есть ствол под подушкой, а копы забавляются стрельбой на поражение, е@#%ть может не хуже. Пальцы скользнули по пластиковой крышке, нащупали связку проводов. Ноготь разодрал изолирующее покрытие одного из них. Поддел тонкую проволоку. Лампочка мигнула в темноте, потухла – и затем загорелась ярким красным светом, сопровождаемая тут же поднявшимся ревом сигнализации. Правило жизни номер два. Когда счет начинает идти на секунды, он становится обратным отсчетом. Сигнализация оглушительно завывала, явно отказывая Серб в приглашении войти через дверь. Со стороны сигнализации это было неучтиво и невежливо – а неучтивое и невежливое отношение часто вызывает даже у самых сдержанных людей неконтролируемую вспышку гнева. Серб же не был сдержанным. Он даже человеком не был в полном смысле этого слова. Хотя бы наполовину он был чудовищем, привыкшим разрушать города и повергать людей в панику монструозностью своей природы. Целые цивилизации выгорали под стопами тварей, которых они разгневали. И сейчас Серб, раздраженный тем, что нихрена не идет так, как должно, по-настоящему загорелся вспышкой неудержимой ярости. Он оскалился и закрыл глаза. Помогло. Когда амбал поднял веки, впереди уже виднелись огни трейлерпарка. В пляшущем пламени костров мелькали тени от упитых мужиков и не менее пьяных баб, которые провожали последние теплые дни наступившей осени запойными круглосуточными «вечеринками» до полного изнеможения. Они танцевали в расплесканном содержимом собственных желудков, снова и снова опрокидывая в себя бутылки несносного пойла и горланя песни в ядовитом дыме горящих покрышек: рядом с таким зрелищем нажравшихся отбросов даже княжеский пир во время чумы сосал с заглотом. Нужно было пройти так, чтобы не ввязаться в очередную перепалку с местным контингентом, которая закончится горой избитых придурков и вновь порванной курткой Серба. В обычный день амбал не стал бы даже заморачиваться с этим: он был вроде ножа, который пудовыми кулаками мог размолотить пропитые насквозь рожи, чем отделял отравленных алкоголем идиотов от тех, кому еще хватало самообладания, чтобы благоразумно избежать драки. Но сегодня был необычный день. Слишком необычный, чтобы тратить время и преподавать новый урок. Хотя бы потому, что новая кожаная куртка уже была порвана. Поэтому он, спотыкаясь на загаженной мусором земле, плелся в обход, огибая группу пирующих вокруг костра жертв нетрезвой фантасмагории. Пробираясь за стоявшими фургонами и поглядывая, не заметил ли его кто-то из этих пьянчуг, он снова бросил взгляд в их сторону, когда эти уроды загалдели особенно сильно. И в этот момент один из них, тощий байкер в кожаном жилете поверх голого торса, бросил в огонь бутылку недопитого виски. Всполох. Какого хрена? Какого хрена эти люди плюют на сраный инстинкт самосохранения и не сидят дома, зная о том, что происходит на улицах после заката? Жизнь груба и жестока, и ночная пелена тьмы не просто не скрывает эту уродливую изнанку, а еще и дает преимущество тем, кто выходит на охоту за скотом, скрываясь в темных переулках – какого хрена об этом так мало говорят по этим гребаным телеящикам? Правительство что, специально скармливает жителей хищникам разной породы, выдавливая их из безопасных стен дома призывами предотвратить преступление ради сохранения конституционных прав? Серб ухмыльнулся в темноту, сидя за стеклянным прилавком и вслушиваясь в сгустившийся мрак, разрываемый воем сирены и чуть захлебывающимся дребезжанием маленького бензинового двигателя. Наверное, если знать, кто тянет за ниточки марионеточного правительства, то возгласы с телеэкранов, толкающие глупцов на убой в качестве блюда для ночных химер, не кажутся странными. Ведущие, политики, плакаты, гребаный стиль жизни ночной богемы и гнилой декаданс вкусов, которые людям хочется спрятать за ширмой опустившейся ночи – все это было масками одного и того же корифея, макабрическая пляска которого превратилась в грамотно пропиаренный бренд. И пока они, быдло или интеллигенты, заливисто смеются над тем, как на телевизионном ток-шоу или страницах Воннегута кого-то трахают в дырку в заднице, их самих трахают в дырку в голове. Сигнализация ревела и раздражала наемника, в котором пробуждалось неуютное чувство открытости, очевидного идиотизма его идеи, сдавленного железной волей и солдатской выдержкой. Но этот старый урод, выбравшийся из своего дома с ружьем наперевес, раздражал Серба куда больше. Во рту пересохло, хотелось курить, но амбал терпеливо ждал, пока не почувствует, что хрыщ, выдавленный на улицу гордостью за свою страну, не окажется от него на расстоянии удара. Что за сумасшедший идиот последует за гигантской фигурой человека с бензопилой, который скрылся в разрушенной стене магазина? Серб сжал зубы крепче и презрительно поморщился: легализация оружия, которая в головах этих тараканов становилась гарантом безопасности против кого бы то ни было, явно не шла этой нации на пользу. Бог сделал людей слабыми и сильными не для того, чтобы какой-то полковник вроде Сэмюэля Кольта уравнял их права, и теперь амбал, застывший за прилавком строительного магазина, как сжатая под прессом пружина, намеревался преподать зарвавшемуся луизианскому деревенщине этот урок. Сигнализация ревела, и в её реве Сербу вдруг послышались металлические нотки – будто она звучала теперь в стальной трубе, вибрируя внутри неё звенящим эхом. Он слишком поздно понял, что это значит. Слишком поздно, чтобы отреагировать первым. Слишком поздно, чтобы пресечь это – и этой заминки оказалось достаточно, чтобы деревенщина с ружьем в руках схваченным, отработанным до мелочей движением поднял на него дуло и скользнул пальцем к спусковому крючку. Пружина, в которую превратился хребет, распрямилась, выныривая из густого мрака и прыгая назад, за прилавок. Старик, целясь в огромную фигуру Серба, даже не вздрогнул: провожая стволом перепрыгнувшего препятствие анакима, он коротко выдохнул и нажал на крючок. Темнота разорвалась вспышкой. Завывание сигнализации перебил грохот выстрела, выплескивающего свинцовые шарики в гигантскую, чудовищную тень человека, вломившегося в магазин без приглашения. Приклад, ведомый инерцией отдачи, с силой ударил в плечо пожилого мужчины с седой бородой, оставляя мятый след на безрукавке цвета хаки. Лицо осветилось огнем – сухое, старческое лицо с выпученными глазами, над которыми сошлись в презрительном взгляде густые брови. Он знал, что попал в этого урода, что выполнил свой гражданский долг: полицейским придется сказать, что этот распластавшийся в лужи крови ублюдок пытался зарубить его топором или что-то в этом роде. Копы наверняка примут его версию без лишних раздумий, особенно если делом займутся Милтон или кто-то из его подсосов: причин не доверять ветерану Вьетнама, сержанту Джиму Джозефу Хангеру, как уважаемому жителю периша и почетному гражданину Соединенных Штатов – таким, по крайней мере, считал себя сам Джим Джозеф Хангер, – ни у кого в Ханаане нет. А то, что Хангер превысил свои гражданские полномочия с растянутой на лице ухмылкой, сбросив убийством этого жалкого бандита, не додумавшегося обзавестись нормальной пушкой, накопившийся за годы бытовой жизни напряжение, уже было лишь мелкой деталью его подвига. Серб прикрыл глаза, когда удар свинцовой дроби нагнал его. В обычных условиях от его тела остались бы только нашпигованные металлом куски окровавленного мяса, часть из которых вместе с фаршем из органов выбросило бы на противоположную стенку. Однако сейчас он явно не походил на труп, не выдержавший прямое попадание из двустволки. Ладонь скользнула по горящему от удара боку, вляпавшись во что-то теплое и жидкое. Гадать здесь, разумеется, не приходилось, лился из него явно не забытый во внутреннем кармане куртки вишневый ликер. И тут Серб зарычал. Зарычал, осознав, во что после выстрела превратилась очередная кожаная куртка. Амбал выпрямился, нависая над стариком чудовищным гигантом, глаза которого пылали неукротимой злобой. Куртка стала последней каплей, которая перевесила в чаше весов: сначала Серб хотел просто уйти отсюда, несмотря на оставленного свидетеля вроде выжившего из ума ветерана. В нем вдруг заиграл гнев, который обуздать невозможно, и этот скрючившийся человек, решивший, что ружье в руках дает ему право голоса в делах, которые он не понимает, теперь должен был усвоить урок на практике. Урок состоял из двух слов, и гласил он следующее: «Кольт – пи@#%бол». Глаза заволокла красная пелена. Амбал тяжело дышал, лицо исказилось в ухмылке. Старик явно не был к этому готов. Старик явно не понял, против кого вышел со своим ружьем на улицу, и теперь, когда сюда мчится полиция, Сербу придется преподать ускоренный курс этой науки. Сербу, в руках которого теперь была заведенная бензопила. Он моргнул. С глаз смыло брызги артериальной крови, давно стертые рукавом мокрой куртки. Дверь фургона громко хлопнула, закрываясь за его спиной. Выключатель, щелкнув, врубил свет, и Серб доплелся до холодильника, вытаскивая оттуда бутылку пива. Сумку с бензопилой пришлось бросить под трейлер, предварительно завернув её в черный полиэтиленовый мешок для мусора: куртку, прошитую свинцом, он бросил туда же. Стянув с себя броню, которая делала его похожим на члена команды по американскому футболу, и наспех стерев с неё и с пола капли крови, он залпом выпил бутылку пива и приложил её к боку. Рана кровоточила. Пришлось наспех залепить её пластырями и перемотать скотчем, чтобы на простыне не осталось ненужных пятен. Он выпил еще, натянул на себя футболку, чтобы она, в случае чего, впитала в себя вытекающую кровь, и упал в кровать, поежившись от боли. Полиция будет искать его. Не столько за грабеж, сколько за убийство. Они вряд ли найдут его, потому что они недоумки. Все недоумки – кроме чистюли Джона, мать его. Если он захочет, он узнает. А если он узнает, то он явно будет дое@#%ться. Во времени шел обратный отсчет, но нужно было отдохнуть. Он готов и уверен, что завтра Иисус будет платить по счетам. Все это стоило того, чтобы преподать этому ублюдку урок, чтобы вернуть должок за размен. И ни уроды в погонах, ни Джон Саммерс, ни сам мать его Господь Бог не имеют права ему препятствовать. Это дерьмо, вызванное «вьетнамским синдромом», стало всплывать перед глазами все чаще. Он засиделся, и ему требовались новые впечатления, чтобы перебить это и не сесть на антидепрессанты или наркотики. Его глаза сомкнулись. Теперь всё не предвещало ничего хорошего.

Ой, в этом отыгрыше вариантов была масса. У нас всё сложилось самым неудачным образом, к сожалению, потому что в теме записи мы потерпели полное фиаско: хоумрул не утвердили, манчкизм не остановили, да ещё и цитирование корников поверх этого устроили х) А теперь обвиняем Лео в сыне маминой подруги, угу xD Я вообще рассчитывал, что эту игру мы будем проходить двумя группами: одна группа ливнет на моменте записи, вторая за сюжетом погонится. И, конечно, ролеплей у второй с ним (сюжетом) был бы попроще. Определяющим моментом было открытие темы игры. Если бы мы использовали рулбук старого Мира Тьмы, с фейками, то нам открылась бы совсем другая игра, не болота Луизианы. И мы могли бы найти Мэда там, узнали бы о нём кое-что новое. И при этом всё равно могли наведаться к Табу, раз Сэцуне удалось узнать про заговор. Но имеем что имеем. )) Но такой механ всё-таки несправедлив, даже чисто логически. В теме игры из-за длиннопостов наверняка погибло несколько форумчан - людей семейных, в отличие от тех же фрпгшников. И тоже погибших во имя очень смутного корниковского чего-то-там. Причём никто из (М)астеров этих длиннопостеров не попытался остановить и невинных читателей не попытался спасти. Но все эти грешки якобы искупились, когда Таб накостылял им (опять же, не он ваш механ преследовал, а вы с вашим механом – его; Лерой вообще уговаривал нас отступиться). С другой стороны есть обычный длиннопостер, которых среди графоманов сотни, которому заказали длинные уродливые стены текста, а он всё равно их писал быстро и максимально милостиво, даже лайкал посты своих со-игроков, чтобы у них перед смертью от стыда над своими огрызками постов хоть какое-то приятное ощущение было. Зачем он вырезал чужие цитаты и вставлял осты, вы не узнали, а там тоже есть о чём подумать. Этому постеру точно так же накостыляли, но по какой-то причине его грешки не искупились. Чудеса :pardon: Но мастер примет любой наш выбор. Ибо ролеплей вашего механа - дело сугубо наше))

