OZYNOMANDIAS

- Но отогнать куда-нибудь все же нужно. Только папанька, судя по всему, не в кондиции, чтобы нас куда-то везти, - я фыркнул и положил на стол чемоданчик со своим любимым набором следователя, стал неспешно перекладывать в него инструменты из рюкзака. Все равно тачку я не поведу - вождение было одной из тех вещей, что я так и не освоил. Разбитые в потасовке влажные губы, запекшуюся кровь с которых уже почти смыло пенящееся содержимое вылаканных Сербом бутылок пива, заметно дрогнули и растянулись в беззвучной усмешке, ощерив ровный ряд пожелтевших от никотинового налета зубов. Опустевшая стеклянная тара с отклеивающейся от неё мокрой этикеткой, на которой в каплях конденсата блестело фабричное клеймо бренда «Lone Star», тихо звякнула, столкнувшись с другой, еще не начатой: неожиданный бутылочный перезвон, на несколько мгновений поколебавший повисшее между хищниками молчание, лишь изредка прерываемое шуршанием ткани рюкзака и шипением сигареты, ненавязчиво, но достаточно настойчиво напомнил амбалу, что кондиции кого-то куда-то везти в трейлере сейчас хватало только Крис – из всего семейства она единственная могла действительно сесть за руль на трезвую голову, если рассудок женщины вообще можно считать трезвым. После рассказа рыжеволосой девушки об опустившемся копе, поглощенном посреди улицы по первой же её прихоти, рисковать в поиске ответа на этот извечный вопрос анаким решительно не собирался. Джеймс заворочался на своем месте, поудобнее пристраиваясь в водительском кресле и царапая покрытие сидения жесткой щетиной. Исподлобья поглядев на него и прикинув, что использование его рта вместо пепельницы было бы справедливой отплатой за брошенный посреди дороги шестиметровый «кемпер», гарантирующий нездоровый интерес полицейских к его обитателям, Серб провел грубой татуированной ладонью по выбритому затылку и нахмурил брови, прикидывая оставшиеся варианты. Несмотря на выпитый алкоголь, и Джон, и даже он сам еще вполне могли сесть за руль, если в штате Луизиана действовали расхожие правила употребления спиртного перед поездкой – не больше пары drink per hour, что как раз можно было приравнять к двум бутылкам пива, и все пройдет гладко, если не будешь вилять на дороге или с визгом жечь покрышки на асфальте, вдавив педаль газа в пол и входя в поворот на полной скорости перед носом у патруля труперов. Вся проблема была в том, что они оба водили именно так без всяких промилле в крови: детектив Саммер не нашел время для освоения этого навыка, а сам Серб... У Серба были некоторые проблемы с координацией движений как раз после автокатастрофы, о которой самым наглядным образом напоминал кривой рубец через всю голову – тот самый, оставшийся после столкновения наёмника с несущимся бронетранспортером «голубых касок». Тот самый, после которого в уничтожении колонны миротворческих сил Организации Объединенных Наций попеременно обвиняли то сербских, то боснийских артиллеристов, в итоге замяв этот полный пробелов и нестыковок эпизод. Впрочем, садиться за руль амбал не собирался. Палец вдавил выпуклую кнопку, рука опустила рычаг «ручника» – на подобные манипуляции ему вполне хватало сохранившихся после аварии навыков вождения. — Похоже, предложений, как решить эту проблему, ни у кого нет, — произнес Серб, поглядев на Крис и Джона так, как принявший на себя бремя ответственности старший брат оглядывает членов семьи, потерявшей кормильца. Схватив куртку и потянув ручку двери, он выскочил в ночную мглу, покрытую предрассветным туманом. — В следующий раз напомните мне подкурить сигарету от его бороды, если он снова завалится дрыхнуть, не откатив фургон, — добавил он, и дверь, сотрясая всю машину, оглушительно хлопнула. В тишине прошло несколько секунд, пока девушка и детектив недоуменно смотрели на опустевшее пассажирское сидение, где только что находился наёмник. И в то мгновение, когда они хотели переглянуться, трейлер, получив мощный толчок сзади, со скрипом покатился по выбоинам на асфальте.

Шипящий уголек вдруг вспыхнул красным и тут же потух, словно светодиоды неисправного светофора: клубы горького дыма прошли по глотке, словно наждачная бумага, и с выдохом покинули грудь амбала через ноздри тонкими, едва заметными в пелене выкуренного табака струйками, тут же растворяясь в темноте. Сделав еще одну короткую затяжку и тут же выпустив её из окровавленных губ густым облаком, Серб сжал сигарету двумя пальцами и убрал в сторону, смачивая горло остатками пива в бутылке. Стекло двери со скрипом опустилось, разгоняя застывшую табачную завесу и впуская в кабину промозглую утреннюю прохладу, отчего голый торс анакима покрылся пупырышками гусиной кожи, а мышцы передернуло в непроизвольных сокращениях; пустая бутылка, отслужившая свой срок, тут же полетела наружу, не глядя запущенная Сербом в мглистую стену уличного тумана, и стекло вновь заскрипело, возвращаясь в прежнее положение. — Никак не могу привыкнуть, что ты куришь, как последняя шлюха, — проговорил амбал, щелчком пальца открывая новую бутылку. Хмель совершенно не бил в голову, но боль притупилась более чем заметно, чего бывшему наемнику было более чем достаточно. — Хотя к тому, что ведешь ты себя, как последняя сука, я уже вполне привык. Амбал оскалился в улыбке, снова отхлебнул из бутылки и высунул язык. Стряхнув пепел с окончательно истлевшей сигареты, у которой остался едва светящийся кончик, он смял фильтр в пальцах и прижал бычок к слизистой оболочке органа речи. Сигарета потухла с громким шипением, оставляя на языке красное обожженное пятно: бросив её в банку из-под кофе, Серб собрал слюну, которая теперь отдавала явным привкусом железа, и шумно сплюнул в жестяное дно. — Напомни мне в следующий раз отложить тебе денег на воскресную школу хороших манер, — ухмыльнулся он, потягивая пиво. — Я, конечно, не знаю, чему там учат, но, судя по Джону, примерное воспитание и хорошие розги вполне справятся даже с такой дрянной девчонкой, как ты. Иначе так и будешь топить людей без зазрения совести, что отрицательно скажется на твоем моральном облике. Какое ему дело до морального облика этой малолетней шалавы, которая витает в облаках и готова безрассудно засунуть руку в карман за очередной блестяшкой даже под дулом пистолета? Разумеется, Сербу было совершенно на это насрать, если Кристина не создает проблем и не переходит ему дорогу в неположенном месте: нравственными ориентирами в их маленькой, но очень дружной семье служили бесконечно ворчливый папа Джей и педантичный зануда Джонни, который всучит тебе одноразовые медицинские перчатки, если увидит, что ты собрался в туалет. Амбал же, который предпочитал любые спорные ситуации решать хуком в челюсть, просто любил отпустить пару шуток, чтобы поддержать разговор, пока у него было настроение – то есть ровно до того момента, пока не закончится пиво. — Как думаешь, не стоит оттолкать наш гроб на колесах до ближайшего переулка? — протянул Серб, запрокидывая голову и глядя на Джона. — Боюсь, для местных копов внезапно появившийся на обочине трейлер, в котором дрыхнут четыре незнакомца, пара из которых имеют подозрительные пулевые отверстия в одежде, станет чудесным решением ребуса «откуда в котловане несколько литров разбрызганной крови, брошенные байки и пять похороненных тел, буквально порванных на куски», — хрипло закончил он, вновь опустив голову и снова прикладываясь к бутылке. — Если только Крис снова не утопит всех к чертовой матери.