— Уютно у тебя тут, ничего не скажешь. — протянула Сирена, криво усмехаясь и переводя взгляд на Серба.   С налетом саркастичной улыбки на губах, притягательной и мистической, Кристин перевела взгляд глубоких синих глаз на амбала, грациозным движением разбрасывая свои тонкие рыжие локоны: они заиграли среди треска бетонных коробок, будто внезапно взметнувшиеся на ветру язычки дьявольского пламени, игриво мелькающие под сводами арматурных куполов грома. Здесь, в Предвечной Грезе потомка анаким, сотканной из обрушивающегося молельного дома над некропольскими яслями, где уродливое таинство евхаристии заставляет тебя преломить сухую плоть бренных воспоминаний и испить ржавый багрянец сомнения, сам вид этой легкой, буквально воздушной девушки на фоне отсыревших стен казался чем-то странным и неестественным – как капля голубой крови на льне вымазанной в грязи крестьянской рубахи. Если бы эту службу посетил хоть кто-то из обитателей чертога рдеющей святости, то старание его было бы вознаграждено явлением самого ангела, увлеченного сюда не иначе, как бесконечным смирением избранного их безглазым богом несокрушимого, гигантообразного пророка.    Её взгляд прошелся по трещине в бетоне, споткнулся на выжженных в стене следах от пуль и скользнул по алым брызгам запекшейся крови, прежде чем наконец узрел хозяина этих выскобленных досуха человеческой алчностью коридоров жизни.    В распоряжении девушки было лишь смутное, едва различимое мгновение, чтобы запечатлеть эту картину – картину того, как человеческий облик её собрата буквально лопается на части, разрывается под давлением существа куда большего, чем можно себе представить. За это мгновение она увидела, как трескается сначала одежда, а затем и толстая плоть амбала, расходясь по замысловатым швам и впиваясь в скользкое тело твари, разрывающее Серба, будто перезрелый кокон, в котором была потеряна всякая необходимость. Крис стояла поодаль и с замиранием своего ледяного сердца следила за расправляющим плечи слепым атлантом, который будто поглотил наёмника целиком, впитав его в свое циклопически раздувшееся естество. Наблюдая это преобразование, это перерождение бога в сосуде из смертного, она теперь совершенно не чувствовала себя красивой безделушкой, притягивающей чужое внимание: теперь она была безупречной, идеальной кобылицей, зажатой в ущелье со стадом разъяренных буйволов, рвущихся сквозь горизонт со своей необузданной силой.    Она вновь бросила быстрый взгляд на детский череп. Тот насмешливо раскрыл пасть в кривой ухмылке.   — Уют – это выдумка слабых, чтобы оправдать свою неспособность покинуть дом, — громогласно прохрипел Баалор, не оборачиваясь к застывшей за его спиной Сирене. Зацепившись огромной ладонью за обваливающуюся колонну, он опустился на пол, присаживаясь и облокачиваясь на стену, испещренную глубокими трещинами. — А тот, кто не способен покинуть дом, не сыщет услады.   Существо растянулось посреди коридора, поднимая давно осевшую пыль. Теперь Сирена заметила, что раны на нем точь-в-точь повторяли те, что оставались на теле Серба, когда тот решил забраться в логово – однако сейчас некоторые из них зарастали прямо на глазах, словно лопнувшую бронзовую плоть статуи сшивал обратно умелый сварщик.   — Твари, которые оставили это... — протянула Тварь, дотрагиваясь кончиками пальцев до рваных рубцов. — Я таких ни разу в жизни не видел. Это были огромные призрачные волки, со смоляной шерстью и красными глазами. Явно не обычные животные, — зарычал анаким, — как и тот, кто послал их встретить меня – явно не обычный хер с горы. То, что обитает на болотах, явно настроено недружелюбно.   Баалор захрипел; огромный рубец на его спине, на который в обычных условиях следовало нанести не менее десятка швов, с шипением исчез.   — За нами здесь будто что-то охотится, — с нотками гнева в голосе проговорил гигант, — и теперь мне нужно понять, соответствует ли этот мой параноидальный бред тому, что происходит в вашей жизни. Крис, — он обернулся; кровоточащая глазница уставилась на девушку уродливой бездной, — мне чертовски нужно поквитаться со всем этим, и если ты расскажешь, чем вы – ты, Джон, Джей – занимаетесь, то это может помочь мне. Рядом с анакимом девушка казалась особенно тонкой и воздушной. Казалось, что хватит одного движения мощных рук гиганта чтобы обратить её в изломанную груду плоти и костей. По правде…это действительно было так. Хорошо, что их связывали семейные узы. Преображение стало постепенно охватывать и саму Кристину. Но не так резко и разрушительно, как это было с Сербом. Словно набегающая водная рябь охватила её тело, мелкими штрихами наслаивая изменения на её смертное тело, сплетая причудливую картину всё проступающего облика её Твари. На этот раз Сирена избрала свою вторую двуногую ипостась. Её кожа в струях стекающей на пол воды становилась всё более бледной, её рост стал больше, а фигура под складками полупрозрачной ткани обретала всё более идеальные формы. Глаза Сирены превратились в два непроницаемых омута океанской черноты, а влажные от воды насыщенные рыжие волосы спустились до самых ягодиц. — Я ничем, до недавнего времени, не занималась с Джоном. — белозубо улыбнулась Сирена Баалору и такие улыбки, исходящие от неё, всегда казались облачены в многочисленные слои двусмысленности. — Однако сегодня вечером он пришёл ко мне и выложил своё расследование. Он роет по пропажам Детей Тёмной Матери в городе. Недавно на болотах нашли труп рейнджера и, судя по всему, это был оборотень. Крис развела руками, окропив стекающими с кончиков пальцев каплями воды пространство вокруг себя. — Скорей всего это дело рук Апекса этого города. Я была ещё давно на болотах и ощущала там очень сильное…присутствие. — её полные губы сжались в тонкую линию. — И ушла оттуда только потому, что он это позволил. Не знаю кто это или что это. Но я собираюсь этой ночью наведаться на вечеринку местных культистов, которые почитают какого-то Тёмного Отца на болотах. Готова поспорить на двадцатку, что это наш парень. Разорванная плоть на массивном теле Баалора стягивалась и с шипением срасталась, оставляя от ужасных ран лишь пунцовые, пульсирующие в полумраке рубцы – не менее отвратительные на вид, чем сами раны. Через десяток секунд они теряли свой яркий оттенок, меркли и бледнели, терялись среди обилия других шрамов: через несколько минут с момента прибытия в логово Серб чувствовал себя куда лучше. Единственное, что его теперь жгло, рождалось внутри, пробиваясь из почвы уязвленной гордости. Он чувствовал себя разменной монетой, которую разменяли. Сложно сказать, кто был большим идиотом – тот, кто его разменял, или тот, кто не вывел из оборота. В любом случае, стоить обоим это будет теперь п@#%ц дорого. Крис, взиравшая на тварь-побратима со взглядом, не выражавшим ничего, выглядела теперь пластиковой куклой с вылепленным из воска блестящим лицом, натянутым на огромную глыбу нечеловеческой безразличностью. Серб научился бесстрастно относится к её холодному женскому лицемерию, которое подкреплялось тщеславным эгоизмом – анаким никогда не питал теплых чувств к неискренним людям, а Кристину, как персону с аурой таинственной загадочности, он всегда бессознательно подозревал во лжи. Однако, если закрыть глаза на этот сущий пустяк, который на фоне фанатичного педантизма Джона и ворчливой угрюмости вечно раздраженного папы Джея, не считая уж пугающей замкнутости и неудержимого садизма самого Серба, вообще не казался чем-то существенным для их «семьи американской мечты», то отношения между амбалом и хрупкой бестией были вполне сносными – чего нельзя было сказать об отношении Баалора к членам их маленькой банды. Баалор не сводил эти отношения к сложной перипетии взаимной ненависти, не возводил гневом преграды осуждения. В отличие от наёмника, слепой Гигант всегда старался сблизиться с людьми – чтобы затем задушить жгутами их собственных кишок в качестве превентивной меры осторожности. — Лучше уйти отсюда, Крис, — произнес Серб наперекор пожирающему желанию превратить подругу в кровавую кашу. — Думаю, теперь мы оба торопимся. О да. Серб торопился. Серб чувствовал себя лучше, и теперь следовало прибавить ходу – чтобы блюдо, которое следует подавать холодным, не успело остыть. *** Улица встретила его промозглым сумраком вечера. От холода, вдруг пробившего его до костей, усталый бритоголовый амбал поежился и взбодрился, когда все его тело передернуло мышечным спазмом. В глазах сначала потемнело; затем руки пробило едва сдерживаемой дрожью гнева, а пустые темные пейзажи вспыхнули багровым оттенком. Пачка, зажигалка, тлеющий уголек сигареты в зубах: рецепт был единовременным и верным, и сырая улица Ханаана снова размазалась тонким слоем дерьма по черствому куску бедного ландшафта, не впиваясь в подкорку Серба с гулким зовом обезумевшей от голода твари – «убей их всех». Амбал поморщился, снова затянулся, выпустил вьющийся дым навстречу пронизывающему ветру. Спокойно, сволочь. Лежи смирно. Пытаясь составить в голове какой-то портрет из собравшихся вокруг теней, чтобы отвлечься, Серб перебирал лица из альбома сохранившихся воспоминаний, которым обычно пренебрегал. Тупая сука-медсестра, пытавшаяся преградить ему путь из больницы. Идиоты в гардеробной приемного покоя, которые заявили ему о потере и бензопилы, и свертка, переданный Иисусом для доставки. Мысли мелькнули к утру, и перед глазами возникла рожа ублюдка, в которой амбал с ненавистью насчитывал слишком много целых зубов. Блик света от фар проезжающей машины выхватил уродливую гримасу неудержимого гнева. Убей их всех. Новая затяжка не помогла, как и вторая сигарета. Он знал, что в таком состоянии нельзя искать встречи с Иисусом – если этот ублюдок замешан, то прожить он должен больше, чем достаточно для выжигания глаз сигаретой, отрезания языка и прикладывания к члену раскаленного паяльника под убаюкивающее Серба агонизирующее мычание. Сербу была нужна не просто его смерть, как отдушина за хрень, которую против него выкинули на болотах – ему нужны были ответы. Всех. Мимо проехал новый автомобиль, разбросав комья мокрой грязи вдоль обочины. Во рту тлела третья папироса, сердце стучало бешено, на пределе человеческих возможностей, голова предательски шла кругом. Голос не умолкал. — Б@#%дь! — крикнул амбал в темноту, выплевывая бычок и теряя его в темноте под ногами. — Что ты от меня хочешь?! Что?! Мне нужно успокоиться, сука, ус-по-ко-ить-ся! Дай мне, бл@#%, хоть немного передохнуть! Он ревел в темноту, не глядя, куда шагает. Ноги вели его от дороги; он и сам не заметил, как свернул с обочины и теперь плелся по полю, пока его ботинки вновь вымокали насквозь. В глаза будто вставили красные линзы, и теперь во взоре отчаянно кричащего Серба целый мир был в огне. — Кого?! Кого ты хочешь... — он плевался, во рту пересохло. Крик сорвал голос, и в горле предательски запершило, когда наемник попытался завершить фразу. — Кого ты, мать твою, хочешь, чтобы я... И тут до его ушей, сквозь гул поднявшегося ветра, донесся натужный скрип. Тяжелый, натужный скрип старых проводов, висящих на «рогах» небольшого деревянного столба, изъеденного оспой прошедшего времени. Он был таким неожиданным, что Серб тут же умолк и поднял взгляд вверх, рассматривая слезящимися от ветра глазами тонкие качающиеся полоски кабеля на фоне ночного октябрьского неба, едва различимые во всей этой темноте. Голос в голове тоже умолк. Серб не шевелился, не сводя глаз со столба. Его мысли уже пронзила ужасная идея, которая тут же согрела грудь, словно чьи-то теплые ладони, но он стоял, будто вкопанное в эту сырую почву пугало, забытое здесь до следующего урожайного года; однако идея эта была кощунственной и поистине жестокой, нечеловечески жестокой даже для амбала, который, кажется, в своей жизни не чувствовал вообще ничего. Он помялся с ноги на ногу, потянулся за сигаретами и остановил руку за мгновение до того, как опустил её в карман. Глаза скользнули вдоль по натянутым проводам, он обернулся – обернулся к тому старому кирпичному зданию, в котором он оставил обескураженную медсестру и потерявшего своего пациента доктора Веласкеза. Затем, будто во сне, мощные руки обхватили столб, а пальцы грубых ладоней впились в щербатое дерево, словно проверяя его на прочность. Амбал колебался. Колебался на пять, десять, пятнадцать секунд больше, чем обычно, когда принимал какое-то решение. За спиной оставались десятки человек, жизнь которых зависела от текущего по проводам электрического тока: старики, дети, инвалиды, те, кто перенес тяжелые операции и теперь поддерживал свое существование только за счет гудящих коробок аппаратов жизнеобеспечения. Куча народу зависела от одного сраного столба посреди голого поля, пока смотанные жгуты кабелей наверху хлестали неугомонный ветер, свисая и держась на одних лишь соплях. Амбал колебался. Пять, десять, пятнадцать. А затем резко, по-звериному зарычал и вырвал столб из земли, отбрасывая его в сторону и наблюдая, как с громкими хлопками рвется толстая резина, оголяя свое искрящееся содержимое. В конце концов, он мог поступить еще хуже. Он мог поджечь больницу, но он этого не сделал. Мог разрушить несущую стену, пройдя её насквозь по праву рождения. Мог распять кого-нибудь на дверях, снова. С этим уродливым миром, загнивающим под плотью бумажной волокиты, пропахшим медицинским спиртом и содержимым мочеприемников, он поступил куда гуманнее, чем мог поступить, хотя имел все основания отказаться от такого милосердия. Поэтому он и колебался – решал, достойны ли они этого шанса. Это была проверка мира на прочность, укол в отвисшие бока скупых бюрократов, которые не могли обеспечить объекты социального значения должным образом – и теперь смерти этих бедных людей ложились тяжким грузом на плечи тех, кто должен был все сделать иначе. Сербу же, бредущему вдоль трассы с непроницаемым лицом, оставалось только одно – чувствовать, как клокочет довольный Баалор, наслаждаясь криками безудержной паники. Чувствовать и надеяться, что блюдо, которое он собирается занести Иисусу, останется достаточно холодным перед тем, как байкер разведет руки в стороны, желая обнять своего нового «брата». Ибо чем шире твои объятья, тем легче тебя распять.

Свет.   Тонкие, бритвенно-острые лезвия лучей залезают под веки, впиваясь в покрывшую их толстую корку запекшейся крови. Будто резвящийся на улице ребенок с куском ржавой арматуры в тонких пальцах, юный Свет с любопытством ковыряется в лежащем на обочине быке, слушая его натужный хрип и стараясь оттянуть эту грязную складку кожи, под которой медленно и печально стекленели теряющие цвет глаза. Свет с мальчишечьим упорством будет тыкать острым концом своего оружия в голову изломанного аписа, надеясь проткнуть складку торчащим обрезком металлического заусенца и не повредить бурую радужку тяжелого животного, столкнувшегося в своей гордыне с чем-то куда более тяжелым, чем он сам. Чувствуя слабого, неуловимого противника, подначивающего сущность растерзанного быка, буйвол лишь поскрипывает зубами, надеясь расписаться в собственной беспомощности ради любого способа испустить дух и избежать тяжесть навалившихся на его плоть страданий: он уже смирился с неизбежным исходом скотской жизни, которую ему приходилось влачить все это время.   Жизнь подсказывала Сербу, что он – тот самый бык из не самой радостной истории, под которую отец любил убаюкивать мальца на сон грядущий. Все, что оставалось амбалу – это медленно и спокойно упасть на дно круговорота, пока куски его плоти будут разлетаться по округе.   Внутреннее упорство наёмника подсказывало, что перед этим принятием своей тяжелой судьбы он сначала возьмет длинноволосую голову Иисуса и, согнув преступника «лодочкой», засунет башку ему же в задницу, чтобы затем облить дегтем, вывалять в перьях и толкать по дороге, словно старое колесо, прямо до того сраного болота. Именно так, мать вашу. Кто-то назовет это безумием: амбал же, повидав жизнь не с самой лучшей стороны, назовет это амбициозностью.   Сквозь накатывающие волны свирепой, непостижимой боли Серб чувствует, как напрягаются мышцы на распухшем от потасовки лице, как с треском скрипит его недавно заштопанная кожа. Глаза, которые еще пару мгновений назад буквально резали леской для сыра, тяжело распахнулись со звуком лопнувшего гнойника: посеревший хрусталик смотрел на мир вокруг так, будто глядел на него из-за предсмертной завесы савана, оглядывая те небольшие угодья, что оставил ему Господь. Если же посмотреть со стороны, то раскрывшийся белому свету взгляд Серба выглядел совмещением двух картин, на одной из которых был изображен пробужденный чувством всепроникающей, неудержимой мести изорванный мертвец, готовый свершить свое правосудие, а на другой – обнаруженное людьми на краю планеты чудовище, сошедшее со страниц древних фольклорных преданий и второсортных бульварных журналов одновременно.   Как и всегда, открывшийся мир внешне кажется ему невзрачным и уродливым, а на вкус отдает ссаной тряпкой – вроде той, которую ему предложила эта трясущаяся от страха молодая медсестра. Когда он держит глаза открытыми, то время будто бы замирает, а картина грязной палаты превращается в невыносимую пытку, на которую он обречен смотреть вечно; когда же его взгляд размывает выделениями слёз, собирающимися на глазном яблоке для того, чтобы хоть как-то разбавить всю эту срань и отвлечь амбала от сырых пятен на потолке, он моргает – и затем, вновь открыв глаза, Серб замечает медленно уходящее за горизонт светило, бегущее туда, вниз, только тогда, когда анаким на него не смотрит. Время вновь останавливается, но он уже все понял: декорации меняются, когда их скрывает занавес, верно?..   Моргание.   Еще раз.   Еще.   — Я его сестра, — звонко возвещает возмущенный голос, проникая через щель под дверью.   Глаза замирают, двигаются в выделенной соленой влаге, разглядывают убогий проем сквозь просветы меж спелых гематом. Время бежит быстрее, чем пару минут назад, когда солнце было еще в зените, и через несколько мгновений створное полотно отходит в сторону, открывая продолжение уродливого мира палаты в виде уродливого мира больничного коридора. Ненадолго – буквально на несколько секунд, которые потребовались молодой девушке с горящими глазами, чтобы войти внутрь.   Кристина Фальтз.   — Чудно, — буквально выплюнул это слово Серб, разорвав запекшиеся губы. — Чудно, — прохрипел он снова, оскалив зубы и демонстрируя бордовый налет на них. — Это ты меня нашла? — с интересом протянул амбал, после чего прикрыл глаза и издал тихий стон.   Правая рука безжизненно выпала из-под покрывала. Ладонь, сначала сжатая в кулак, расслабила пятерню пальцев и нащупала деревянную тумбу, покрытую треснувшей белой эмалью. Оттянув ручку дверцы, Серб с выражением непередаваемой агонии начал быстро шарить по укрытому от его взора содержимому тумбочки, надеясь на то, что тактильные ощущения его не подведут.   Не подвели.   — Будешь? — быстро спросил амбал, демонстрируя девушке мятую пачку. — Только не говори мне, что тут курить нельзя, — тихо гоготнул он, зажимая папиросу меж зубов. — Я видел сегодня такое дерьмо, что теперь у меня е@#%ый абонемент на любой вид психотропных, в любом месте и в любое время, — Серб натужно ухмыльнулся, пытаясь преодолеть болезненный вид.   Неудачно.

Ты съезжаешь с трассы и умело паркуешься в примятых многострадальных кустах, в которых до тебя парковались сотни тысяч водил, вырубая движок и со скрежетом выдергивая алюминиевый дубликат ключа из замка зажигания. Ты на взводе – быстро сбрасываешь рюкзак, стягиваешь одежду, остаешься только в купальном термобелье, непромокаемом и максимально удачном для данного вида экстремального спорта; двери блокируются, датчик сигнализации, закрепленный на лобовом стекле, начинает мерцать красной лампой диода, возвещая о готовности отогнать от машины любителей легкой наживы, но тебе уже похер. Все твое тело рвется к циклопическому, величественному мосту, основания которого теряются в туманной дымке – там, где плещется вода бездонной глубокой реки, о пронизывающем хладе которой ты мечтал все это время, как о манне небесной. Ты прыгал так не раз и не два, ощущение полета для тебя столь же привычно и обожаемо, как и утренняя чашка кофе со сливочной вафлей перед тяжелым рабочим днём для офисного планктона: и вот ты, не глядя вниз и не раздумывая ни секунды, перелезаешь через перила, вдыхая холодный воздух полной грудью, затем прокручиваешь в голове будоражащие тело воспоминания, чтобы успокоить бьющую твои руки дрожь неуверенности предвкушением очередной адреналиновой дозы. Ты вроде социально безопасного наркомана – для государства и человечества в целом ты безопаснее гомосексуалистов или «детей цветов» из хиппи, потому что не разрушаешь своими способами самоудовлетворения институт семьи и не стремишься вставить палки в колеса политической и экономической жизни страны, военные действия для которой являются неплохим источником дохода и способом организации занятости населения. Ради поддержания порядка чиновники и министры иногда журят тебя пальцем, осуждая безрассудство, но, откровенно говоря, твоя судьба их не очень волнует, пока из неё нельзя сделать назидательный пример остальным.   Назидательный пример. Столкновение спланированных случайностей. Один чиновник предложит протянуть автобан, которая позволит более не огибать горную гряду, другой – распорядится выстроить под старым мостом новый, чтобы укрепить свое положение на грядущих выборах. Туманная дымка не должна сильно мешать двигаться по мосту – как минимум потом, что никто по нему ездить еще не собирался. Наконец у бездны появляется твердое асфальтовое дно, застывающее как раз к тому моменту, когда ты решил съездить за новой адреналиновой дозой. Специально для тебя.   Отделить асфальт от водной глади – дело нескольких испуганных мгновений; попытка собраться, чтобы не расшибиться насмерть – еще нескольких. Ты упадешь туда с глухим шлепком, разбрызгивая внутренности, и, если сдохнешь не сразу, у тебя останется одиннадцать минут, чтобы организм помучился в сокрушительной агонии, пропитывая собой тонкие выщербины на свежем полотне дороги. Но все это будет потом.   А сейчас был прыжок.   ***   В огромную мускулистую тушу Серба буквально врезался грузовик, опрокидывая её ничком в грязь прелой листвы с такой силой, что она проехала по земле несколько ярдов, раздирая стеганый ватник об торчащие из сырой почвы твердые корни деревьев. Анаким поперхнулся и попытался судорожно вздохнуть, чувствуя во рту земляной привкус и сплевывая комья глины вместе с кровью разбитых губ: от неожиданного удара дыхание наёмника сперло, точно кто-то сунул холодную ладонь ему между ребер и сжал легкие, выдавливая весь кислород вместе с багровой жидкостью наружу. Когда же он упер в скользкую почву ладони, силясь приподняться и хрипло вдыхая, то почувствовал, что на спине его горела лопнувшая, рассеченная ударом плоть, пропитывая телогрейку бордовыми пятнами.   — Б@#%дь, — вырывалось у него изо рта, а глаза заслезились, размывая картины сырого леса блестящими переливами.    Спортивная сумка с разорванной лямкой лежала в нескольких футах от него. От пронзившей все его естество обжигающей боли онемели ноги, словно Серб опустил их в прорубь и дождался, пока конечности вмерзнут неё, чтобы потом пытаться пошевелить пальцами; голова раскалывалась, изо рта падали в грязь кровавые сгустки, спасительный болевой шок не собирался почтить поверженного великана своим присутствием. «Сука, — пронеслось в голове, когда наёмник повалился в хлюпающую грязную жижу и попытался перевернуться на спину, чтобы дотянуться до сумки с бензопилой. — Сука, сука, сука, су...»   Вдруг раздался оглушительный рык, и гигант почувствовал, как в его предплечье впились чьи-то огромные клыки, прокусывая ватник, кожу, толстую мышечную ткань – и затем с хрустом сдавливая податливую кость, будто сжимая её многотонным прессом. От непереносимой боли глаза сначала взорвались снопом ослепительно белых искр, а затем их заволокла красная пелена, сопровождаемая громким болезненным стоном и хриплым выдохом. Новая пытка была такой силы, что Серб, исказив лицо и изумленно, отчаянно вскрикнув, в безрассудной попытке прекратить эту агонию с силой оттолкнулся от земли ногами, подлетел вверх и, перевернувшись в воздухе, рухнул наземь, как мешок картошки, выкручивая руку вместе со стиснувшей её челюстью неведомой твари. Эта напавшая на него мразь лишь сдавила конечность Серба еще сильнее, и он, схватив сумку свободной рукой, махнул наотмашь. Послышался глухой удар и сдержанный взвизг, после которого изломанная укусом рука вновь принадлежала только наёмнику: ярость заполнила его, будто заполняющий стеклянный сосуд губительный яд, вздувая вены коктейлем из горячей крови и лютой ненависти. Амбал резко вскочил на ноги, буквально держась из последних сил, но все-таки еще держась, рывком разорвал ткань сумки и схватил оледеневшими ладонями бензопилу.   Теперь он был вооружен и чертовски, мать твою, опасен. И теперь эта сраная шавка вместе с её хозяином, напавшие на Серба из-за спины, получат то, что заслужили. Амбал сплюнул снова, оскалился и обтер глаза, чтобы не промахнуться с выдачей премии.   И оторопел.   Тварь, напавшая на него, была не обычной охотничьей шавкой или диким волком, что выперся на охоту так близко к границам города. Смоль шерсти не блестела в солнечных лучах, не переливалась тонкими отсветами, как у обычных животных – у этого зверя черная, как кромешный мрак шерсть будто пожирала всякий свет, что попадал на неё, точно являя собой кривую дыру в пространстве, неясную, но абсолютно глубокую, если ты пытаешься рассмотреть, что скрыто под черной шерстью. Если бы это все, что Серб мог увидеть, то он бы еще долго стоял так, не в силах сдвинуться с места и разглядывая эту возникшую перед ним клокочащую бездну – но два ярких, озлобленных красных глаза, что пылали из этой тьмы, будто раскаленные пламенем угли, явно говорили о том, что бездна тоже смотрела в него.   Но эта тварь, что стояла по левую сторону от анакима и явно намеревалась его сожрать, была только половиной беды. Вторая половина была зеркальным отражением рычащей слева сущности и собиралась, судя по всему, броситься на наёмника справа.   Они не оставили ему ни единой секунды на раздумья, ни единого шанса спасти свою обожженную шкуру. Когда тварь слева лязгнула зубами в попытке укусить его, однако только ободрала ему куртку, вторая тут же прыгнула вперед, будто выстрелившая пружина, и вцепилась огромной пастью в плечо, норовя оторвать кусок мяса. К счастью, она не была голодна, и, приземлившись на свои лапы за спиной Серба, чудовищным напряжением шеи мотнула головой и оторвала наемника от земли, бросая вперед. Анаким даже понять ничего не успел: суча ногами в полете, он попытался сгруппироваться и... не успел – а через мгновение тело наёмника столкнулась с тяжелым стволом дерева, чудовищным ударом разбивая голову, упало вниз и провалилось в бесконечное ледяное озеро слепого забвения.