…Добежать до развилки впереди и проверить местность, огибая проржавевшие прутья решеток под ногами и стараясь не поскользнуться на смердящих кровавых лужах подозрительного оттенка зеленой болотистой тины – тот, кому это кажется легкой задачей, никогда не был на разорванной линии фронта этой проклятой войны. В смертоносной молотильне сорокового тысячелетия, для обреченных жить и умирать во имя Бога-Императора жителей циклопических сегментумов завтрашний день не нес с собой мечты о светлом будущем окончившейся бойни, что предрекали собирающие дань кровью имперские агенты Гвардии, требуя новых рекрутов ради новой битвы нового фронта: этот день, если слепая мойра соизволила подмигнуть тебе своим единственным глазом, был единственным честным будущим, доступным здесь и сейчас, где тихую жизнь и спокойную старость забирали «под залог» за отсыревший сухой паёк, портянки и веру в то, что Император любит тебя, лишь из-за одной отеческой любви посылая лишения и испытания. Огни этой веры то вспыхивали, то угасали в глазах грязных, обмазанных копотью солдат, что устилали своим дымящимся мясом горизонты отгремевших битв или молились, заваленные трупами своих же товарищей – молились о смерти не от удушения запахом бывших сослуживцев, источающих вонь мерзкого разложения, а от рук мародеров или орков, что ковырялись в горах тел с целью отыскать нечто стоящее. Однако литании их, похоже, терялись в всполохах варпа, сгорали в вихрях космических баталий, или же вовсе не имели никакого веса, чтобы великий Бог обратил свой взор на жалкого раздавленного гвардейца на другом конце расширяющейся вселенной, что не сотворил выдающегося подвига и не принял смерть героем – и тогда они умирали в мучениях, чувствуя, как неудержимый страх пожирает их дрожащую душу. Добежать до развилки впереди и проверить местность, огибая проржавевшие прутья решеток под ногами и стараясь не поскользнуться на смердящих кровавых лужах подозрительного оттенка зеленой болотистой тины – тот, кому это кажется легкой задачей, никогда не был на разорванной линии фронта этой проклятой войны. Охрим был, и об этом свидетельствовали сочащиеся кое-где гноем не зарубцевавшиеся шрамы, которыми была исполосована его дряхлеющая плоть: для этого мира он уже был достаточно стар, может быть, даже входил в почтенный возраст, когда зеленый молодняк из уважения к сединам уступает ему место и чарку с кисловатым амасеком. Для Империума он был уже достаточно стар, для Имперской Гвардии же тридцатитрехлетний специалист по тяжелому вооружению казался чем-то сродни издыхающего грокса, которого не пускают на мясо только из-за того, что в нем явно была какая-то скверная зараза, вроде ленточного taeniarhynchus saginatus, по преданиям казацких волхвов Штирланда выедающего внутренности бритвенными зубьями в пасти. И все же он был солдатом, не самым лучшим, не самым ответственным или везучим, не самым чистоплотным и приличным, но всё-таки имперским гвардейцем, на потертой, затасканной до дыр форме которого даже поблескивала иногда медаль, блестящая теперь вместо взора залихватски пылающих глаз. Охрим видел войну, что выворачивала людей наизнанку, кишками наружу, словно кожаный мешок, вымаранный в крови и дерьме, и не раз чувствовал, что стоит у самой грани, за которой роль этого мешка примерит он сам. Грохот гусениц у «Химеры» и зияющие в ней дыры от снарядов, раскаленное докрасна дуло тяжелого болтера, крики, стоны, мольбы в обуревающем бреду, вспышки взрывов и обжигающее огненное облако, опаляющее брови и обдающее обветренное хмурое лицо коркой яростного жара – он столько раз был на грани, что уже буквально чувствовал носком сапога нетвердую почву по ту сторону от макабрической завесы. Или даже увяз в ней, будто в уходящей из-под ног трясине, которая медленно поглощала его бренное тело, утаскивая в булькающую грязь, но какая к черту разница?.. Окончание каждого нового боя не приближало конец войны, и Шляхто будто только сейчас начал понимать это, борясь с треском ломящей боли в суставах каждое новое утро и смывая усталость с лица новой порцией алкоголя вместо водных процедур: он не был даже уверен, оттягивают ли все те жертвы и победы Гвардии на фронте приближение окончательной и бесповоротной гибели Империума Человечества в накатывающих со всех сторон волнах Хаоса, орков, жуков и прочей скверны. Из шепота, проносящегося по казармам после отбоя, он давно не слышал ничего действительно замечательного об этой войне, о крупных и сокрушительных ударах по силам противника хотя бы на одной планете, в одной операции, чтобы на горизонте забрезжил хотя бы один луч надежды, ради которого стоит отдать свою душу. Пламя в душе израненного стареющего казака давно угасло, и ничто не могло зажечь огонь истинной веры в правое дело, что чинили полки Имперской Гвардии на просторах необъятной вселенной: его глаза теряли цвет с каждым днём, делая из него не более, чем пушечное мясо, чувствующее обреченность своей судьбы в бессмысленной смерти ради пустых лживых лозунгов об обязательно грядущей великой победе в конце великой войны. Нет, он не собирался сдаваться, хотя и шел вперед, чтобы лечь на амбразуру, больше из-за инерции, чем из-за желания победить, – но теперь он, кажется, видел во враге не приступы уродливого безумия, а в глазах их подмечал не кровожадный фанатизм. Теперь, ложась спать и пробуждаясь, он не мог отвлечь себя от мысли, что твари, с которыми он сражался, были людьми, выбравшими свое, иное, уродливое и жестокое, но правое дело – и теперь Охрим не мог позволить себе умереть, пока не поймет, что за таинственная сила действительно изуродовала их души и было ли это действительно извращением, а не сокрытой в невежестве истиной. Не победы он жаждал теперь от войны, но ответов. Добежать до развилки впереди и проверить местность, огибая проржавевшие прутья решеток под ногами и стараясь не поскользнуться на смердящих кровавых лужах подозрительного оттенка зеленой болотистой тины – тот, кому это кажется легкой задачей, никогда не был на разорванной линии фронта этой проклятой войны. Балда, несуразный и немытый, будто только что выбравшийся со свалки трущобных уровней мира-улья, видел на этой войне чуть меньше Охрима – лишь потому, что куда чаще прятал голову в сгибе локтя, укрываясь от свистящих снарядов и летящих осколков, осыпавших мотопехоту кипящим дождем. Больше из первобытного страха, чем из истинного благоразумия, он старался не лезть на рожон, понимая свою роль и не стараясь вырваться за её рамки: Урзацки, пахнущий хуже, чем помойная крыса, не был ни героем, ни законченным трусом – он был обывателем, что не искал медалей на ратном поприще или почетной смерти, окруженный трупами поверженных врагов. Мягкий характер предопределил его судьбу, что спасло Балду от смерти в результате недугов, связанных с гигиеной, которой на Штирланде он пренебрегал гораздо больше, чем в рядах Гвардии, однако и обрекло на тяжелую, полную потрясений и ужасов жизнь в тяжелых кожаных сапогах, твердыми узами стянув этого маленького человека с гигантским Охримом Шляхто, чья безрассудная уверенность в себе буквально завораживала окружающих, стоило ему только вступить в бой или напиться до полусмерти. Он не забивал полупустую голову дилеммами или вопросами, в которые каждый вечер все глубже и глубже погружался его боевой товарищ за кружкой хмеля, не ставил целей победить на этой войне и вернуться домой героем, ибо не знал ни дома, ни семьи, ни гордости: Балда хотел дожить свой век без радости, без слез и сожалений, смиренно принимая подарки и удары судьбы и не сгибая плеч под весом своего бремени. Жить бесцветно и тускло умереть, не почувствовав оглушающей боли или пронизывающего душу отчаяния – так, наверное, было ему предписано с самого рождения. И всё же Урзацки, этот тщедушный и даже жалкий человек, был гвардейцем штирландского полка, взвалив на себя ношу, от которой, как от огня, бежали куда более крепкие мужчины, предпочитая бросить все принципы Империума ради сохранения шкуры, ради благ и ценностей, стремясь к разложению души в эгоистичном потакании собственным прихотям. Он принял приказ без препирательств и раздумий, беспрекословно повинуясь: выложив связку гранат и оставив её в «Химере», Балда выбрался наружу, покинув безопасные стены толстой брони с оружием наперевес. Неуверенным, но быстрым шагом он побежал вперед, разгоняя застывшую тишину мануфакторума тяжелым топотом сапог, пока не добрался до намеченного для разведки трехпутья. Охрим, разглядывая тонкую фигуру удалившегося товарища, едва различимую в поднимающемся смоге, даже не сразу понял, что произошло: Урзацки остановился, вскинув лазган и оглядываясь – а через секунду его тело взорвалось кровавыми брызгами, оставляя после себя лишь мокрую лужу на ржавом покрытии коридора. Шляхто даже не сразу понял, что надрывно кричит, переходя на медвежий рёв и сотрясая холодные металлические своды: единственное, что он полностью ощутил, это то, как из бесцветных глаз вытекло всё прежнее тепло, оставляя их ледяному стеклу лишь безжизненный невидящий взгляд согбенного атланта, что теперь пытался узреть справедливость в мире, что их окружает – или же силами своими породить её. …Третий зал мануфакторума не отличался от предыдущих двух разительно ничем, кроме еще более уродливой планировки – поперек продолговатого помещения, уставленного тяжелыми ржавыми котлами с выкипающей жидкостью, стояла на тонких сваях металлическая платформа, лестница которой почти вплотную прижималась к одной из стен. Запах стоял отвратительный, однако от вредного эффекта мотопехота Штирланда была защищена выданными им затычками для ноздрей, которые, если и спасали от едких газов, отравляющих внутренности ядовитыми парами, то избавить гвардейцев от удушливой вони явно были не способны: чувствуя, как вновь неспокойно ворочается содержимое желудка – не переваренный окончательно сухой паёк, вскрытый Охримом за пару часов перед операцией, – Шляхто