Натужное дребезжание гусеничного тракта рокотом громоподобных барабанов гремело внутри новообретенного транспортера, буквально сводя с ума весь набившийся в машину экипаж отряда штирландской мотострелковой пехоты. Так продолжалось большую часть молчаливого движения на новый фронт, пока члены отряда, звонким надоедливым треском желтых клыков словно отстукивая затяжную очередь из тяжелого болтера, в попытках хоть немного сохранить остатки здравомыслия под толстыми стенками черепа, наконец не стискивали челюсти и не сдергивали с головы скользкий от пота тяжелый гвардейский шлем, избавляясь таким образом от назойливого дрожания составных металлических сегментов прямо над утомленными механической какофонией органами слуха. Раздраженные солдаты Астра Милитарум, напряженные и покрытые едкой испариной, были словно шестеренками под толстым стеклом циферблата в виде брони «Химеры», представляя собой четко работающий механизм наручных часов – если бы работали они только на вере в Бога-Императора, а часовщиком их был среднестатистический тугодумный огрин из рядов штурмовой пехоты Имперской Гвардии. — Сними свой бл#%@ий шлем, Ярмола! — закричал Охрим, едва перекрывая своим оглушительным командирским голосом грохот и надрывное лязгание пластати. Грузный казачий атаман, заметно заматеревший за время службы – редкие шрамы на щеках и шее, заросшие грубыми багровыми рубцами, теперь в глазах прочих солдат пылали устрашающим кипящим пламенем, а отработанный до автоматизма приказной тон его доходчивой громогласной речи уже не просто был призывающим к немедленному действию, а совершенно не допускал каких-либо прений, – тяжело пыхтел над перебираемыми для осмотра боеприпасами болтерного оружия, одной лишь божественной волей Императора не разбросав и не потеряв из виду ни один из своих снарядов в сгустившемся, клокочущем полумраке транспортера. Лицо его было искривлено кривой ухмылкой, которая в попадающем сквозь бойницы свете вспыхивала оскалом, источающем обжигающе холодную ярость: прочие ветераны – все, кроме Максвелла, чье лицо можно было угадать во мраке только по демоническому огню пылающих глаз – выглядели не менее устрашающе, будто под стать сержанту. Когда Ярмола открыл было рот, собираясь прокричать ответ, полный обеспокоенности относительно того, что они собираются делать на вокзале и как именно придется пробиваться на поезд – нет, трусом он совершенно не был, однако предпочитал разработку и воплощение тактического плана альтернативе «Без страха», подразумевавшей лобовое столкновение с любыми силами противника, – как вдруг вокс-бусины зашипели, поймав помехи радиочастоты, и в голове раздался жизнерадостный юный голос инквизитора, которого Охрим, занятый своим оружием, кажется, совсем не слушал: их молодой руководитель старательно передал информацию о деталях миссии, не забыв упомянуть о превосходящих силах противника так, будто вместо них на вокзале паслось стадо кастрированных гроксов. Для того, чтобы разобрать слова инквизитора и понять его задумку, не нужно было разбираться в Тактика Империалис или являться мощным псайкером, способным уловить колебания невидимых струн варпа, протянутых сквозь ледяной вакуум космоса: как можно дольше оттягивая момент собственного обнаружения и затем пользуясь тактикой разрыва дистанции с врагом для расположения за укрытиями, «Химере» требовалось лишь в определенную секунду броситься к поезду, оставляя незадачливых еретиков позади. Ярмола, как большой любитель планирования и систематизации – в их штирландской столичной школе для благородных донов это называлось курсом схоластики и обучением принципам ведения дружинного боя для аристократов, к которым был причислен и он сам, – сразу одобрил в своей голове план максимально долгого оттягивания боя ради выигрыша времени. Это было благоразумно и не сулило больших проблем, если грамотно применить способности к маневрированию. Да, Ярмола не до конца осознал, как действует штирландский механизированный полк «Клокочащие единороги», если ему предлагают последовать воспользоваться стратегическим преимуществом. Потому что для Штирланда настоящая ценность стратегического преимущества – это стратегически влететь под заградительный огонь противника и подъехать к самой внушительной твари настолько близко, чтобы смачный плевок разъяренного сержанта угодил ей прямо в лицо. — ЗА ИМПЕРАТОРА! — воскликнул сержант Шляхто, бросаясь к автопушке и, пока БТР стремительно сокращал расстояние до противника, набирая во рту целый снаряд зеленоватого гайморита.   *** Огромные шматы плоти, неповоротливо и уныло передвигающиеся среди огромных контейнеров, лениво волокли в своих изуродованных еретической аугментикой конечностях увесистый груз, норовя вот-вот выронить его прямо на металлическое покрытие платформы. Наксвелл, как и весь прочий отряд, оставленный здесь для охраны вокзала, наблюдал за ними с огромным скепсисом в глазах, задумчиво пожевывая скатанный в шарик наполнитель палочки лхо и бесцеремонно сплевывая едкую горечь себе под ноги: конечно, никому из прочих солдат, предпочитающих валять дурака на посту и по кругу гадать о тысяче неназванных имен, выкрикивая очередное, неизменно начинающееся на последнюю букву предыдущего, не хотелось занять место этих уродливых мясных окороков, смиренно стягивающих тяжеленное снаряжение внутрь товарных вагонов, однако обуревающая их скука постепенно приводила хаоситов в неопределенное состояние, явно символизирующее о том, что их души начинает медленно пожирать богатый на безумные идеи Архитектор Судеб. Некоторые из восставших из-под гнета трупа-на-троне начинали распевать неясные, неуловимые по смыслу песни на неведомом языке, будто их устами читал свое благословение сам Кукловод, пока другие – например, тот, вооруженный мельтой солдат, что стеклянными глазами рассматривал задымленный горизонт механических улиц мира-улья уже более получаса – вдруг находили некий скрытый смысл там, откуда их оружие изрыгает пламя истинной веры в глухих зомбированных лоялистов, и старательно пытались его рассмотреть. Стоически, как и подобает истинному порождению изменчивости Хаоса, переносил свое дежурство только титанообразный Осквернитель, не смотрящий ни на грузовых сервиторов, ни на прозревших вестроянцев: со своей огромной высоты это чудовищное порождение плоти и металла, спаянное вместе лишь оскверняющим благословением темных истинных богов, воспринимало суету вокруг не более, чем перебирания возбужденных блох, случайно впившихся в шерсть бесхозного синеглазого джиринкса. Поскрипывая гидроприводами, он переводил свой взгляд демонической машины с одного воителя на другого, отчего тот, должно быть, чувствовал пробирающую до дрожи абсолютную злобу повелителей варпа и порой валился наземь в самых уродливых позах, в каких только мог повалиться еще живой человек.    Накс, по прозвищу Безумный, взгляд своих пылающих глаз не поднимал, как истинный гордец пряча своё нутро ото всех, кроме всеведущего Владыки-Заговорщика: думы его медленно расползались по чреслам и наливали их свинцовой тяжестью, пока по венам, вместо жалкой смертной крови, текла истинно чистая энергия иной реальности, на обладание которой его благословил сам Изменщик. Он был здесь, будто оставленный приглядывать за гроксами аугменитрованный пастух, чья длань простиралась далеко за пределы физических возможностей. Пока вестроянские солдаты Великого Мутатора погружались вглубь иллюзорных недр, открытых для них Плетущии-Серебряные-Нити-Мастером, в зеркалах которого они собирали безграничный боезапас в бездонные подсумки, пока сам подсумок не поглощал их естество и превращал недавних искателей в существа уже поистине несуществующие, будто слова между звезд, потерянные в смысле и отраженные только в действии там, где возникающие из ниоткуда рычащие собаки возвещали о своих мыслях, изъясняясь давно забытыми иероглифами седых, что прозревали под шепотом отверженных и сбрасывали пелену в зове спящих, соединенные возвещением о начале новой жизни там, где это невозможно, Безумный Наксвелл вдруг осознал, что все, включая его самого, разглядывают металлическую обшивку вагонов вместо того, чтобы обратить свой взор на единственный ведущий сюда въезд... ...Откуда на них, сокрушая тонкое стекло возведенных иллюзий, неслись в бронетранспортере «Химера» солдаты Имперской Гвардии, открывшие огонь на поражение раньше, чем кто-либо из прозревших предателей успел покинуть чертоги самовозведенных лабиринтов.   Воздух вмиг загорелся, будто его раскалили докрасна пламенем очищающей скверны сами Боги Хаоса, обрушив сюда мельчайшую песчинку своих безграничных сил. Загрохотало благословленное нечестивыми символами оружие, каленым железом выжигающее слепых глупцов, отвергающих это бескрайнее могущество истинных повелителей всего, что когда-либо было возведено. Безумный Накс раскрыл свои очи и узрел этот шепот, что исходил из-за незримого занавеса, отделявшего истинный мир от этого мира бренной плоти; шепот показывал ему картины свершений грядущего, и текущая по венам сила вдруг запылала ледяным огнем, требуя немедленного высвобождения. Накс ощутил, как сознание воспарило над фигурой смертного сосуда, пока слабейшие из его собратьев по не-вере оставляли обожженные трупы и уходили в пасть Комбинатора в виде поглощаемых им душ: с глубоким выдохом, выбрасывающим в окружающее пространство первозданную хаоситсткую мощь, Безумный изрыгнул сгусток тьмы силы настолько великой, что обступившие его вестроянцы, побросав свое оружие, с криками абсолютного ужаса помчались прочь от этой энергии.   Наксвелл прикрыл глаза, обращая свое сознание к Плетущему Сюжеты Для Игр, чтобы тот ответил ему на единственный вопрос, засевший в голове червем сомнения: «Но как это возможно?! — вопрошал колдун, взывая к таинственному владыке за разъяснениями. — Неужто меня нельзя направить в нужном направлении?..».   Когда Безумный открыл глаза, мрак, скрывавший ему положение дел, исчез: тогда он подумал, что это и было то самое провидение Шепчущего Первосвященника, которое должно было раскрыть секрет неисповедимого пути. Он вдохнул снова и почувствовал, как снова поднимает голову, чтобы уничтожить всю обитавшую здесь дрянь, разрушающую его планы: слова его замелькали меж пылающих звезд, изливаясь в оборотах такой гневной силы, что сама ткань реальности треснула напополам, раскрывая реальность в неистовом варп-прорыве. Из ниоткуда возникла необузданная звериная ярость и смертоносная воинственность, что оплавляющим бичом грозила обрушиться на голову всякого неверного существа, топчущего холодные земли под стягом с мертвой аквиллой: пред Наксом появилось существо, именуемое Клыком Смерти, Собирателем Черепов, Воином Крови, Рогатым и «Либер Кхорн», сущность столь злобная и могучая, что один её вид повергал в ужас врага. Сгорбленный и уродливый, обтянутый вздувшимися мускулами и стоящий на изогнутых ногах скота – это был Кровопускатель, низший из Демонов Кхорна, нетерпеливый пехотинец, одаренный дикой, невероятной силой. Уста Наксвелла дрогнули в улыбке, неслышный шепот его ума восхвалил Хозяина Судеб за такой подарок в бою.   И восхвалял до тех пор, пока Накс не заметил, что призванный им демон бежит в его сторону.    Грохот битвы и надвигающаяся опасность в виде сумасбродного легионера-Кровопускателя, испустившего свой гнев в того, кто призвал его на славную битву, не оставляли Безумному времени для достойного обдумывания этого очередного хитроумного плана своего бога, но и не были способны разубедить его в том, что все это – тоже его странная, но бесконечно важная часть, будто винтик в сложной системе, без которого машина развалится на составные части. Он провел уже не один месяц, посвящая свое время изучению тайного знания, а потому заслужил право именоваться колдуном. Возраст его на этом поприще был неважен, хоть он и не был моложе двадцати одного: изучение изменяющегося шепота, перерастающего в зов – всё же не десткий сад. Все, что было вне его замкнутого мира оккультных обрядов, соответствовало реальности, а воздаяния от секретных практик преподносились лишь в зависимости от накопленного за жизнь опыта. Если все это – театр Кукловода Заговоров, то сейчас Накс стоял на сцене, да! Ничего не нужно запоминать, лишь довериться Мастеру.   Вмиг перед его глазами пронеслось всё: Утро, Вечер и та же Ночь слились в единый плоский круг, и он узрел даже день своего рождения, будто бы Время заиграло переливающимися красками и оформилась в теневой театр Чудес, крутящийся и безумный в своих образах. Они были неясными, едва различимыми – доносились лишь голоса, сухие диалоги, что звучали единовременно и облекались во всплывающие перед глазами слова. Слова, слова, сплошные стены из речей и диалогов, безжизненно чеканящие смысл и теряющие его сразу, как только возникало следующее слово. «Люди так не говорят, — вдруг пронеслось в голове у Наксвелла, и он судорожно начал искать скрытый смысл между строк, чувствуя, что подходит к развязке. — Нужно просто протянуть руку и взять заложенную идею за фундамент моей силы!»    Но куда тянуть руку? Безумный Накс чувствовал, как на его серебряном от благословения лице расплывается медвежья улыбка, неконтролируемая и безрадостная, будто внутри него всё сковала страшная боль. Он чувствовал, как тело его подвергается метаморфозам объемов, и скверный характер сменяется необъяснимым задором: понять, чем становилась его бренная плоть, Наксвелл никак не мог, бороздя взглядом бездумные, будто наигранные Архитектором Многоточий диалоги несуществующих людей и образов. Во рту стало сухо, и колдун вдруг захотел отхлебнуть из чашки с танной, что остывала на ближайшем к нему контейнере – и вдруг образы сгустились в картину: это был огромный джиринкс с растянутой на всю морду зубастой улыбкой, медленно растворяющийся в незримую дымку и оставляющий после себя только предательскую ухмылку с горящими голубыми глазами над ней. «Ты теперь слаанешит,» — прошептал зверь за секунду до того, как совершенно растворился, и Накс понял, что устами его глаголил сам Тзинч.   А затем выброшенный им спектр эмоционального отчаяния, то чувствительное цунами, что захлестнуло его губительной волной, с такой силой осознания ударили в непробужденный от блуждания по лабиринтам разум, что его аугментированные конечности разом перестали функционировать, и он почувствовал, как, скрюченный и стонущий от боли, повалился грудью вперед, прямо на отросшие молочные железы. Понимая, что это конец, что Комбинатор разыграл его душу, будто дешевый разменный медяк, Накс – хотя теперь, должно быть, правильнее было сказать «Наксинесса» – взмолилась о том, чтобы преследующий её бренное тело Кровопускатель желал лишь об одном: о возложении её черепа к трону черепов.   И, за мгновение до того, как голова была оторвана от фигуристого тела мужеженщины, она успела поблагодарить Кхорна за поддерживаемую в демонах кровожадную принципиальность.   А затем, через минуту, искореженная ударами Осквернителя «Химера» влетела в уезжающий поезд, оставляя за спиной догорающие останки металлической твари и обезглавленный труп Наксинессы, об истории которой теперь никто не узнает.

Сквозь кожу прохудившихся армейских ботинков, подошва которых уже неприлично долгое время держалась исключительно на соплях и тонком слое наиритового клея, просачивалась вездесущая промозглая влага, сдавленно хлюпая с каждым новым шагом Серба на этой проклятой земле. Влажные сучья, покрытые облезлой корой и налипшей на них плесенью зеленого мха, надрывно хрустели под тяжелой, грузной фигурой амбала, словно отсыревшие кости земли, треск которых лишь претворял грядущее вступление макабрической пляски изувеченых кадавров, воскресших здесь, среди буйвища кривых деревянных надгробий. Каждый новый шаг бритоголового наёмника оставлял на грязной почве глубокий рифленый рисунок, который спустя несколько мгновений заполнялся выдавленной из недр затхлой жидкостью – будто незримая тьма этих богом забытых мест преследовала амбала прямо по его следам, наступая на пятки и бессознательно загоняя в жуткое логово старого, поселившегося на погосте искореженных голых стволов и палой листвы, чудовища. Серб поморщился и стер брызги дождевых капель с лица, когда задетая ветка чуть не хлестнула ему по щеке, промахнувшись буквально на несколько дюймов: дебри лысого леса, опустошенного суровой поступью осени, действительно становились все гуще с каждым пройденным ярдом, норовя если не оставить царапину или кровоподтек, то хотя бы смачно плюнуть в физиономию анакима осевшей здесь влагой. Задернутый пеленой газообразной испарины воздух сгущался, играя пятьюдесятью оттенками безысходной серости падающего меж голых вершин унылого света. Застывшая хмарь переливалась в этих безжизненных лучах и своими переливами резала зрение не хуже заточенного лезвия бритвы, заставляя амбала часто моргать слезящимися от неестественной боли глазами. Под веки будто заползала ржавая колючая проволока, и с каждым шагом, с каждым новым футом она впивалась в глазное яблоко все сильнее – как длинный уродливый паразит, прогрызающий спелый плод и делающий его червивым. Эта земля ослепляла его, будто считая недостойным того, чтобы он позволял себе на неё смотреть. Она была одновременно и дрянной стервозной сукой за стойкой бара, надменно потягивающей очередную, купленную грошовым разменным обожателем текилу со льдом, и давящей одним лишь взглядом скрюченной ведьмой, желавшей выклевать зрение заползшего в её когтистые лапы путника ради богопротивного ритуала – впрочем, для Серба, имевшего специфический опыт фронтового перепихона с отборными видами шлюх, между этими двумя определениями женщины не было никакой разницы. В обритой голове наёмника, утомленного ноющей болью в висках и режущими глаза едкими отсветами, крутились слова Иисуса, оставленные амбалом без соответствующего ответа или комментария в тот момент, когда байкер поделился с ним соображениями об этих мракобесных суевериях. В спертом воздухе этого уродливого, будто разом омертвевшего леса поведанные преступником глупости начинали играть новыми красками, вытягивая из палитры кривые образы и воплощая их в полумраке сгустившегося марева. Если бы Серб не знал ничего о подлой изнанке кошмарного мира, частью которого являлся он сам, то удостоил бы эти сумасбродные байки лишь тенью скептической улыбки и холодным взглядом презрения – презрения к чрезмерному увлечению сказками и слухами, смахивающими на городские легенды умственно отсталых детей. Но он знал. К сожалению или к счастью, но он прекрасно понимал, что наглый отряд вооруженных рейнджеров, обезумевший от сломавших психику ландшафтов сумасшедший реднек с окровавленным топором или облаченные в рубища тощие аскеты сатанинского культа, возглавляемые пророком в черной мантии с маской выпотрошенного козла, не представляют совершенно никакой реальной опасности по сравнению с тем, что действительно могло затаиться в этих задернутых тиной болотистых ямах. И теперь, бредя по сырой почве вглубь этой разлагающейся, гниющей земли, он снова и снова прокручивал фразы Иисуса, словно испорченный негатив любительской киносъемки, пытаясь высмотреть ускользнувшую истину за вспышками белых пятен. И, крутя в руке чуть намокший от конденсата сверток, наёмнику отчего-то казалось, что он идет вглубь этих дебрей не потому, что неподалеку могут пройти легавые – а потому, что легавые неподалеку как раз не могут пройти. Дотащить до могилы тело таких объемов, какими обладал Серб, действительно непросто – поэтому будет гораздо лучше, если он сам доплетется до нужного места, так?.. — Пожалуй, — протянул он и сплюнул, скалясь и втягивая ртом смрад затхлого воздуха, пока слезящиеся глаза пронзали угловатую темноту, сокрытую за искривленными в пляске грехопадения стволами деревьев. Подойдя ближе, Серб понял, почему этот мрак выдавился из окружившей его лесной мглы, выжигая в подкорке образ сгустившейся голодной тревоги: среди кривых, призрачных образов дымчатой мари, среди которых застыли изогнутые голые фигуры арборных трагиков, возникла вдруг отсыревшая, наполовину утопленная в трясине груда плоскостей и прямых углов – творение рук человеческих во славу Господа, оставленное не столько людьми, сколько отступившим в ужасе самим богом. А свято место, как известно, пусто не бывает.