поморщился, представив, что за месиво бурлило внутри твердых стенок котлов. Только сейчас, после двух быстрых и жестоких перестрелок с силами еретиков, которые буквально разлагались у них на глазах, гвардейца отпустила крупная дрожь после внезапной смерти товарища, из-за которой гнев застилал ему глаза всякий раз, когда он видел противника: превращая тварей в бесформенное месиво, он не сразу отпускал курок, с явно садистским удовольствием рассматривая вскипающую пену на месте расстрелянных болтером хаоситов. Он даже не сразу заметил, как вышел из своего беспробудного запоя сержант, заменивший подстреленную Розетту на поле боя – иными словами, он не сразу заметил, как их дела пошли настолько хреново, что на поле боя со дна бутылки вывалился даже этот пьянчуга, которого, по некоторым слухам, собирались повысить за успехи его отряда. Наверное, это отчасти тоже отрезвило Охрима, заметившего старое новое лицо с оружием в руках – перспектива получить в спину заряд из лазгана от этого пропитого до кончиков сальных волос урода его совершенно не прельщала. Вместе с отрезвлением прошел и боевой раж, в котором находился специалист по тяжелому вооружению всё это время: полученные раны, преодолев всплески игнорирующего их адреналина и кровавого безумия, в которое впал Шляхто, до этого момента казались незначительными царапинами и только сейчас прокатились по телу чувствительной болезненной волной, чуть сбив дыхание гвардейца. На коже выступил холодный пот, и Охриму даже сбило дыхание, будто в грудь ударило увесистым молотом: охладившаяся голова заставила пересмотреть тактику ведения боя, указав на значительно сократившийся запас болтов в ленте оружия и тонко намекнув на то, что теперь стоило поберечь боеприпасы и расходовать их куда умнее, чем прежде. В том заградительном огне, который он поддерживал все это время, было множество плюсов, однако сильнее всего окрепшему за первые несколько боев на этой планете солдату нравилось то, что его руки настолько привыкли к тяжелому болтеру, что позволяли теперь носить пушку в руках, не отвлекаясь на раскладку: он власть насладился этим, разбрасывая кипящие снаряды во врага и сохраняя достаточную мобильность, будто небольшой бронетранспортер, способный сделать так, чтобы задница противника загорелась неистовым пламенем, оставляя лишь дымящиеся ошметки. Сейчас же, понимая, что прежний расход болтов уже неуместен, гвардеец со знанием дела перехватил оружие и выступил вперед, наступая на очередных поклонников Нургла уже с холодной, обузданной яростью. Отряд разрывал хаоситов в привычной манере, стараясь не изменять тактике построения и использовать сильные стороны каждого бойца: роль Охрима в перестрелке сохранилась прежней – поддержка массированного обстрела, не дающего противнику предпринять хоть каких-то активных действий в ответ и отвлекающего все основные силы на себя, таким образом давая свободу действий товарищам, – однако он старался сконцентрировать огонь на гораздо более «жирном» нурглианском мутанте, что уродливой желеобразной массой расплылся на платформе, в сущности не угрожая гвардейцам до тех пор, пока не вступит в ближний бой. Не спуская курка и игнорируя ядовитые газы, которые разбрызгивал один из разлагающихся хаоситов, Охрим отлично справился с поставленной задачей и спустил в тушу мутанта несколько очередей, разбрасывая куски гниющей плоти взрывающимися снарядами болтреа, пока тот, хрипло взвизгнув, как поджаренный заживо грокс, не повалился наземь, сокращая телеса волнообразными судорогами. Остальные три еретика стали лишь делом опыта – прикончив последнего из них той самой жижей, что бурлила одном из котлов и слушая его крики агонии, отряд заметно расслабился, собираясь отправляться на заслуженный отдых. — Подождите здесь, — вдруг произнес дикопольский казак, не опуская болтер. — Я хочу понять, что там. Абстрактное охримовское «там» представляло собой вполне конкретный металлический ящик в дальней части зала, одиноко стоящий среди разбросанного мануфактурного хлама. Охрим видел эти ящики в каждом из зачищенных ими помещений, по одному на каждое, и только сейчас решил понять, что же лежало в них все это время. Отряд не возражал – по правде говоря, каждому из них досталось куда сильнее, чем специалисту по тяжелому вооружению, и на спор о целесообразности утоления любопытства попросту не оставалось физических сил. Шляхто же чувствовал притягательное влияние этой коробки, которая, кажется, была способна ответить на часть тех вопросов, что снедали душу гвардейца последние несколько дней. За что воюют хаоситы? Какова их конечная цель? Неужели смертоубийства – единственное, что утоляет их безумный голод? Охрим не мог ответить ни на один из них, и более в пустом неведении пребывать не мог. Если им не лгут, то узнать врага – значит победить его, а если лгут… Об этом солдату, откровенно говоря, было даже подумать жутко. Ящик не казался чем-то опасным – скорее, он вообще выглядел здесь случайно оставленным в спешке, будто совершенно не должен был тут быть. Однако то ли неведомая сила, заключенная в нём, то ли банальное любопытство манило Шляхто так, что тот окончательно решился открыть своему взгляду его содержимое еще в десяти метрах от холодных металлических стенок. Чувство опасности, присущее любому опытному гвардейцу, не покидало Охрима, но интерес все же оказался куда сильнее: глубоко вдохнув и шумно выдохнув, солдат поддел крышку контейнера дулом болтера и со скрипом поднял её, впиваясь взглядом в сокрытое там таинство. Сердце вдруг остановило свой привычный ход, и гвардеец почувствовал, как по нему прокатываются спазмы неудержимой боли. Желудок скрутило, а его содержимое поднялось прямо к горлу, перекрывая дыхание зловонностью не переработанных в полезные для организма вещества остатков пищи: голова закружилась, и Охриму пришлось приложить усилие, чтобы остаться стоять на подкашивающихся ногах. Глаза же с ужасом рассматривали отвратительные, зеленые и пористые шары, покрытые сырой струящейся из небольших углублений слизью и испускающие миазмы, отравляя вокруг себя все сущее ядовитой дымкой. Он никогда не видел ничего подобного, хотя и считал, что повидал многое за тот свой короткий срок, что пребывал в рядах Имперской Гвардии, очищая мир от надвигающихся полчищ проклятых: но сейчас, с неподдельным отвращением и страхом глядя на это, Шляхто понимал, насколько уродлив и безумен тот, другой мир, скрывающий в себе тьму еще более страшную, чем то, что сейчас возникло перед его очами. Еле сдерживая рвотный рефлекс, он убрал болтер, и крышка контейнера с громким ударом захлопнулась – а через пару мгновений зал огласил призывающий крик Максвелла, возвещающий о том, что из разлитой ими жижи поднималось то, что подняться явно было не должно…

— У тебя всегда были интересные варианты развлечений. — фыркнула Сирена, медленно отрываясь от своего места и делая пару шагов навстречу холодильнику. Серб ухмыльнулся, и воздух из его рта, вырвавшийся в коротком смешке, невидимым тараном ударил в едкую сигаретную пелену, заставляя её задрожать так, словно это была потревоженная медузой толща стоячей воды. Стоило, пожалуй, опустить стекло, чтобы дать собравшемуся в салоне дыму выйти наружу и раствориться в белесой стене утреннего тумана, но амбал делать этого не собирался: во-первых, он не имел ничего против горечи повисшего здесь табака, во-вторых – эта горечь, обжигая слизистую и раздражая глаза похлеще попавшего в них мыла, прекрасно отвлекала от режущей боли, на которую столь щедры были ошметки порванной плоти, открытые в багровых пятнах кровоточащих ран. И ран этих было столько, что Серб скорее согласится на удушение остальных угарным газом после блока скуренных в затяг сигарет, чем терпеть все это дерьмо. Однако тихий перезвон – разумеется, не перезвон колоколов с башен католического храма, а куда более приятный слуху перезвон стеклянных бутылок с ледяным пенящимся содержимым – передвинул стрелку настроения с положения «однажды я нагряну туда, где вы будете ночевать, и перережу вам горло» на куда более гуманное «сожру тебя последним». Амбал запрокинул бритую голову и выпрямился, будто собираясь сломать своим весом спинку пассажирского кресла, однако та, хоть и натужно скрипела, грозя вот-вот пасть под давящей массой анакима, все же выдержала это испытание на прочность; Серб же, прекратив потягиваться, снова уселся поудобнее, только оскалившись на пронзившую правый бок боль, который вспыхнул так, словно туда вонзили ржавый и тупой штык-нож. С губ чуть не сорвался предательский стон, но гигант лишь шумно выдохнул, терпеливо остужая гнетущую силу физических ощущений вместе со змеиным шипением в оседающий дым; когда же руки сжали холодное стекло, чуть выскальзывающее из-за собравшегося на нем конденсата, амбал был уже совершенно спокоен – может быть, даже слишком спокоен для человека, который выглядел так, будто «Толстяка» с В-29 вместо Нагасаки сбросили на него, посчитав, что его можно кончить только таким калибром. — Ну…как всё прошло? — дёрнув уголком рта, расслабленно спросила Кристина, приваливаясь обратно к стенке. — Хоть получили то, чего хотели? — Как видишь, — сухо ответил амбал, вдавив большой палец в пивную крышку. То, что для этой бутылки нужна была открывашка, его мало беспокоило: рифленый кругляш с шипением сорвался с горлышка и улетел под сидение, будто Серб открывал не пиво, а пластиковую пачку «Тик-так». Глотая пенящуюся жидкость, анаким подумал, что если их целью было увязнуть в грязи, получить несколько выстрелов из обреза, похоронить в котловане несколько тел и упасть в обморок от усталости, то все прошло просто отлично. — А вы? — протянул Серб, когда в трейлер зашел малыш Джонни, который первым делом схватился за бутылку. — Эй, полегче, дружище, не заблюй там все, — напутственно проговорил амбал, вновь ухмыляясь. — А то наша Крис снова встанет в позу и заставит тебя слизывать содержимое желудка обратно.

И теперь черное полотно горизонта, уходящее в небо и сливающееся с ним в сплошную стену непроницаемой мрачной бездонности, гнетущее и сдавливающее сознание под треск макабрических костей, словно перезрелый арбуз, медленно наливалось однотонной серостью уродливых ландшафтов, едва различимых через тусклую мороку поднявшегося густого тумана. Свет, изломанный и потерявший свое тепло в толстых стенках дымки из глушеного стекла, загорался над алебастром призрачных волн яркими контурами магического, почти божественного мерцания: для голых сырых деревьев, с которых облетала гнилыми хлопьями плоть пожухлой листвы, для грязных перекрытий крыш, торчащих из белесой пелены мелью скалистых рифов, он служил не более, чем фоном в натуралистичном гротеске образов воплотившейся в тенях тьмы, где разлагающиеся станы гигантов тяжело взбирались на опустевшие берега из бездны мертвого моря, омываемые кипящим буруном. Ни яростного шума прибоя, ни гула взрыхляемых твердых волн, ни отчаянных криков пернатых гарпий не было слышно над холодной картиной нисходящего ужаса – лишь пугающая, сковывающая тишина нависала над плечами безликих титанов, что шли сквозь глубокие воды, будто сквозь масло шел раскаленный докрасна нож. И лишь крупная дрожь и молитвенный шепот обветренных губ останутся тем глупым потомкам, что не прислушивались к дребезжащему шамканью беззубых ртов, предостерегающему оставленных детей и гласящему: никто, даже сам Господь, не убережет вас от мрака по ту сторону и вестников его, если не бросите вы десятину того, что имеете, в пучины волн. Много лет пройдет, вы забудете об этой дани – и тогда, когда вы не будете ждать, они вернутся за жатвой. …Полуголый амбал, чье массивное тело из вздувшихся мускулов было покрыто рубцами лопнувшей рваной кожи, в напряжении сидел на пассажирском сидении. В импровизированной пепельнице, представленной в виде жестяной банки из-под растворимого кофе, дымился уже третий окурок, истлевая едким слезоточивым чадом: сунув пальцы и подхватив сигарету за мятый фильтр, Серб сунул её меж пересохших губ и судорожно затянулся, морщась от ударившего в лицо и глаза угара. Разбрасывая хлопья пепла, бычок упал в банку, горящими искрами уголька разлетевшись по её дну и наконец почернев окончательно. Измазанные кровью пальцы, преодолев дрожь, вытащили из бумажной пачки следующую сигарету. Наёмник Серб был также далек от искусства врачевания, как далеки от него французы, толкающие с прилавка аптек дерьмо вроде гомеопатических пилюль оциллококцинума. Люди готовы покупать и продавать любую хрень, если она прилично окупается и овеяна чуть ли не пластом предубеждений о знахарском оккультизме сокрытых в ней сил – в уходящий век побеждающей науки эти смертные существа чувствуют, что их жестоко обманули еще при зачатии и отшлифовали это годами серой обыденности в мире победившей тьмы. Сострадание к этому стаду слепых овец, меж которых бродит волчья стая, амбал испытывал такое же, какое испытывал обычно к самому себе – никакого: ты либо хищник, либо жертва. А если учесть, что у жертв есть огнестрельное оружие и две руки, чтобы его держать, популяция хищников уже оказывается в скверном положении. Зажегся кончик новой сигареты. Серб сжал зубы, выдыхая через ноздри горький сухой дым, и задрожал, когда острые клещи плоскогубцев вонзились в мясо, вытягивая особо крупную дробину, увязшую в мышцах бедра. Застывшая свинцовая капля, скользкая от крови, с глухим звуком упала в пепельницу. Новая затяжка, облегчающая боль. Вновь пробужденное желание ткнуть плоскогубцами в глаз дрыхнущего папы Джея, обменявшего принципы из клятвы Гиппократа на объятья Морфея. Новая затяжка, на время отвлекающая от этого желания. На время. — Эй, Крис, — буркнул Серб, глядя в салонное зеркало заднего вида – нахрена оно было нужно в трейлере, он не имел понятия. — Вижу, ты уже проснулась. Подай мне что-нибудь выпить из холодильника, пока я тут развлекаюсь, — хрипло попросил он, покрутив плоскогубцы в руках и снова затягиваясь. Утро в кущах райской земли, смазанное кровавой рефлексией.

Земля. Узкие металлические коридоры и давящие, сдавленные толщей воды стенки «Зари» – пожалуй, ничто другое так сильно не раздражало огромного капитана, который предпочитал в свободное время с самодовольным видом расхаживать по подлодке, имитируя бурную деятельность многозначительным молчанием при проверке работы экипажа и утешая тщеславное себялюбие властью хотя бы над таким небольшим активом. Несмотря на то, что Кархоннен большую часть своей прошлой жизни провел в невесомости космических станций, из-за их уникального, поистине роскошного убранства назвать парящие в межзвездном пространстве орбитальные усадьбы князя клетками, подобными субмаринам в безбрежных водах нового гидроапокалиптичного мира, было никак нельзя. Пожалуй, «Зарю Посейдона», приспособленную для комфорта всех членов экипажа в соответствии с занимаемыми должностями, объявить плоской плавающей коробкой, где нельзя развернуться, тоже было бы неуместно – но для напыщенного рыжеволосого гордеца, который считал свое мнение не менее увесистым, чем себя самого, не было ничего неуместного. В конце концов, капитан – это не только должность. Капитан – это склад ума, склад мнений и мировоззрения настоящего управленца, который привык с бараньим упорством выжимать лимонные косточки, уверенный, что в них тоже есть цитрусовый сок. А если бы Земля отказалась вращаться вокруг своей оси, он силой заставил бы её крутиться так, как ему нужно. И, тем не менее, земля, даже столь голый её клочок, гарантировала разбавить унылые, давящие будни чем-то будоражащим. Когда об обнаружении острова возвестили, Владислав, не скрывая удовлетворения за безразличной маской своего расплывшегося лица, немедленно приказал расположиться в упомянутой лагуне. Ему хотелось наконец сойти с «Зари» на нечто более древнее, чем разваливающийся авианосец торгаша Мадда или станцию экологов «Инициативы Эдем», какой бы прекрасной эта станция не была: почувствовать под ногами твердую землю, вдохнуть соленый бриз, насладиться свободой, пусть даже еще более эфемерной, чем под присмотром Робинса – Кархоннен был уверен, что в этом желании он был не одинок. — Надеюсь, она не уйдет у нас из-под ног, — ухмыльнулся он, выбираясь наверх в привычном халате и крепко сжимая портупею с гравигенераторами в пухлой руке. От света – едкого и режущего глаза после искусственного освещения на борту субмарины – глаза чуть заволокло соленой жидкостью слёз, и Владислав досадливо поморщился, обтирая лицо. — Выставьте на остров какой-нибудь раскладной стол и накройте его. Подайте пищу, вино – самое лучшее из того, что у нас осталось, — от предвкушения он даже потер потные ладони, хотя затем в привычной манере приподнял голову, надменно глядя в ровный горизонт. — Думаю, наши офицеры не откажутся от аристократического завтрака. Он был уверен, что Морган сам прекрасно распорядится, как улучшить подлодку в первую очередь, и вполне сможет контролировать процесс, наслаждаясь трапезой. Ему же оставалось лишь наблюдать за куда более важным процессом – сервировкой стола для четырех персон, представляющих на подлодке интересы Марика Иштара. Тем не менее, рассудив, что этот жест будет крайне уместным, он попросил поставить пятый стул, чуть в стороне от прочих: там, по его плану, должна была сесть новая протеже мисс Белаква. Этот остров был лимонной косточкой. И он собирался выжать из неё весь сок.

Все мы – в тени нашего Князя!

OST Он упрямо шел вперед, не огибая разлившиеся в темноте лужи и всякий раз ворча, когда земля вдруг уходила из-под ног, а подошва ботинка оставляла на грязи глубокую борозду – снова упасть в эту скользкую слякоть у него не было никакого желания. Разглядеть приличную дорогу, если такую вообще можно было найти среди покосившихся луизианских хижин и разлившихся заводей, из-за которых хлюпала сырая почва и стояла в рытвинах зацветающая болотистая жижа, было попросту невозможно: все, что оставалось бредущему по колено в грязи амбалу, это злобно скалиться в беспросветную пелену мрака, когда следующий его шаг снова оканчивался звонким всплеском воды, а штаны все сильнее прилипали к коже холодными мокрыми пятнами. Фонарик, который он нашарил в складках одежды у папы Джея, остался где-то позади, вдребезги разлетевшись от удара о деревянную обшивку церкви – китайское дерьмо на батарейках светило насколько хреново, что только еще больше раздражало анакима своим тусклым мерцанием. Старику все равно давно стоило поменять фонарик, думал Серб, чуть не по колено уходя в бурлящую грязь; будем считать, гигант его просто ненавязчиво подтолкнул к этой перемене. Бездыханное тело свисало с плеч и выглядело скорее помятой кожаной курткой или побитой псиной, чем небритым мужиком с седеющими волосами, скверный вид которого мог переплюнуть только его скверный характер. Папа Джейми был достаточно худым, чтобы амбал чувствовал твердые кости ребер, упирающиеся в его вздувшиеся пучки трапециевидных мышц, даже сквозь плотную куртку старика – по крайней мере, ствол хирург явно не использовал, а мысль о том, что Мурр, как это принято говорить, просто был рад его видеть, покрытый мускулами гигант старался не допускать, всячески выгоняя из головы все варианты того, что может упираться ему в шею, кроме ребер. Разбитый пожилой вдовец с подобным отношением к жизни, чьи прокуренные насквозь легкие давно должны были превратиться в слипшуюся раковую опухоль, а мировоззрение в свободное время захлебывалось на дне бутылки, между поливанием дерьмом окружающих и дулом пистолета у виска, вряд ли помнил теплые прикосновения женских рук, скользящих по грубому телу. Может быть, он даже не хранил эти воспоминания и не искал утоления в чужих объятьях, как делали прочие стареющие мужланы в его возрасте, о каких предпочитали говорить «седина в голову, бес в ребро». Сербу было сложно это понять: он вряд ли был менее сексуальным, чем современные американцы, однако предпочитал куда более «пещерный» подход к утолению этой похабной потребности – в конце концов, природная сила перед пьяной вдрызг барной девкой всегда работает куда более увесистым аргументом, чем взращенная в обществе харизма. Однако обычно амбал даже не задумывался об этом – не считая привычных человеческих желаний, вроде сна и голода, ему приходилось тратить куда больше времени на утоление той сокрушительной жажды, которая бурлила внутри него ревущей, бьющейся в гневе Тварью. Именно поэтому нелюдимый бритоголовый наемник, предпочитающий действие словам, сейчас старательно гонял в голове образы и мысли, отвлекающие его от пробуждения голодного чудовища из совсем недетских кошмаров – иными словами, цеплялся одеревеневшими пальцами за тонкие нити ускользающей человечности. …Водительская дверь со скрежетом раскрылась, и амбал забросил небритый мешок картошки на его сидение, вытирая тыльной стороной руки вымокшее от пота лицо. Переведя дух – конечно, нести до трейлера только Джейми было куда легче, чем тащить из котлована два бездыханных тела, однако даже тощий босс байкеров, оставленный по дороге обратно, неслабо навил на позвоночник, – Серб шумно сплюнул в темноту и залез рукой в темноту под креслом. Послышался шорох целлофана, и через несколько секунд в грязной ладони оказалась пыльная пачка сигарет, припрятанных туда на черный день. Он глухо хлопнул дверью, выудил сигарету и обошел кабину, усаживаясь внутрь с другой стороны. Глаза слипались, чувствовал он себя устало и хреново – наверняка куда хуже, чем дрыхнущий на своем месте старик, запрокинувший голову и смешно раскрывший рот с оглушительным, беззастенчивым храпом. Перекинув грязную бензопилу через сидение, амбал с грохотом уронил её на пол и хорошенько пнул водилу, чтобы тот захлопнул пасть и убавил громкость своей дребезжащей кататонии хотя бы наполовину. К счастью, дважды пинать его не пришлось, хотя раздраженному Сербу хотелось от души врезать Джейми еще разок; стянув с себя кожаную куртку, брошенную вслед за бензопилой, амбал выхватил в темноте одну из своих футболок, чуть намочил её жидкостью из бутылки с газировкой и начал обтираться от блевотворного слоя прошедшей ночи, смывая грязь, пот, кровь и ломящую кости нечеловеческую усталость. Пока в зубах тлела сигарета, ползущая по старенькому трейлеру клубами растворяющегося дыма, а рука водила по израненному торсу, собирая тряпкой налипшую корку засохшей крови, глаза безжизненно смотрели в сумрак луизианской ночи, в эту влажную и плотную пелену пожирающего американскую глубинку кошмара. Глядя в неё и чувствуя, как эта бездна смотрит на него в ответ, выползая из-за ободранных кипарисов и прожигая взглядом бездонной мощи, Серб ощущает, как мускулы на его лице сокращаются, выдавливая уродливую улыбку. Бойня в котловане – не более, чем прелюдия, которую используешь, прежде чем хорошо засадить. И сейчас, чувствуя, как вся округа извивается от разрывающей её изнутри боли, как она уже чувствует поднимающиеся волны ужаса, лицом утомленного Хищника ухмыляется в эту густую ночь сам Баалор.