Памяти Гиги Человека, которого с нами нет Шайсе! Шайсе! Шайсе! Светловолосый молодой инквизитор благоразумно дождался, пока докрасна раскаленный выстрелом инфернопистолета дымящийся металл снова застынет, и осторожно выбрался через выплавленное в двери огромное отверстие. Лицо его, худое и юношеское, дьявольски пылало в мерцающем свете аварийных ламп, и, несмотря на то, что член Ордо Еретикус выглядел заметно осунувшимся – должно быть, так на слуге Императора сказывалось продолжительное заточение, в котором он оказался, – его лицо не потеряло привычной жизнерадостной маски, из-под которой на прогнивший, опороченный мир вокруг взирали два горящих, погружающих в оцепенение стеклянных глаза. Не утруждая себя красноречивыми элементами словесной эквилибристики, способной куда значительнее описать всю ценность проделанной гвардейцами работы, он бодро охлопал свое одеяние от налипшей на него пыли, пока из дыры позади, сопровождаемые зубодробительным скрежетом трущихся об оплавленные края силовых доспехов, выбирались наружу хмурые беловолосые бестии, тяжелым пронизывающим взглядом которых, словно от удара силовым топором, можно было переломить даже хребет из пластали. Их глаза, в отличие от глаз спасенного инквизитора, не блестели в стеклянных безжизненных отсветах, пока черные точки его зрачков хищно бродили по интерьеру мануфакторума и членам отряда, бросаясь обжигающими, почти ощутимыми молниями нездорового интереса: в глазах белокурых сестёр, что пылали с бледных, покрытых грубыми рубцами точеных женских лиц, солдаты Имперской Гвардии, разлагающиеся трупы ходячих мертвецов и холодные очертания помещения отражались лишь снедаемыми пламенем веры обугленными останками. Длань этих дев, закованных в громоздкие силовые доспехи, крепла лишь ради единственно верного деяния – кровавого благословения для мира в огне. Охрим наблюдал за выбирающимися наружу узниками мануфакторума без особого энтузиазма, больше предпочитая сейчас вытащить из обшитого кожей кисета несколько самокруток лхо и задумчиво закурить, расслабляя возбужденное сознание осколками оседающего спокойствия. Он сразу узнал всю святую троицу – и сестер битвы, одна из которых латала его после тяжелого боя с отродьем хаоса, и молодого заносчивого инквизитора, которого сопровождали сороритки, – и это заметно исказило лицо гвардейца, временно исполняющего обязанности сержанта, гримасой неприкрытого раздражения. Охрим Шляхто, в каком бы звании он ни находился, все равно оставался солдатом Имперской Гвардии, обожженным жаром еретических лазганов снаружи и снедаемым думами о приближающейся кончине, вдохновляемыми хлесткостью всплесков скверны, изнутри – кампания на Фенксворлде, безумная и нескончаемая, просто выжгла из простого, как гроксово копыто, атамана всякую наивность о творящихся в Империуме делах, оставим за ним лишь право солдата ненавидеть всех, кто не причислен к обычной пехоте. Об инквизиторах из Ордо Еретикус говорили, что одно их появление на планете выкорчевывает всякую ересь, буквально выпаривая пороки зараженных Хаосом душ из плоти и крови падших граждан; говорили, что валькирии из ордена Милитант карающей плетью вычищают самые загаженные переулки, заставляя трепетать в страхе любого, кто хоть на йоту усомнится в силе Бога-Императора. Но это были лишь разговоры и пересуды, свойственные зеленому молодняку в редкие минуты отдыха меж выполнения боевых задач – а вот небритому, заляпанному кровью сержанту Охриму, наблюдавшему эту развернутую против еретиков кампанию с первых дней, уже вполне было ясно следующее: если член инквизионного Ордоса и воительницы Экклезиархии действительно были способны на то, что о них говорят, то им, б@#%дь, давно стоило это продемонстрировать. Почему инквизитор бездействовал, будто специально затягивая эту самоубийственную войну, оставалось для Шляхто загадкой. Конечно, это были лишь предположения гвардейца, чьи сослуживцы сотнями гибли на полях сражений в то время, как этот светловолосый юнец бродил по улицам мира-улья, ковыряясь в трупах механикусов: однако тот недобрый холодок, пробежавший по спине Охрима в момент, когда представитель Ордо Еретикус жизнерадостно, как бы между делом сообщил о том, что оставшиеся за спиной вестроянцы – перебежчики Хаоса, с огромным трудом не превратился в еще один выстрел из инфернопистолета: какого черта этот урод не рассказал об этом раньше, когда докладывал о том, что оказался в западне на мануфакторуме? — Идем, — сухо буркнул сержант, показывая инквизитору, кто здесь теперь командует парадом. Паззл, соединивший информацию о предателях и тот оглушительный взрыв, который сотряс своды здания несколькими минутами ранее, пронзил болезненный, истощенный разум Охрима еще одним удручающим выводом: Розетта Честерфилд, Амели Бреденворд и Вилья Хаммерхолд, включая оставшуюся под их присмотром «Химеру», теперь были занесены в список допустимых потерь, о котором говорила полковник Брееда. Посмертно. *** — …Построение согласно Тактике Империалис, формирование и поддержка живого щита вокруг объекта охраны, — жестким голосом говорил Охрим, двигаясь во главе «клина» с тяжелым болтером в руках и стараясь придать речи необходимую четкость при выдаче приказов. — При обнаружении в зоне видимости любого юнита, кроме членов отряда мотопехоты, приказываю без раздумий и предупредительных выстрелов открывать огонь на поражение. Если убьете гражданского, механикуса, гвардейца или любого другого человека, лояльного Империуму, то помните, — Шляхто шумно перезарядил оружие, чеканя шаг, — выполнение миссии оправдывает любые потери. Веруйте в Бога-Императора нашего, ибо силы противника превосходят наши, и только его свет может спасти нас от провала операции и смерти во имя его. Если же умрете, то помните, — сержант хмыкнул и сплюнул на пол, обернувшись на Дунгана и Максвелла через плечо; поглядев на подчиненных, он оскалил свои желтые клыки перед тем, как натянуть на голову расписной шлем, — душа ваша вознесется, а в загробном мире по заслугам и порокам нашим Бог-Император отделит праведников от грешников. Отряд маршем возвращался обратно, проходя по коридорам, которые они не так давно очистили от оставленного здесь на убой нурглитского пушечного мяса, и щурясь от отблесков красного цвета. Охрим, хоть и шел впереди всех, старательно следил, чтобы солдаты поддерживали боевую формацию: сразу за ним, по левую и правую руку, двигались сестры битвы, затем шел Дунган, псайкер и, наконец, сам инквизитор, с которого, судя по всему, так и не спал беззаботный вид. Продвижение, несмотря на поддержку строя, было быстрым, и очень скоро солдаты приблизились к платформе-возвышению, с которой вниз, к выходу с мануфакторума, вели две широких лестницы. И там их, разумеется, уже ждали. Шляхто резко поднял правую руку и сжал кулак, сигнализируя отряду остановиться и приготовиться к бою, когда впереди, из темноты, послышалось невнятное бормотание нескольких голосов. К досаде сержанта, остаться незамеченными у солдат Имперской Гвардии не вышло: голоса резко умолкли, будто кто-то внезапно погрузил Охрима в холодный бесконечный вакуум космоса, и через несколько мгновений раздался пронзительный крик одного из вестроянцев, избранного товарищами за переговорщика. — Гвардейцы! Мы не причиним вам зла! — огласил голос, загулявший по опустевшему мануфакторуму эхом. — Все, что нам нужно – это получить инквизитора, который сейчас находится под вашей опекой. Выдайте его нам, и никто не пострадает. Затем повисла гнетущая тишина, разрываемая лишь стучащей в висках у Охрима кровью: он почувствовал, как у него вздулись вены от напряжения, но холодная голова – пожалуй, самое ценное приобретение гвардейца на фронте, – не позволяла эмоциям взять вверх. Заскрежетали зубы. Руки дрожали так, будто он снова вышел из недельного запоя после гуманитарной помощи в виде нескольких ящиков амасека, обнаруженных рядом с упавшим неподалеку от станицы Дикопольской грузовым транспортером. Он был на грани. — Кому они служат? — с интересом спросил Максвелл, шепотом прерывая тишину. — Я знаю, кому они служат! — горячо, но тоже шепотом проговорил инквизитор. — Они служат Тзинчу! — Слушайте, а не насрать ли, кому они служат?! — рыкнул Охрим, оборачиваясь к кружку юных натуралистов Хаоса и прерывая обсуждение озлобленным взглядом. — Где наши товарищи? — крикнул он затем, обращаясь уже к хаоситам. Разумеется, он знал ответ. — Они, — после некоторой заминки крикнул еретик, — не захотели не пострадать. — Хм… Хорошо. Если мы выдадим инквизитора, вы отпустите нас? — получив утвердительный ответ, Охрим многозначительно посмотрел на юношу и почти сразу почувствовал, как сгустилось напряжение со стороны сестер битвы, опустивших на сержанта свои тяжелые взгляды и положивших руки на оружие. Ярмола, его товарищ, насупился и едва удержался, чтобы не брякнуть «Да нахер этого инквизитора!», но Шляхто не менее многозначительно достал из-за пояса крак-гранату и безмолвно показал на неё, призывая всех остальных последовать его примеру. Да, никто из отряда не видел противника – прямому зрительному контакту мешала перегородка, – но все прекрасно понимали, в какую сторону стоит бросать снаряд, чтобы выиграть первое очко. Когда гранаты оказались в руках у всех, кроме самого инквизитора, Охрим одобрительно кивнул, бросил еретикам что-то вроде «Сейчас, только обезоружим его!» и тут же, с хорошим замахом, метнул взрывчатку, представляя, как она впивается в лицо врага и превращает его в дымящееся ничто. Овальные металлические снаряды засвистели, улетая в темноту за перегородкой, и Шляхто тут же вскинул болтер, направляя его в сторону правого от него лестничного спуска. Послышались взрывы, крики и топот двух десятков ног, однако хлюпающих звуков разорванной плоти не было: глядя, как гурьбой выбегают еретики в вестроянской форме, пока перегородку разрывают на части огнем мельтаганов, сержант осознал, что ни одна чертова граната не попала ни в одну чертову цель. — Похоже, вы не очень-то хорошо служите Богу-Императору! — прокричал инквизитор высоким голосом, стараясь перекричать шум завязавшейся битвы. Когда Охрим уже набрал полный рот соплей, чтобы от души плюнуть высокомерному щеглу в лицо в надежде, что это хотя бы избавит отряд от деморализующего трепа этого засранца, прямо перед ним, едва не попав под дождь из болтерных снарядов, промелькнула сороритка в силовой броне, влетая в ближний бой сразу к троим предателям. Она замахнулась своим оружием один раз, второй, третий – и все её удары лишь рассекли воздух, не задевая ни одного из атакованных ей вестроянцев. — Похоже, вы, мать вашу, не лучше! — захохотал Охрим, не спуская гашетку и глядя, как разлагаются на лужи кровавой грязи разорванные болтером враги. — За Императора, сукины дети! Грохот стоял страшный; то, что было ранее перегородкой, теперь представляло собой наполовину расплавленное заграждение, пригодное лишь для того, чтобы за ней прятались тараканы или тощие тау. Разобрать что-либо было практически невозможно, и Шляхто успевал лишь бранить каждого врага, что попадал в его поле зрения, подкрепляя аргументы залпом из болтера – ровно до того момента, пока новый выстрел, окончательно пробив укрытие, за которым скрывался Дунган, не превратил его ногу в расплавленное ничто. Охрим охнул от неожиданности – оттого, что «рыцарю-разбойнику» Эммерейку, немногословному и суровому, отсекло вдруг конечность, и оттого, что их единственный снайпер, пока сам специалист по тяжелому вооружению пытался сдержать атаку с правого фланга, вышел практически на передовую, подставляя себя под массированный огонь мельтаганов. Дунган вмиг побледнел и пошатнулся, обливаясь выступившими на лице градинами пота: он был недалеко от сержанта, а потому тот почуял отвратительный запах горелой плоти, который теперь источал обугленный, дымящийся обрубок Эммерейка. А затем… Затем стрелок, стиснув зубы и демонстрируя по-настоящему боевой оскал, оперся на почерневшую конечность и вскинул оружие, собираясь стойко продолжать подавление огнем со своей боевой позиции. А через пару мгновений его броню прошил насквозь выстрел из лазгана, и Дунган с грохотом повалился наземь, распластавшись на холодном полу мануфакторума. *** — Да. Я знаю. Это всегда тяжело. Да, мать твою, можно теперь сидеть здесь и реветь, как мелкая прохаоситская слаанешитская сучка, но мы с тобой сраные гвардейцы, Арнетта. Мы каждый день теряем своих товарищей, разглядывая их раскуроченные кишки и то, как эти кишки накручивают на дуло лазганов еретики. Каждый гребаный день мы просыпаемся для того, чтобы завтра сдохнуть, Арнетта. Поэтому вытри с лица сопли, затем вставай, мать твою, и возвращайся в строй, пока я не отвесил тебе еще один подзатыльник или не сломал нос ударом в лицо за неподчинение приказу, потому что сейчас надо решить: или ты лежишь здесь, рядом с его бездыханным телом, и глотаешь слезы до тех пор, пока я не прострелил тебе голову за задержку группы в выполнении задания полковника Брееды, либо ты встаешь, сплевываешь и всех рвешь. — Как она? — сочувственно спросил инквизитор, когда Охрим отошел от плачущей девушки, пораженной смертью Эммерейка до глубины души. — Жить будет, — отозвался сержант безо всяких эмоций, словно говорил об отправленном на забой гроксе. — В отличие от Дунгана и этих, — он задумчиво посмотрел на догорающие останки «Химеры», в сталь которой, как он подозревал, навсегда вплавило кости Розетты Честерфилд. — Что со связью? — Восстановилась около минуты назад, и я… — инквизитор потер подбородок, —… я получил закодированное послание. В лагере полковника Брееды поднялся мятеж, организованный еретиками, — осторожно проговорил он, глядя на Охрима. — Направляться туда крайне опасно. Шляхто поднял голову, но посмотрел на инквизитора исподлобья, пронзив хмурым взглядом. — Мне было приказано доставить вас полковнику. — Там слишком опасно, и у вас нет транспорта, чтобы добраться туда в срок, — мягким голосом отрезал юноша, одарив гвардейца сочувственной улыбкой. — Поэтому вы можете сопроводить меня к убежищу неподалеку, чтобы мы не теряли здесь время. — У меня приказ. — Нет, — вдруг холодным голосом возразил инквизитор, и Охрим почувствовал себя… не по себе. — Я ни за что не направлюсь в лагерь, охваченный мятежом. Это поставит под удар не только мою жизнь, но и результат работы, которую я веду здесь последнее время. Угроза моей жизни – угроза удачному исходу этой войны, — договорил он и, чуть успокоившись, снова улыбнулся, не менее грустно. После этого молодой инквизитор развернулся на сто восемьдесят и медленно зашагал вперед, удаляясь от остатков отряда мотострелковой пехоты. Сестра битвы – теперь единственная, так как вторая сороритка была расплавлена мельтой в пылу сражения – тут же последовала за ним. Охрим задумчиво провожал из взглядом, рассуждая, какое наказание его ждет за захват сопротивляющегося инквизитора и доставку к Брееде силком: прикинув, что так он явно сдохнет гораздо быстрее, Охрим с досадой сплюнул, махнул ладонью Максвеллу, Ярмоле и Арнетте, показывая, что они уходят, и пошел следом за удаляющимся «объектом защиты». — У меня только один вопрос, — произнес Шляхто, нагнав инквизитора. Судя по тому, что тот был заметно доволен, решение Охрима юноша всецело одобрял. — Вам не доводилось встречать на заводе что-либо, имеющее… крайне странную символику? — В каком смысле странную? — Ну, необычную, — Шляхто замялся, рассуждая, стоит ли делиться с инквизитором мыслями о своей находке и не обещает ли это прямой расстрел прямо здесь, без суда и следствия. — Вроде вот этой. В руке у сержанта появился тот самый инфернопистолет, на котором были начертаны неопределенные символы. Инквизитор с интересом посмотрел на оружие, затем на Охрима, после чего сдержанно произнес: — А, ну конечно. Это же символы Тзинча. Охрим сглотнул. Затем, повинуясь неестественному, пронизывающему насквозь страху он отбросил пистолет в сторону, старательно вытирая руки об униформу: в голове все еще были свежи воспоминания о снах, которые посещали Шляхто после той чертовой коробки. Инквизитор тут же достал свое оружие и несколькими выстрелами превратил инфернопистолет в искореженный кусок металла. — Кхм… Сэр? — Да, гвардеец. — А если бы я забыл о нем и вы его увидели, то я бы понес серьезное наказание? — Я пристрелил бы тебя на месте, сержант. — Хм… Чудесно, ничего не скажешь. Считали бы меня предателем? — А то. Отбрось узколобый гвардейский устав, пока ты не вернулся в лагерь, где вокруг тебя только товарищи и братья по оружию. Добро пожаловать в мир, в котором я живу, каждый день уповая на милость Бога-Императора, сержант: мир, где самая настоящая опасность – это угроза изнутри.

Сразу к делу, черт возьми. Никаких соплей, мазни и переминания с ноги на ногу, будто у стремящегося в туалет подростка, которого с травкой за углом школы застукал классный руководитель, принявшийся читать бесконечно долгую и нудную лекцию о вреде наркотиков. Пустые оправдания собственной беспомощности от Иисуса интересовали Серба не больше, чем самого Иисуса интересовали морально-этические аспекты закрепленного за ним бизнеса, поэтому как только длинноволосый байкер решил завести дребезжащую шарманку с нытьем и причитаниями о нелегкой доле, выпавшей на его украшенную седеющей гривой спутанных сальных волос голову, огромный амбал, окутанный табачным дымом, скривил потрескавшиеся губы и с характерным презрением сплюнул, отправляя в бурую слякоть жидкий снаряд гайморита. К счастью, Иисус оказался достаточно смышленым, чтобы не пришлось повторять дважды: глянув на расплывающуюся в грязи слюну и заметив, что бритоголовый наёмник нахмурил брови, явно не заинтересованный в роли жилетки для плачущегося о несправедливости жизни торчка, он наконец сбросил ту пелену невидящего взгляда, с которой начал вести свой унылый треп, и в куда более деловом стиле объяснил суть предложенной работы. Пока байкер, иногда собираясь с силами и буквально качаясь из стороны в сторону, грозя шлепнуться лицом на отсыревшую почву, вел свое сбивчивое, полное пространных подробностей повествование о сути дела, Серб не сводил с него глаз, прикидывая, на какой дряни можно сторчаться до подобной немощи. В голову шли только рецепты вроде коктейля из ацетона, моющего средства для унитаза и средства от кашля, активное употребление которого превращало тебя в жертву атаки хлором, внутренности которой давно превратились в один большой химический ожог – таким дерьмом, за неимением более достойной альтернативы, баловались в Восточной Европе все, кому не лень. Здесь же, в бюрократической подпольной империи незаконной торговли целым ассортиментом наркоты разного калибра, такой вид соответствовал только с концами подсевшим на иглу дегенератам, спускавшим на новую дозу все до последнего цента. Бритоголовый амбал хмыкнул, дослушав вымученную болтовню Иисуса и пальцами стряхнув пепел с уголька докуренной папиросы. Если догадка Серба о пристрастии байкера была верна, то прямо сейчас ему предлагал крайне сомнительную работенку с пешим путешествием в хер знает куда обуреваемый ломкой наркоман, жизнь которого висела на тонком волоске едва функционирующих органов, пока банда, частью которой он являлся, трещала по швам и находилась в настолько глубокой заднице, что о единственных источниках света там теперь слагают целые сказания. Причем задание явно немаловажное, раз Иисус, как ошпаренный, примчался сюда на своем мотоцикле, чтобы предложить его Сербу – Сербу, которого этот бандит с видом опущенного тяжелой судьбой маргинала видел всего один раз в жизни и о котором явно знал не больше, чем о песках с пляжей Майами-бич. Такие размытые формулировки и проскакивающие между строк намеки на явные дыры в повествовании подсказывали наемнику, что ввязываться в это дерьмо не просто ограничивалось фразой «там может быть небезопасно», а являлось чертовски, мать твою, идиотской затеей и явно гарантировало, что все это хреново закончится: напоминало инструктаж для солдат удачи, которых использовали в качестве мародерского пушечного мяса на улицах Эль-Кувейта, чтобы потом их было не жалко пристрелить и обвинить в зверствах иракской армии на территории оккупированной страны. Остатки интеллекта подсказывали Сербу, что нужно отцепиться от этого локомотива, набирающему скорость перед обрывом и слепо празднующему приближение таблички «ремонт дороги», если ему все еще дорога его зарубцевавшаяся шкура. — Но на что только не пойдёшь ради бабок, да? — Согласен, — тут же буркнул Серб таким тоном, что этот ответ был и на заданный вопрос, и на тот, ради которого Иисус вообще сюда приехал. Он досмолил бычок, бросил его в заросли травы и зашел внутрь гаража. Пока байкер, наверняка довольный ответом амбала, благодарил небеса и сверлил спину анакима, ожидая, пока тот соберется, Серб достал большую спортивную сумку и начал копошиться, старательно пытаясь уместить в ней какой-то длинный и массивный сверток. — Там есть контейнер, или посылку мне нужно просто сунуть между балок и молиться, чтобы её нашли? — протянул наемник, оборачиваясь к Иисусу и забрасывая за плечо лямку сумки. Ухмыляясь, он взял со столешницы грубо сделанный нож и положил его в карман телогрейки. — Заодно можешь обмолвиться со мной мнением об этих слухах – фантазия у меня небогатая, но человек я… суеверный, — амбал подошел к байкеру, взял карту и сверток, спрятав их за пазуху, после чего хлопнул ладонью по сидению мотоцикла. — Надеюсь, он выдержит двоих? Добрось меня поближе к схрону, Иисус… — Серб потер ладонью щеку, царапая её щетиной, и оскалился. — В конце концов, эта маленькая помощь мне сейчас явно в твоих интересах.