Брошенная на бетонный пол россыпь гвоздей неожиданным звоном разлетелась вокруг голой окровавленной ступни босса холодным металлом, заставляя того вздрогнуть от соприкосновения с ними и затем облегченно, пусть и истерично выдохнуть со смехом, полным отчаянной, ни с чем не сравнимой мучительной болью в голосе. Огромная фигура, с трудом поднимаясь на ноги из-за ужасных ран, вновь нависла над ним громоздкой тенью; бритоголовый палач, оскалившись, в своей исполинской ладони сжал байкеру горло, заглядывая в заплывшие синяками безумные глаза и чувствуя льющуюся из разодранной пасти липкую бордовую жижу. Рядом с амбалом босс шайки выглядел жалко и немощно, будто разбитая бутылка из-под дрянного пойла, из осколков стекла на горлышке которого вытекали вязкие остатки дерьмового алкоголя: что творилось в голове этого сломленного человека, чьей жизни оставались лишь истязания поглощающей агонии, Серб даже не пытался выяснить – ответа там, среди бритвенно-острых чертогов измученного разума, он бы все равно не нашел, даже с проницательностью Младшего. Поглядев в глаза, пожираемые огнем сумасшествия, он отпустил стенающую жертву, преодолев желание передавить тонкий дух, струящийся в байкере: голова безвольно повисла, разбрасывая слипшиеся локоны грязных, сальных волос на плечи и мокрое от пота лицо. Фигура потомка Анаким, нависая всепоглощающей тенью, развернулась, приближаясь к механику под жуткий смех ополоумевшего босса, что звучал в гараже вперемешку с надрывным визгом плача и погружал сидящего напротив члена банды в состояние непреодолимого ужаса. Дрожь была такой силы, что железная ножка стула отбивала чечетку на неровном полу, будто вторя барабанной дроби падающих на жестяную крышу капель дождя: преступник чувствовал близость приближающегося конца, осознав в полной мере, что теперь мягкие прелюдии закончились – наступала пора жесткого порева, в которой ему придется играть роль безнадежно испорченной в процессе соития кожаной игрушки. Сербу не казалось, что он жесток или безумен в той кровавой бане, которую творил; ему не доводилось видеть растянутую ухмылку садиста, в которой растягивалось его лицо каждый раз, когда он проходил путь своего бесконечного возмездия роду людскому. Он руководствовался холодным расчетом, считая, что лишь изредка предается утехам запертой в нем Твари – разумеется, это было частью самообмана, позволявшего ему найти тонкую грань взаимного удовлетворения. Даже до конца осознавая свою природу, не борясь с мраком, пронизывающим его душу всякий раз, когда Баалор раскатисто хохотал в пещерных чертогах Логова, амбал предпочитал считать, что сидящее в нем чудовище является не более, чем скованным его волей Цербером, готовым вырваться наружу по первому приказу Серба и разорвать струны реальности за своего хозяина. Разумеется, реальное положение дел было куда более замысловатым. — Твой черед, — произнес амбал, кладя руки на плечи дрожащего механика и не замечая, как его лицо превращается в ухмылку предвкушающего монстра. Перед тем, как окончательно поглотить человека и подвергнуть всем ужасам, что находятся в запертой комнате, Серб вспомнил, что в кармане штанов лежит какой-то неестественный комок латекса, смотанный в узел. Ах да, белые медицинские перчатки, которые выдал Джон. *** Столпы поднятой пыли скрывают его взор, будто серые непроницаемые стены из холодного кирпича, призрачные и пугающие, будто от замысловатого лабиринта. Он мечется в привычной панике, снедаемый ужасом и непониманием внутри обваливающейся бетонной клетки, сокрушающей границы его жалкого, человеческого сознания – посмотреть глубже, в истинную суть, сокрытую здесь осевшими хлопьями пыли, он не способен по праву жертвы. Обреченные вздохи и бегающие в поисках укрытия глаза сопровождают его сомнамбулический поиск мечущейся души, огибающей коридор за коридором в попытке уйти от преследующего чувства безысходности: поначалу его легкие, тихие шаги раздаются оглушительным эхом в сводах чертога, и он, поглощаемый ужасом дрожащей земли, бросается вперед сломя голову, желая найти выход из этого кошмара. Залившись холодным потом, сокрушенный крупной дрожью, он припадает к стенам, которые тут же норовят поглотить его под грудой обваливающихся осколков, не оставляя никакого шанса на спасение. Конечно, он еще верит в спасение – иначе какой толк от игры с этой обреченной душой?.. Коридоры из серых, покрытых трещинами стен и не думают кончаться, будто продолжаются по бесконечной спиралевидной каркозе, являясь лишь разукрашенной обезумевшим сознанием темной завесой запертой комнаты. Он рвется вперед, не понимая того, что эта безумная мысль, этот безумный образ, преследующий его, больше обыденного ночного кошмара, больше иллюзий обморочной агонии, в которую он мог опуститься в страхе перед нависшей над ним тенью амбала в закрытом гараже. Ему не слышны более вопли босса, не слышны барабанная дрожь капель или завывания ветра, отраженные в бьющихся друг о друга листах терзаемой жести – он словно оглох в своем припадке, все дальше убегая вглубь тупикового бесконечного лабиринта. Выходы, оконные и дверные проемы, лестничные клетки – все это трещит, оседает и осыпается грудой бетонных кусков всякий раз, когда побег из чертогов этого фобоса кажется ему возможным: бросаясь вперед, он ищет новые пути и видит новые обвалы, чувствуя, как в череп вбивается гвоздь чудовищной мысли: этот мир нереален. Отсюда нет выхода. Наконец, выбившись из сил, он бросается к кирпичной кладке, прижимая горячий лоб к неровностям на сырой стене, и начинает истошно кричать в надежде, что хоть кто-то услышит. Стены будто сдвигаются в гнетущей тишине, но не это пугает свернувшегося калачиком, рыдающего человека – он чувствует вздымающуюся над ним тяжелую тень, произрастающую из пыли сокрушительной фигурой. Неспособный даже открыть глаза в захлестнувшем его ужасе, разбитый и сломленный, он лишь дрожит, всхлипывая посреди мертвого осыпающегося коридора. Наконец его обдает горячим смрадом дыхания, затем он слышит отвратительный звук капающей слюны из разверзшихся над ним челюстей необъятного мрака: вдруг жертву захлестывает аура бесконечного отвращения, презрения к её трусливой природе. Затем он ощущает жгучее недовольство и ненависть слепого взгляда Твари, склонившейся над ним. Тварь ненавидела трусов – поэтому, сжав свой исполинский грубый кулак, Баалор с гневным ревом заносит руку над хнычущим механиком и тут же опускает её, оставляя на бетонном полу лишь расплющенный труп, лопнувший и изливший свое содержимое. Он так и остался голодным. *** ...Когда Серб снова появился перед глазами байкера, ужаснувшегося дьявольщиной, что творилась в запертом гараже, он выглядел лучше. Однако из глаз его сочилась сковывающая всякое сопротивление ненависть ко всему живому, что попадало в их поле зрения. Безмолвно, лишь тяжело и хрипло дыша яростью, он закинул босса на мускулистое плечо и проломил ногой дверь гаража, оставляя листы жести лежать под дождем и нетерпеливо выходя в мокрую прохладу луизианской ночи. Серб знал, что он будет делать. Баалор знал. Tech

Кровь заливала стеклянные белки выпученных глаз, пожелтевших от целого букета подхваченной с героиновых игл заразы, зардевшихся болезненно неестественным цветом лопающихся от давления капилляров. Сосудистая сетка быстро покрывала мучительный взгляд механика, будто расползающаяся по урожайным полям паутина губительной засухи, пока лицо превращалось в пунцовую опухоль из-за безжалостно перекрытого бечевкой кислорода. Заглянув в черные точки зрачков, через которые огромный потомок Анаким бесстрастным взглядом оценивал пожираемую им душу, Серб поморщился и плюнул жертве в лицо, отпуская концы веревки и давая байкеру сделать хриплый надрывный вдох. Он больше не кричал – в судороге вздохов разлепив сухие ошметки губ, роняя хлопья кровавой пены в разлившуюся на бетоне лужу мочи, он лишь тихо, ненавистно смотрел исподлобья на старого босса и, словно чувствуя, что его очередь прошла, прятал растянутые в улыбке уголки губ среди падающих на него теней, пока амбал болезненно хлопал его по плечу, вытирая руки о мокрую одежду. Эти двое появились из ниоткуда, воплотившись среди ночи двумя дланями самого Господа, и задушили дорожных псов в змеиной коже, словно слепых щенят. Механик никогда не озадачивал себя скользкими темами морали или благовоспитанности, сплюнув их с молоком той сифилисной шлюхи, которая вскармливала его после смерти матери – по крайней мере, не озадачивал настолько, чтобы однажды проснуться и круто изменить свою жизнь. Байкерская стая давала ему все, что было необходимо: пищу, кров, дело, развлечение и, разумеется, семью – какой-никакой семьей их все-таки можно было назвать, хотя, конечно, речь о ячейке общества здесь абсолютно не шла. Минуя барьеры общепринятого порядка и разъезжая по широким дорогам с цепями наперевес, они будто продолжали традиции беспечных ангелов, пересевших из-за штурвала самолета на седло «железного коня» – старательно копируя образ и насаживая на него реалии времени, порой жестокие и уродливые, но все-таки нисколько не выдуманные или извращенные. Убийство и грабеж, насилие и наркотики – это не грехи или слабости, утверждал старый босс, когда