С глухим ударом подошвы сапог соприкоснулись с покрытием загаженной улицы, поднимая сухие хлопья опустившихся пепла и пыли в застывший тяжелой свинцовой пеленой воздух. Колени чуть подогнулись, изо рта вырвался хриплый, едва уловимый стон, быстро заглушенный полузвериным рыком атамана: несмотря на внушительные габариты гвардейца, общий вес всего снаряжения, которым он был укомплектован перед миссией, гарантировал скорые проблемы с сочленениями суставов, если подобные маневры войдут у него в привычку. Лямки тяжелого болтера предательски затрещали под самым ухом, грозя буквально разорваться на лоскуты брезентовой ткани и уронить оружие под массивные гусеницы бронетранспортера, оставив Охрима только с «Триплексом» штирландского паттерна и моно-ножем в руках против ревущих полчищ противника, окружающих занятую отрядом стратегическую позицию в тылу врага. Заскрипели сжатые зубы, сдирая пожелтевший налет с эмали и напрягая внушительные желваки на скулах солдата, обросшие жесткой колючей щетиной: в отличие от большинства прочих представителей унтер-офицерского состава, к которому теперь принадлежал специалист по тяжелому вооружению Охрим Шляхто, особенно сильного влияния на личность прокоптившегося на фронте гвардейца это временное повышение до звания сержанта пока не оказало. Пробыв здесь, в этой скрещенной с крематорием мясорубке, достаточно времени, даже не предпочитающий обременять себя решительными умозаключениями Шляхто прекрасно усвоил, что их единственный чин, который будет преследовать их до окончания службы – то есть, до героической смерти во имя Бога-Императора, вседержателя Империума, ради которого солдаты должны положить свои тела в фундамент светлого будущего, – был записан в инфопланшете лейтенанта О'Коннора как «расходный материал, ответственный за собственность Империума». Временное повышение было не заслуженной наградой за все те лишения и страдания, которые выпадали на его долю в самоубийственных операциях на Фенксворлде: это была фронтовая необходимость для поддержания порядка и морального духа в отряде – вроде засохших соплей, которым поручено не дать расползтись по швам потрескавшейся после боя кирасе. Питать хотя бы малейшие иллюзии о том, что его жизнь действительно может ждать карьера на военном поприще, здесь было бессмысленно, и это узколобый в своих убеждениях Охрим тоже отчетливо осознавал. Трезвые рассуждения об этом назначении, которые бурлили в его голове, пока он готовился к миссии по спасению инквизитора, быстро смяли возбуждение от воодушевленности и оставили эти ребяческие мечты гнить на обочине действительности, пока реальность неумолимо высказала две возможных причины, объяснявших продвижение по службе. Первая – Охрим был самым внушительным и здоровенным гвардейцем в отряде мотопехоты, к тому же прославленному среди прочих солдат двумя убитыми космодесантниками Хаоса: это, в глазах лейтенанта, повышало его авторитет и обещало безукоризненную преданность переданных ему в подчинение товарищей. Если же преданность состава поколеблется, его вряд ли успеют убить до тех пор, пока его болтер не превратит предателей в дымящиеся ошметки источающего ересь мяса. Вторая – Охрим был самым внушительным и здоровенным гвардейцем в отряде мотопехоты, отчего являлся неприлично живучим куском обожженной плоти и до сих пор возвращался с каждого задания на своих двоих. Что это давало? Как минимум шанс повесить на него ответственность за проваленное задание, если он единственный вернется после катастрофического поражения. Обе перспективы, несомненно, оправдывались только самыми сумасшедшими и невозможными представлениями о ходе той войны, которая ежедневно поглощала бойцов, словно водоворот смерти – то есть, являлись абсолютной и неоспоримой истиной. Но, несмотря на понимание очевидностей своего беспросветного будущего, в котором он наверняка из последних сил будет собирать вываливающиеся через рваную дыру в доспехе окровавленные кишки и захлебываться в подступающей к горлу рвоте, несмотря на преследующих его агонию, смерть и забвение, которые выходят на охоту за его душой всякий раз, когда он, обреченный на неумолимую гибель, отправляется на бойню в сдавливающей грудь панцирной броне штирландского паттерна, следуя заученной им наизусть установке истинного солдата Имперской Гвардии «Лучше умереть за Императора, чем жить ради себя», несмотря на все это взрослый, затасканный этой проклятой войной казачий атаман стана Дикопольского все же таил в своей очерствевшей душе легкое иллюзорное пламя, наполняющее его механические движения струящейся по венам горячей кровью. В этой крови, бурлящей внутри хладнокровного ветерана, боевое крещение которого осталось где-то далеко позади вместе с глупыми страхами, мракобесными предрассудками и наивными мечтами того зеленого необстрелянного мужика с окраин имперской действительности победить в бесконечной войне, текла теперь расплавленная несокрушимым могуществом пласталь, настолько густая и раскаленная, что должна была буквально сжигать врага заживо. Потому что жгучая ненависть к тому, что он, обливаясь холодным потом, видел в своих кошмарах, подаренных одним лишь взглядом на опороченные нурглитские артефакты, крепла вместе с уверенностью в том, что этого не заслуживает ни одно живое создание на бескрайних просторах Империума. Даже если им лгут, если их используют лишь как пушечное мясо, из которого выкладывают оборонительные брустверы против надвигающихся полчищ Хаоса, жертвуя жизнями обычных солдат ради бездушной стали машин или добываемых ресурсов, Охрим не собирался более искать смысл в поступках обратившихся на сторону врага еретиков: единственное, чего были достойны эти грязные, опорочившие звание гвардейца предатели, это прямого попадания снаряда, выпущенного из тяжелого болтера в огромных руках скалящегося от праведного гнева атамана. Это мгновение, за которое перед глазами временного сержанта Шляхто пролетели догорающие обрывки мыслей, перемешанные с пылью измельченных надежд, быстро стерлось оглушительным ревом непрекращающейся стрельбы, взрыхлявшей широкую улицу кипящими следами от выстрелов. Приземлившись у правого борта «Химеры» и пару секунд укрываясь за ним, он стремительно перехватил оружие и рванул вперед, прорываясь ко входу в мануфакторум и отвлекая огонь противника от оставленного им отряда. Охрим не был мастером напутственных речей или воодушевляющих обещаний, поэтому экипаж бронетранспортера обошелся лишь коротким криком «Я иду за инквизитором, а вы уничтожьте врага или СДОХНИТЕ ВО ИМЯ ИМПЕРАТОРА!», после чего Шляхто выпрыгнул из машины, вполне понимая, что бойня снаружи может перемолоть его в первые же несколько секунд после принятия столь отчаянного решения. Ярмола – так звали нового товарища сержанта, приставленного взамен погибшего Балды – оказался не трусом и не тем гвардейцем, которому требуется приказ, чтобы оторвать задницу от сидения у бойниц: мгновенно сообразив, что командир бросается в самоубийственный маневр, выполняя прямой приказ полковника Брееды и следуя сухому напутствию лейтенанта «не облажаться», он выпрыгнул следом и побежал наперерез обжигающим залпам, стараясь не отставать от теряющейся в тумане войны спины атамана. Выполнение приказа было единственной мыслью, которая теперь занимала ум несущегося сквозь горнило сражения временно уполномоченного в должности сержанта гвардейца Шляхто. Терять время в перестрелке с противником было бессмысленно, особенно после недвусмысленной фразы полковника, характеризующей эту операцию как одну из важнейших для этого фронта. «Допустимы любые потери» – так сказала она, насквозь пронзив ледяным взглядом усталое лицо атамана: ответственность за жизнь цели, которую он был обязан доставить в её распоряжение любой ценой, становилась самой приоритетной задачей сержанта, хоть и шла вразрез с принципами командования отрядом. Да, он бросал их там, однако своей жизнью за правое дело он сейчас жертвовал куда больше, чем судьбами остальных гвардейцев: уродливые твари, вооруженные вспыхивающими в залпах мельтами, нацеленными теперь на двух бегущих солдат, могли оставить от Охрима только след расплавленного в дымящуюся жижу тела – если от него вообще хоть что-то останется. Бог-Император благословил его, теперь он знал это точно: когда тяжелая дверь, закрывающая вход в мануфакторум и дающая хаоситам огромный шанс уничтожить открытого для поражения выстрелом гвардейца, начала со скрежетом подниматься, Охрим резво упал на живот и стремительно закатился внутрь, после чего схватил за руки ползущего Ярмолу и быстро затащил следом. Вовремя – через мгновение после того, как товарищ усилием его мощных рук буквально влетел в помещение, пропахав пол кирасой, снаружи вспыхнуло несколько отсветов, которые должны были оставить от отставшего Ярмолы лишь его верхнюю половину. Солдат так и распластался, не сразу преодолев шок от захлестнувшего осознания того, что смерть во имя Императора чуть не настигла его буквально секунду назад. — Подняться, гвардеец, — шепотом приказал Шляхто, перехватывая болтер и вглядываясь в залитый алыми отсветами аварийных ламп мрак открывшегося им помещения. — Мы здесь не одни. В приемном зале – Охрим заключил, что это именно он, из-за наличия в интерьере расставленной вдоль стен фурнитуры и выступавшего прямо напротив входа стола, за которым, должно быть, работали представители охраны и окно секретарского консультанта – ходили отзвуки эха. Неестественного и явно нечеловеческого эха, которое доносилось откуда-то спереди и больше напоминало мычание скота, у которого перед забоем вспороли брюхо и вывалили внутренности, чтобы совершить гадание. Однако скот так не мычал, и то, что этот жуткий звук пробирал гвардейца до бегущих по спине мурашек, явно говорило о том, что Шляхто не хотел бы встречаться с его источником. — Пошли, — буркнул сержант, медленно пробираясь вперед и стараясь не создать лишнего шума, чтобы не уничтожить эффект внезапности, обеспечивающий им тактическое преимущество. Пересечение зала окончилось каменными ступенями лестницы, ведущей вверх, на площадку позади стола. Рассуждать о том, целесообразно ли двигаться наверх без должного прикрытия, уже не было времени, и сержант вместе со своим товарищем медленно поднялись, направляя дуло прямиком в разгоняемую красным светом темноту неизвестности, из которой, нарастая, раздавалось это отвратительное мычание. Рассуждать уже не было времени. Искать целесообразный выход – тоже. Охрим был человеком дела, оставляя размышления тем, кому голова была дана, чтобы думать, а мозги – чтобы соображать: поэтому, наверное, он и попал в список для назначения первым. Не тратя времени, он зажал гашетку, и болтер ослепительными в этом промозглом мраке огнями выстрела стремительно разорвал на части несколько полуразложившихся тел, которые явно не должны были иметь способность передвигаться по бренной земле и попросту не имели права на жизнь в оболочке из гниющей плоти. Шляхто впервые видел оживших мертвецов, хотя слышал о них достаточно, чтобы составить в голове самый мерзкий портрет бродячего волей Нургла презренного трупа, на который вообще был способен. Представляя их уродливыми кусками мяса, которое свисало с открытых коричневых костей скелета, Охрим обычно три раза сплевывал через плечо и стучал по темени Балды, чтобы не сглазить. Теперь же, когда гвардеец лицезрел эти отродья воочию, он мысленно поблагодарил Императора за то, что его разорванный в клочья бывший товарищ никогда не станет чем-то подобным. Твари оказались проворнее, чем сержант ожидал – и их оказалось столько, что для их остановки требовалась разверстка полноценного заградительного огня из долговременных огневых точек в несколько стволов, после задействования которых можно было бы прижать эту толпу до прибытия огнеметчика или вызова залпа артиллерийской батареи. У Охрима не было ни того, ни другого, поэтому он спешно принял решение тактического отступления, которое позволит развернуть отстрел и ликвидировать возможность вступления в ближний бой. — Куда теперь?! — крикнул Ярмола, чуть не кубарем скатившись со ступеней лестницы и не выронив лазган от неожиданной атаки живых мертвецов. — Направо, направо! — хрипло заорал Шляхто в ответ, устремляясь в темный коридор и пытаясь оторваться от врага на расстояние выстрела. Коридор оказался лестничной клеткой, которая, как хотелось думать сержанту, вела в тыл мычащей толпы. Эта догадка с треском разрушилась об закрытые на толстый замок решетчатые ворота, оставляя отступающим солдатам лишь тупик и несколько метров для разрыва дистанции. В голове вдруг пронеслась холодная мысль о том, что эти ходячие трупы попросту завалят их... трупами. И в тот самый момент, когда сержант нацелил болтер на проем лестничной клетки и приготовился вести огонь на поражение, со стороны входа послышались выстрелы знакомого оружия. — Справились, — облегченно буркнул он и сорвался вперед, буквально сбивая с ног обступивших его зомби и прорываясь вперед так быстро, как только мог.