стая собиралась вокруг него в стенах брошенного цементного завода и хищно смотрела на очередную жертву, в голову которой упиралось дуло обреза: горячо, в предвкушении расправы, их вожак говорил том, что невиновных нет, и что мрак давно поглотил всех, от мала до велика. Мир живет в слепой агонии, на которую их обрекало сотканное ими же общество с железобетонными рамками незыблемых законов стада, хрипло отмечал он, и рамки эти должны быть сломлены теми, кто имеет право их ломать. «Наши жизни, наша власть, наш образ жизни – лишь тени этой жадной порочности, отбрасываемые в темноте, — смеялся байкер, выдыхая сигаретный дым в лицо «преступнику», осуждаемому им на смерть. — Без жалости, без слез, без сожалений». Затем звучал короткий выстрел, разрывающий тишину и спугивающий стаю черных ворон, каркающих в сумеречное небо. Но теперь босс, во лбу которого стояла вздувшаяся уродливая отметина, поставленная печатью кипящего сигаретного пламени, чувствовал, как этот принцип работает в обе стороны. И его желание взять от жизни свое, желание повторить эту нечеловеческую жестокость милитаристичных ночных анархов привело лишь к тому, что единственным оставшимся ему кредитом были страдание и смерть. И взнос за оба, собирая его прямо со дна, на которое опустился байкер, Серб взыщет до последнего цента. — Ты не умрешь сейчас, — проговорил амбал, со скрежетом вытаскивая что-то с полки инструментов. Это были его первые слова за все время, что он провел в старом гараже, закрывая своей огромной фигурой свет лампы и отбрасывая чудовищную тень. — Я бы не стал брать тебя живым ради того, чтобы так легко дать тебе умереть и оказаться в забвении. Нет, — сказал он, присаживаясь у ног босса и расшнуровывая его покрытые засохшей глиной ботинки. Пальцы чернели, пачкались об вымокшие черные шнурки с потрескавшимися медными эглетами, освобождая ноги прикованного байкера от обуви. Судя по ударившему в нос запаху, снимал он их еще реже, чем чистил остовы желтых зубов: ступни, перевязанные грязными, слипшимися портянками, были покрыты гнойными струпьями и натоптышами, а концы отросших ногтей впивались в мясо пальцев, раздирая их. Выглядело все это отвратительно: Серб собирался сделать зрелище поистине ужасным. — Ты не умрешь. Но тебе будет больно, — пропуская вопросы и усмешки босса мимо ушей, амбал достал тонкий ржавый гвоздь и вдавил его в палец, загоняя ржавую занозу под нарост ногтя. Из пальца заструилась брызгами бордовая густая кровь, он вздувался, синел и дрожал от причиненных увечий. Вопль боли вырвался из уст босса сначала сдавленным ужасом, а затем – оглушительной паникой, когда Серб, отсчитав чуть менее тридцати секунд, взял второй гвоздь и загнал его под следующий палец. — Даю тебе восемнадцать пальцев, — негромко проговорил анаким, глядя на бьющегося в агонии байкера. — На исповедь о том, кто за тобой стоит и с кого потребовать налог по праву сильного. Или что-нибудь не менее интересное, — закончил он, немного погодя. Босс не говорил. Он кричал от боли, раздражая холодного палача с каждым мгновением все больше и больше. Механик, с застывшим выражением ужаса на лице, дрожал, глядя на своего вожака и то, как Серб, поторапливая с решением, берет следующий гвоздь и демонстрирует его истязаемому байкеру. — Семнадцать.   https://youtu.be/9lVKFzdjUmU

«Призрачный переулок в призрачном городе». В невежественном, теперь кажущемся нереальным Мире Плоти, оставленном за ослепительными шорами Савана, это выражение загорелось в голове образами чего-то легкого и прозрачного, возникло бы перед закрытыми глазами иллюзорными фигурами утренней дымки, предстало бы неощутимым, леденящим сердце безлюдным одиночеством пейзажа на холсте, масляные краски которого давно выцвели и потрескались сухой безжизненностью. В том мире города-призраки оставались после оружия, не оставлявшего ни единого шанса на жизнь: вздымаясь посреди выжженных пустошей разлагающимися гробами бетонных коробок, они становились прибежищем редких нищих бродяг, заползавших в такие места ради поиска смерти в холодных подвалах, и инфантильных подростков, отправлявшихся в мертвые города, чтобы заглянуть за завесу тайны и разглядеть за ней потусторонний мир. Такие «призрачные переулки» обрастают налипшим слоем городских легенд, словно их специально вымазывали в словесной глине, чтобы скрыть очевидную простоту лабиринтом загадок и домыслов, отвлекая внимание от куда более странных вещей, пряча тайны там, где искать их будут только те, кому верить не станут. Сбросив с головы мешковатый капюшон своего пыльного одеяния, Элеонор обтерла лицо своими тонкими ладонями и выглянула из-за баррикад, осматривая поле недавней битвы. Призрачный город, который она, как и все прочие обыватели мира живых, представляла лишь полупрозрачными образами загадочных духов, выглядел угловатым, уродливым городом косых переулков, сжимающим и без того узкие, потрескавшиеся дороги до едва заметных щелей в стене. Некрополь неупокоенных мертвецов гудел встревоженным роем, полыхал в пламени – точнее, тонул в обжигающих льдинах насилия, на острых концах которого застыла вытекшая из разрубленных в этом океане призраков плазма. Как и все прочие, Элеонор представляла себе смерть избавлением от всего того, что давило её в Мире Плоти – избавлением от уныния, смятения, страха, системы и сильных мира сего, ставших частью механизма угнетения, – ожидая суда по её душу или перерождения в зависимости от накопленного кармического следа, отпечатавшегося на её душе за годы скучной, едва разбавляемой в суете рабочих будней, в «серфинге» всемирной сети и в лунных тропах психотропных веществ жизни. Абсолютно невзрачное существование, без особых добродетелей и высказанных вслух пороков, само по себе подталкивает к мысли о том, что произойдет с таким человеком, как ты, после того, как сердце остановится, и твое тело начнет холоднеть, предрекая трупное окоченение: будут ли споры за твою душу между привратниками Ада и Рая? Придут ли они к решению, взвешивая поступки до тех пор, пока не найдут тот грамм, который склонит в свою пользу чашу весов? Но это были лишь догадки. А эта шепчущая, стенающая улица призрачного города, пылающего в огне революции всех против всех и сотканного из десятков тысяч обреченных душ, перекованных в рамки арок, в потрескавшуюся лепнину или плитку истоптанной кладки, была ненавистной, отталкивающей реальностью, в которой она, Элеонор Аркана, оказалась. Этот загробный мир, переход в который казался окончательным избавлением от тягот бренной плоти среди жестоких безумцев в веке безгранично властвующей валюты, оказался извращенным, уродливым близнецом оставленной жизни – более отвратительным, ужасным и отталкивающим, лишенным всякой маски приличия во мраке некропольских теней. Будто уставший от зеленых деревьев и бьющего в окно поезда капризный ребенок, въехавший бесконечный туннель, она с горечью усвоила урок обманутых ожиданий – все познается в сравнении. Неожиданно её лодыжки что-то коснулось, и она, одернув ногу, бросила вниз испуганный взгляд голубых глаз. Существо, извалявшееся в грязи и дорожной пыли, выглядело безногим инвалидом, доставленным с фронта Третьей Мировой и брошенным на улице собирать подаяние ради продолжения жалкой не-жизни, посвященной копошению в мусорных кучах и стенаниям о тяжелой судьбе каждому встречному. Криво передвигаясь на тонких трехпалых руках и волоча за собой свою тушу, этот мертвец обладал необычайно толстым наростом на абсолютно лысой голове, а измазанное слякотью лицо светилось вытаращенными фиолетовыми глазами, зрачки которых жадно рыскали по земле, надеясь найти оброненный кем-то обол. Снова попытавшись поймать ступню Элеонор, эта тварь резко выбросила руку вперед – и жалобно заскулила, когда девушка с презрительным выражением лица прибила пухлую, будто младенческую ладонь подошвой кроссовка к земле. — Отпусти меня! — завизжал уродливый яйцеголовый призрак высоким пронзительным голосом, пытаясь второй рукой столкнуть обувь Арканы с прижатой конечности. — Я всего лишь дружелюбный нищий, собирающий тут пода-а-А! А-а-атпусти, тварь, иначе я вырву тебе ноги к е… — Закрой свой поганый рот, Каспер, — Элеонор подняла ступню, давая безногой туше вытащить ладонь. — Если ты думаешь, что я, слепив тебе корпус, позволю тебе еще и красть мой Пафос, то ты сильно заблуждаешься. Каспер нехотя поднял свое грязное лицо и скривился, узнав в Элеонор своего скульптора. На фоне грязной, залитой помоями улицы он не выделялся ничем – должно быть, удобно, если тебе нужно лишь прикоснуться к жертве твоих манипуляций. — А, ты, сука, — явно недружелюбным тоном проворчал призрак, все еще потряхивая увеченной ладонью. Кое-как упираясь на другую руку, он перевернул червообразное тело на спину и облокотился на баррикаду, засунув пальцы в живот и усиленно там шевеля. — Спасибо за складку-карман, удобная штука, — деловито проговорил он, вытягивая мундштук из красного дерева с тонкой сигаретой и небольшую металлическую фляжку, украшенную черепами. Закурив, Каспер издал звук хрипящей от удовольствия свиньи и затем, закатив глаза, приложился к фляжке. — Отвратительно, — промолвила Элеонор, глядя на расплывшегося уродца, распластавшегося у её