Если сравнить успех в жизни с выстрелом из автоматической винтовки, то Сербу на этом стрельбище оставалась только проржавевшая отстрелянная гильза с пробитым капсюлем из какого-нибудь захеревшего «калашникова», запачканного грязными потными телами тощих желтокожих вьетконговцев. Пока гуки запекались в бамбуковых хижинах, под очередным напалмовым ливнем буквально сгорая на работе, разорванная стальная оболочка калибра 7,62х39 мм направлялась в совершенно неопределимую сторону от победоносной канонады перестрелки, где свинцовый сердечник летел точно в указанную цель, сметая любую недостойную его мощи преграду; пока раскаленная пуля с глухим шлепком наслаждения впивалась в мягкую плоть морского пехотинца, заставляя того вскрикнуть от пронзившей вдруг боли, гильза Серба покидала патронник и падала в кадку параши, утопая в испражнениях узкоглазых задниц. Срань – лаконичное и крайне удачное слово для объяснения того, что остается этой гильзе, пока чей-то армейский ботинок случайно не ударит по прямому деревянному боку, переворачивая содержимое бочки. Срань – лаконичное и крайне удачное слово для объяснения того, в чем оказался Серб, догнав, наконец, узорчатые золотые ворота, предваряющие вход под сень прохладных райских кущ искомой ими Земли Обетованной. Когда ярко расписанная красноречивыми фразами мечта предстает перед глазами того, кто бросается вслед за её исчезающим следом через заросли тернистых кустов из колючей проволоки, её реализация настолько кошмарна, что вместо приступа благоговения и радости вызывает лишь бурление рвотных позывов. Когда искатель, изорвавший не одну пару сапог в погоне за таинственными обещаниями наливных яблок с веток эдемского сада, видит облетающую со сгнивших плодов золотистую эмаль своего заветного желания, ему ничего не остается, кроме как согнуться в три погибели, рухнуть в хлюпающую под ногами грязь и жидко блевать, выворачивая наизнанку скудное содержимое желудка вместе с горькой бурой желчью. Если повезет, под рукой окажется холодная бутылка пива из холодильника, жидкость в котором, даже если она будет отдавать ослиной мочой, даст протянуть авантюристу еще пару-тройку лет, барахтаясь на толстом стеклянном дне и взбивая пену. Если нет, то изможденный, разочаровавшийся в жизни романтик с надломленным пополам хребтом воли бросится искать утешения в длани Господа, горячо целуя распятие сразу после того, как эти сочные юные губы пробегутся по дряблой коже обвисшего члена, пряча свое прелюбодеяние от божественного взора под рясой святого отца. Думать о таком в приличном обществе было негоже, а вот о «делать» среди современных американцев никем ничего сказано не было. Насрать на это. Для бритоголового бугая из потомков Анаким Земля Обетованная оказалась первоклассным нае@#%вом – тем самым, с которого валился уже не первый, а второй, третий слой краски, которая закрывала собой прогнившее содержимое, – но ему, по большом счету, было насрать на это. Его шею не оттягивало бремя веры в лучшее, а последним местом, где для него любовно берегли припасенную свободную кровать, были пропахшие мочевиной нары югославских концлагерей, которые давно облюбовали семейства скучающих по плоти Себра клопов. Срать на все это. Перевернутая стальная гильза амбала так давно тонула в дерьмовой жиже, что пробитый капсюль уже чувствовал приближение дна, гарантирующего бесконечное давление нависшей над ним кучи испражнений; если и была какая-то наука, которую он мог усвоить за последние полгода с тех пор, как кузнец бесконечной войны перепутал его металл и переплавил в гильзу, отстрелив на берега загнивающего в унынии восточного побережья Соединенных Штатов и оставив болтаться по инерции в этой бадье с дерьмом, то гласила она следующее – единственный ботинок, который вытолкнет Серба отсюда для новой переплавки в боевой сердечник патрона, мог оказаться только на его собственной ноге. И если это действительно были райские кущи Ханаана, то единственной достойной целью здесь был зарвавшийся главный садовник, прячущий обрюзглое лицо в складках облачной дымки. *** Эти мысли бурлили под толстой костью лысого черепа каждый проклятый богом день на этой помойке, пока мыльная щелочь безуспешно пыталась смыть пятна въевшегося в грубую кожу мазута. Наверное, это брожение мозга было единственной причиной, заставлявшей амбала подниматься с уродливого матраца, укрытого заляпанной пивными пятнами простыней: первым делом раскладывая болт на идею ополоснуться в душе, Серб с заспанным лицом выкуривал припасенную папиросу, полоскал глотку остатками отвратительной клыги, перебивая запах изо рта алкогольным перегаром, и вытягивал мятую футболку из груды белья, которое давно следовало бросить в стирку. Снаружи его почти каждый день встречали промозглая октябрьская прохлада и затянутая в серую пелену небесная твердь, от цвета которой глаза будто безжалостно сдавливались пластинами станочных тисков, грозя вот-вот лопнуть, как перезрелая слива; обстукивая видавшие виды ботинки от засохшей за ночь грязи и догоняясь никотиновым дымом очередной сигареты, он наконец понимал, что продолжает тонуть в этом разрастающемся круговороте пи@#%ца. Если бы от косых взглядов оставались дымящиеся пулевые отверстия, то на теле Серба давно зияли бы дыры диаметром с кимберлитовые трубки, пробитые пулеметными очередями из глаз прочих обитателей трейлерпарка, в котором они с Джоном гнили уже около месяца: самым простым объяснением этого пронизывающего атмосферу напряжения, которое нарастало всякий раз, как огромный амбал покидал тонкие стенки своего фургона, были необъятные габариты анакима, привлекающие внимание похлеще новой дозы для торчков и обыкновенно интерпретируемые в качестве нависшей над ними угрозы. Но это было бы слишком просто, чтобы объяснить первобытные страхи этих мракобесов, выблеванных судьбой на окраину человеческого существования: с настоящей опаской на гигантскую тушу хмурого бритоголового наемника стали глядеть тогда, когда в парке остановились заезжие рокеры, которые вели себя отвратительно даже в сравнении с прочим населением этой тараканьей ямы. Дело было даже не в том, что проснувшийся из-за пьяных воплей и скрипящих металлических запилов Серб избил эту шушеру в одиночку, умудрившись в приступе ярости сломать об одного из возмутителей спокойствия кленовую биту – меньшего этот сброд, собравшийся поглядеть на расправу, от хмурого молчаливого ублюдка и не ждал. Дело было в том, что, затолкав избитые тела недомерков внутрь их раскрашенного граффити трейлера, амбал оттолкал его в сторону, а затем перевернул набок и мощными рывками оторвал два колеса, которые затем разбросал по округе. Конечно, было темно, и точно разобраться, что же сделал разъяренный Серб с машиной рокеров, было практически невозможно – слишком уж это смахивало на сюжет из городской легенды, – поэтому те сбивчивые показания, которые пыталась дать пара нищих пьянчуг, были восприняты копами результатом алкогольного отравления, а в деле остались лишь записи об управлении рокерами транспортом в состоянии наркотического опьянения, что привело к дорожно-транспортному происшествию. Остальные жители трейлерпарка утверждали, что не имеют ни малейшего понятия, что же на самом деле произошло, всячески открещиваясь от вменяемой им невозможности ничего не заметить и торопливо закрывали двери перед носом у полицейских; некоторые даже отказывались указывать, где стоит трейлер, принадлежащий тому самому Сербу. Когда копы отправились восвояси, выковыряв из перевернутого фургона избитых до полусмерти «гастролеров», обитатели автодомов стали впредь обходить амбала стороной, не рискуя вслух шутить о том, что он и его напомаженный дружок порют друг друга в задницу. Именно такие байки, которыми, будто покрывшиеся сухой коркой пятки кожаного бродяги, быстро обрастал Серб, становились причиной его стремительного ухода на новые, как он любил говорить, охотничьи угодия. Он привык путешествовать, подобный бесконечному урагану, не утихающему целыми десятилетиями и возникающему из ниоткуда там, где его никто не ждет: в старые времена, почувствовав, что его присутствие вызывает слишком много ненужного внимания, которое перерастает в большее, чем обычные пересуды, амбал сбросил бы награбленное в вещмешок, забросил его за плечи и пошел за своей жатвой в другие края, оставляя за спиной лишь отпечатки в умах наподобие пробужденного вдруг фольклора. Однако теперь, шлепая по загаженной помоями грязной земле, взрыхленной колесами припаркованных трейлеров, бритоголовый солдат удачи с давно отпоротыми от окровавленной униформы знаками отличия был не брошенным в псарне волком, наслаждающимся свободой кочевого образа жизни: он был членом осевшей стаи, решившей теперь отобрать у мира чуть больше, чем простое право на кормежку – они требовали права на власть. Строить дом своей жизни всегда было куда тяжелее, чем разрушать до фундамента деревни чужих, и теперь Серб чувствовал это на своей шкуре по-настоящему. В животе заурчало – наверное потому, что завтраком амбала снова стала полупустая пачка сигарет и допитое безобразное пойло, что, если верить передачам по телеящику, в сумме гарантировало гастрит, пиелонефрит, ампутацию аппендицита и рак всего, что только возможно с таким образом жизни. Иногда Джон приносил что-нибудь перекусить из ближайшего продуктового – обычно это была лапша вроде «Soup Noodle NISSIN», которая тоже гарантировала стремительную смерть в агонии от заворота кишок; более-менее приличной кормежкой его снабжала Пэм – жена мистера Филдса, владельца придорожного заведения «Болотная жижа», которого местные за глаза называли «Правая рука Дьявола». Пэм была старой конченной сукой с копной ядовито-рыжих волос и макияжем загримированного клоуна, любительницей тонких ментоловых сигарет и исключительно безупречной поварихой: несмотря на скверный характер, с которым она встречала всех незнакомцев, в еде разбиралась она также хорошо, как её однорукий муж разбирался в выпивке и стрельбе из «кольта». Серб ими воспринимался, как «сын на выходные», завоевав их сердца окладом в трехразовое питание и несколько бутылок пива за каждый рабочий день. Однако сегодня был четверг, и до работы в «Жиже» оставалось больше двух суток, а это значит, что ему снова приходится плестись в гараж мастерской и пачкать руки не в крови потасовок, а в машинном масле, вдыхая газы выхлопной трубы вместо «выхлопа» клиентов в баре. Это уже не претило ему, особенно после того, как Серб навязал старику Бобо и его троим отпрыскам новые правила игры: когда сыновья получили заметное сходство со своим дряхлым папашей, разбросав выбитые зубы за углом бара, а Бобо пообещал не лезть во все то дерьмо, что теперь бурлило в мастерской вместе с приезжающими за запчастями от разобранных байков парнями, увлекающимися явно сомнительным родом занятий, амбал почувствовал, что на пути социального развития достиг не только совершеннолетия. И рев приближающегося мотоцикла явно свидетельствовал о том же. Это был Иисус – наверное, единственный Иисус, с которым Сербу действительно светила личная встреча и при жизни, и после смерти. Амбал поглядел на него, не выражая особенного удивления: быть может, удивляться приезду старшего байкера и вовсе не стоило, если то происшествие в котловане действительно сыграло с «Насмешниками» злую шутку и кадров для реальной работы теперь катастрофически не хватало. Разговор, судя по всему, был серьезным, раз Иисус обеспокоился вопросом приватности, и Серб, с хмурым видом натягивая на себя только что сброшенную стеганую телогрейку, не собирался тратить время впустую. — Выкладывай, — хрипло произнес он, вытягивая сигарету.

Лор, во-первых, не меняется авторами, а ими развивается. А если и меняется, то у них, как авторов, есть на это право.

Мы говорим про игры, которые основаны на уже проработанном лоре и сеттинге.   Автор ЗВ – Лукас. А там, где способности подгружаются, как в "Матрице", режиссер Абрамс и компания "Дисней". И, между прочим, их за это, как правообладателей, все хают.

Но это же тоже прописано в условиях игры, не так ли? Поэтому это в порядке вещей. А если у мастера носферату разгуливает среди людей без траты витэ на маскарад, то это уже несколько странно, потому что не соответствует правилам сеттинга и лору в целом.

Я сказал про реалии, реализованные в VtM:B, но спасибо, что поправил :* FCK U Хорошо, может быть, гораздо более удачным для примера будет вариант с юзом уродливости Носферату?

Ну, во-первых, мы говорим об играх (к Лерою это тоже относится, вспомнил тут свои Heathers). Гораздо более уместным будет пример VtM: Bloodlines, но он – удачный пример использования лора и сеттинга. Если ты вводишь в 14 век негра, то у тебя должен быть обоснуй согласно лору и правилам сеттинга. То есть, ты все равно играешь в заданных рамках и используешь их для объяснения того или иного момента. Если бы, например, в игре, основанной на исторических реалиях или позиционирующей себя таковой, персонаж бы стал негром, выпив какой-то чудо-раствор, то эта игра, мягко говоря, плохая. Таким образом, следование лору и сеттингу, особенно его основополагающим элементам (вроде практической невозможности сильному магу в Аркануме использовать технические приборы, не вызвав взрыв, а также невозможности вампиров клана Вентру пить кровь нищих и крыс или сохранять какие-либо отношения между персонажами с крайне высокой и крайне низкой человечностью без коррапта "святоши"), становится пусть и не жизненно необходимой чертой хорошей игры, собранной на фундаменте выбранного мира, но явно важнейшей для определения границ и действий героев в ролевом плане. Если от этого отступать в попытке создать игру "со свежим, уникальным взглядом" или "нитакого как фсе" персонажа, то можно напороться на проблему категорического несоответствия в логике используемого сеттинга, вроде тех, которые я описал в скобках выше. Но это только мое мнение.

Лор должен сохраняться с максимальным соответствием указанному материалу. Как в выдуманном, так и в псевдоисторическом/историческом сеттинге. Атмосфера же задается мастером в теме записи с допущениями по соблюдению, не обязательно плотно связанная с атмосферой сеттинга. То есть, сложно, но все-таки возможно сделать из орков в Вахе историю, полную драматизма – где бойз, роняя горючие слезы на труп товарища, выбивает ему зубы шуттой, чтобы купить ШУТТО-ШУТТУ и назвать её именем погибшего собрата. Или экшн из медитативного и наоборот. Допущения – в плане возможности для игроков несколько отходить от заданной атмосферы на основе характера предложенных ими героев.