ног. — На все сто процентов, — подтвердил Каспер, шумно отрыгивая облачком дыма. — При этом доля передаваемой энергии, — он снова порылся в складке и вытащил, наконец, широкие круглые часы на цепочке, внимательно рассмотрев значения, на которые указывали стрелки, — возросла втрое. Конечно, официальных клиентов образ несколько шокирует, однако позволяет обвести Агентство вокруг пальца, если кто-то из них вдруг подберется слишком близко. — Нужно просто уметь смотреть за собой. Это довольно сложно делать, если обычно роешь лицом землю, чтобы сойти за комок грязи, — с насмешкой проговорила Элеонор, присаживаясь рядом с Каспером и накидывая капюшон. Тот презрительно фыркнул. — Эктоплазма на губах не обсохла, чтобы меня учить, — огрызнулся он, чуть оскалившись. — Здесь и сейчас ты, конечно, можешь дерзить, но если бы я был в мясе, то порвал бы тебя пополам. За последние двадцать лет Некрополь наполнили целые своры таких же Лемуров, как ты, — призрак провел рукой над улицей, будто охватывая все до самого горизонта, — а теперь они звенят своими тонкими голосами из оболов в моей казне или ходят за мной невольниками. Либо попались в наручники со стальной стигийской цепью сразу после Сбора Урожая, чтобы теперь гнуть спину в стигийских шахтах, получая плети от забавляющихся легионеров и ожидая, пока их не поглотит Забвение. Девяносто четыре Анфанта из ста начинают свою не-жизнь в кандалах работорговца, — ухмыльнулся Каспер, поглядев на Элеонор исподлобья. Та молчала, скрыв лицо ледяной маской, через которую трещинами пробивалась воссозданная памятью боль. Она знала, что значит быть рабом. Знала, что это – несмываемое клеймо Иерархии на душе. В отличие от Мира Плоти, здесь она уже родилась в робе невольника, и одно лишь чудо помогло ей уйти от преследующих душу легионеров – к сожалению, только на время. — Ренегаты видят Некрополь в огне, — лениво проговорил червообразный призрак, докуривая. — Я слышал уже это двести восемьдесят четыре раза. Сначала Цитадель, затем Башня, — он потер лысину, будто пригладил невидимые волосы, — отмена Диктум Мортум, роспуск легионов. И Харона на плаху, конечно, как главного предателя. Поэтому, пока две силы сминают друг друга, требуя все больше Корпуса и Пафоса, выиграет одно маленькое дружелюбное привидение.

До того, как ты попадал в сербский концлагерь, тебя могли отвести в грязное подвальное помещение, из которого тянуло запахом плесени так сильно, что сопровождающие тебя краснолицые бугаи в мятых, пыльных камуфляжных куртках оливкового цвета, надетые прямо на старые футболки с протертыми от твердой бляшки ремня дырками, укрывали лицо вымоченными в одеколоне тряпками, пока ты облевывал сырые стены узкого, уходящего вниз по бетонной лестнице коридора. Обычно, из-за того, что вширь на лестнице помещался лишь один человек, сербские мясники из особо радикальных частей предпочитали связывать избитого пленника, подозреваемого в прямом пособничестве сепаратистам, брезентовыми ремнями от автоматов, которыми стягивали запястья вокруг обросшей гематомами и кровоподтеками головы, после чего крепили к нему «поводок» – обычную бельевую веревку, которая запахом впитавшейся крови доводила до тошноты. «Псина» подталкивалась вперед ударами тяжелых армейских сапог, спотыкаясь и скатываясь по лестнице ровно настолько, насколько позволял «поводок», обдирая при этом кожу в висящие лохмотья плоти и нередко ломая локтевые суставы: если же узник с самого начала зарекомендовал себя, как буйный урод, с которым будут проблемы, ремень автомата сменялся на ожерелье из колючей проволоки, а удары ботинками уступали ударам тяжелых деревянных прикладов, которые, в силу меньшей площади приложения силы, били куда чувствительнее в спину раздетого догола военнопленного. О разбитых коленях, из которых сквозь кожу торчали окровавленные куски сломанных коленных чашечек, и распухших вывихнутых ногах, что с каждым шагом приносили все большую боль, можно было даже не упоминать. Набор способов выбивать информацию из людей, наверное, не получил особого развития за долгие годы человеческого существования: появившись еще на заре цивилизации, он стал лишь несколько изощреннее в годы буйства средневековой инквизиции, подошедшей к войне со злом во имя Бога с необыкновенными рвением и упорством. Собранные докторами познания о человеке, как о всякой божьей твари, использовались для того, чтобы причинить разорванным мышцам, изрезанному телу и хрупким костям столько страданий, сколько хватило бы, чтобы всякая грешная душа призналась в том зле, что она сотворила, уповая на милость её карателей и надеясь на избавление от мук – и тогда кровью жертвы милосердно орошали визгливую немытую толпу, обрызгивая их покрытые гнойными струпьями лица. …Мощная рука сильным рывком затянула узел бечевки, чуть не разорвав лежащему без сознания механику кожу на запястьях. Несмотря на то, что колючей проволоки в гараже не было – это немного огорчило Серба, желавшего начать разговор с истошных криков боли или хотя бы тихих слезных стонов своих жертв, – бечевки, чтобы обвязать и руки, и ноги обоим байкерам было вполне достаточно. Гараж вообще был довольно пустоват: несколько раскладных стульев, стол из пластиковых ящиков под пиво, накрытый криво сколоченными досками и заваленный смятыми алюминиевыми банками, металлические сборные полки с инструментами и ржавыми деталями, собранными на свалке, часто сваренные кривыми выпуклостями швов, да магнитофон с радиоприемником, барахлящий и выбивающий динамиками осевшую пыль, – вот и весь небогатый скарб байкеров, который они хранили внутри тонких стен, укрепленных листами рифленой жести снаружи. Бетонный фундамент устилало покрытие из выкуренных сплющенных бычков сигарет и смятых бумажных пачек, кое-где валялись гильзы различного калибра, перекатывалась рассыпанная дробь; с крыши, через пулевые отверстия, закрытые прикрученными на саморезы прогнившими досками и картоном, капала вниз собравшаяся вода, дополняя образ нищенствования и разрухи этого наркоманского притона – разумеется, по углам лежали использованные шприцы, а в мешочке на одной из полок были свалены ложки, вымазанные черной копотью после прокаливания. — Младший, — гулко обратился он к Джону, плотнее фиксируя узлы на спинке стула, к которому привязывал старого, не менее окровавленного, чем сам амбал, босса байкерской шайки, чьи размотанные трупы сейчас тонули в грязи. — Папа устал, — Серб бритой головой, блеснувшей в падающем свете лампы, кивнул в сторону Джеймса, обмякшего у ржавых ворот гаража, — и ему нужен отдых. Бить его во сне за то, что он мудак, я не буду, — он распрямил свою широкую спину, практически достигнув макушкой потолка, и шумно выдохнул, отряхивая ладони от грязи, в которой был измазан босс, — а тебя – буду. Да уж, подумал амбал. Папка ослаб раньше, чем здоровяку удалось хорошенько присобачить байкера к стулу, улегшись от усталости прямо у выхода из гаража – что ж, старость не радость, а годы неуклонно берут свое. Отвлекаться на то, чтобы привести его в чувство и поговорить о его прогрессирующем маразме, который позволил оставить в живых свидетеля всей этой гребаной бойни, не было ни времени, ни смысла: нужно будет просто вспомнить об этом, когда Джейми хорошенько выспится, и задать ему стоящую трепку – если, конечно, к тому моменту амбал сумеет привести бензопилу в приличное состояние. Серб склонился над вторым телом – телом щуплого механика, который сквозь обморок что-то бормотал, – и, ухватив его за шиворот, усадил на второй стул, чуть не оторвав ворот. Сняв с пояса моток бечевки, уже значительно укоротившийся, он перекинул веревочный конец через безжизненно свисающую руку жертвы и сделал новый узел: рот пленника издал хриплый болезненный стон. — Надо подмести за стариком. Возьми свинцовый пылесос и сделай так, чтобы этот мусор, который ты оставил на краю котлована, превратился в ничто, — бечевка крепко сдавливала руки механика, оставляя кровоподтеки на дряблой коже. — Что сделаешь с телом – дело твое, а пока… — он вдруг оторвался от вязания узлов и подошел к Джейми. Сгребая его в охапку, он бережно оттащил хирурга от входа и пристроил в темном углу, рядом с полками, после чего повернулся к Джону, засмолил еще одну сигарету и своим потусторонним голосом проговорил: — Пока запри нас здесь так, чтобы выйти отсюда можно было только мне. Джон был хорошим мальчиком. По крайней мере, он был смышленым, и дважды повторять ему ничего не стоило – это Серб, выпуская плотный дым через ноздри, знал отлично. И вряд ли станет спорить со своим «Большим Братом», особенно пока «папа Джей» дрыхнет без задних ног. — Ну а теперь, — он вытащил двумя пальцами тлеющую сигарету и вышел из темноты, будто зловещее воплощение кошмара, — пора разбудить наших певчих петушков. Он знал множество способов вытащить из них любую информацию. Но для Серба, молча вытягивающего табачный дым из фильтра и стоящего в окровавленной, разорванной шрапнелью майке, добытые сведения отходили на второй план. Ему, только что отвесившему несколько пощечин боссу и хорошенько саданувшему по лицу механика, хотелось причинить этим уродам как можно больше боли. Не потому, что он был чудовищем. Потому что ему это в кайф.  

По княжескому лицу, из-за своей необъятности напоминающему застывшее шарообразное желе, дрожащее при каждом напряжении скрытых под толстым слоем жира мускулов, расползалась привычная хищная улыбка, пока черные пятнышки глаз недобро, зловеще мерцали из-под густых бровей. В деловом жесте, оставшемся в качестве привычки из того, старого мира, когда его длань могущества и интриг простиралась от ресурсодобывающих венерианских шахт до орбитальных станций дозаправки за астероидным кольцом, принадлежащих его дочерней компании транспортной межпланетной логистики, он вальяжно вытер потные руки шелковым бордовым платком и скрестил пухлые пальцы ладоней с безупречным маникюром, не сводя глаз с бородатого барыги, держащего под контролем этот авианосец – больше напоминающий, говоря откровенно, сбитую из ржавых листов колымагу, которая не тонула в безбрежности морских глубин только потому, что наверняка была действительно впечатляющим куском фекалий. Потянув театральную паузу, которую приличные торгаши всегда тянут в качестве традиционного нервирования своего партнера, Владислав уверенным – с нескрываемыми злорадством и удовлетворением – тоном заговорил, растягивая слова, будто вязкую патоку сочащегося с паучьих жвал яда. — Превосходно, господин Мадд. Кроме того, что вы буквально на лету стараетесь выйти из штопора своего положения, нехотя вытаскивая козыри для действительно заинтересованных клиентов, вам еще и приходится признаваться в том, как грубо и бесчестно вы ведете дела, — капитан вздохнул, потирая влажную шею. — Сначала попытаться продать сущий голый пустяк, вырванный вами из воздуха и стоящий ровным счетом ни-че-го, а затем продемонстрировать облапошенных вами клиентов из «Инициативы», сделку с которыми вы любезным образом обратили в свою пользу, сохранив знания, на добычу которых эта организация могла потратить десятилетия и огромные средства, покупая у вас новые и новые слухи, — Кархоннен хохотнул, оскалив свои ровные выбеленные зубы в кривой усмешке. — Знаете, как хороший торговец, понимающий, как вести дела, я прямо снимаю шляпу перед вашими способами оставаться на плаву. Правда, браво, мистер Мадд! — он хлопнул в ладоши, пока на его лице сохранялось выражение восторга – то ли маски, то ли искреннего восхищения. Играет ли он роль или действительно говорил все это открытым текстом, не стесняясь в выражениях обличать тот неприличный способ ведения дел, которым промышлял Харкорт Фентон Мадд? Пожалуй, дать однозначный анализ того, что надрывно дребезжало под рыжими волосами Владислава Юзефа Кархоннена IV, князя голубых кровей по линии своей достопочтенной матушки и обычного ушлого дельца по генам хитроумного, трудолюбивого и дальновидного папаши, который всего лишь взращивал картофель на захудалых семейных плантациях в качестве кулака из лунных крестьян, было фактически невозможно: натура и маска этого необъятного, круглолицего человека уже настолько слились воедино за годы притворства в обществе светского дворянства Земли, межпланетных аристократов и корпоративных воротил, подмявших целые сферы в экономике Солнечной системы и оградивших себя от законодательного преследования гениально выстроенной защитой из договоров, налогов и отчислений в казну федерации, что никакого очевидного ответа не мог дать даже сам князь из Дома Кархоннен. Да и сам он был не лыком шит, являясь антиподом практически всем принципам и традициям своей могущественной семьи, на которую уповал и ссылался всякий раз по праву крови – даже самые проницательные и внимательные люди нередко становились пешками в интригах Владислава, понимая, насколько сильно они были одурачены лишь в тот момент, когда сам князь открывал перед ними свою козырную колоду. Но сейчас он вряд ли хитрил или занимался позерством, желая вывести Мадда из равновесия. Это было бессмысленно, бесполезно и не доставляло совершенно никакого удовольствия – да и, говоря начистоту, было в глазах Кархоннена проявлением крайней невежливости по отношению к столь похожему на него самого конкурента. — Для малых умов – малые удовольствия, — не спуская улыбки с лица, произнес Владислав, взмахнув рукой в сторону мисс Белаква. — Однако мы с вами на совершенно одной волне. Родственные души – всегда худшие конкуренты, если разевают рот на один пирог. Между нами такого пирога нет, поэтому обмен – половина твоего на половину моего – оставит каждого из нас в плюсе, — князь смягчил тон, стал гораздо дружелюбнее и буквально располагал к себе, превратившись из хищного зверя в добродушного толстяка. — У тебя осталась сокрытая тобой информация. Как представителю «Инициативы», мне следовало бы вежливо откланяться, затем связаться с Мариком Иштаром, доложить ситуацию и купить твою голову у ближайших наемников – уверен, зуб на тебя точат изрядный. Однако, — вставил он с утвердительным тоном, подняв палец в назидательном жесте, — делать мне этого совершенно не хочется. Предлагаю справедливый обмен: ты предоставляешь нам оставшиеся данные – все, без единого исключения и умалчивания, – а мои почтенные коллеги, господин Морган и госпожа Белаква, покупают у тебя то, что их интересует, за обычную цену. Ну и, разумеется, я бы не отказался от бокала шампанского, — Кархоннен кивнул, двумя пальцами отсалютовав своему собеседнику. — Пойми, Мадд – это прекрасная сделка. Откажешь мне, решишь оставить нас здесь на корм рыбам – и «Инициатива» пришлет другую, куда менее сговорчивую и приятную группу своих представителей, чтобы разобраться, что случилось с их любимчиками. Выбор за тобой. Это вряд ли можно было назвать действительной наглостью – скорее, это был обычный ход ведения дел двух многоопытных торгашей.

Свора стояла, и с раскрытых челюстей капала на скользкую слякоть, укрытую слоем мусора, кипящая кислотой слюна, со змеиным шипением растворяясь в дроби тяжелых капель дождя. Замотанные в кожу и обитые металлом – выступавшие на груди жестяные вставки, грубые, выполненные в байкерском стиле пряжки широких кожаных ремней, висящие с пояса звенья цепей, намотанные у некоторых на толстые щитки предплечий, – эти звери теперь не казались побитыми псами, забредшими в котлован, чтобы истечь кровью и дожить свой век в шуме ливня, постепенно утопая в бурлящей грязи. Судя по желтизне кривых зубов, потертым косухам и впалым небритым щекам, над которыми горело кровожадной злобой толстое стекло испепеляющих Серба глаз, они были не падалью – эти уродливые твари были как раз теми, кто эту растерзанную падаль ел.   Они обступали его вчетвером, скалясь и рыча в непроглядную мглу – на необъятную тень, что будто выросла из-под земли, воплотилась из мрака карающим духом отмщения. Оказавшись с ним наедине, в гнетущем сумраке тупикового переулка, единственный выход из которого скрывала бы огромная, нависшая над своей жертвой молчаливая фигура бритоголового амбала, каждый из них начал бы в ужасе рвать свои пальцы об каменную кладку стены, ломая окровавленные ногти в надежде выбраться из этого кошмара. Слушая нарастающий гул тяжелой поступи за спиной, половина из них вряд ли бы даже обернулась, заливая расцарапанный кирпич слезами и молясь, будто у Стены Плача, перед неминуемой кончиной их грешной, порочной жизни в пламени Армагеддона. Остальные же, пожалуй, решили бы встретить свою смерть, гордо глядя ей прямо в бездну омертвевших, нечеловеческих глаз, с хрипящим смехом безумия отмахиваясь своим жалким оружием, кромсая сгустившийся воздух на черные лохмотья мрака. По одиночке они бы умерли, терзаемые мукой безысходности, чувствуя, что все это – лишь справедливая плата за их деяния; стоя в стае и ожидая своего вожака, они набрасывали на лицо боевой оскал, разгоняя гнетущее их чувство страха. Кем Серб был в их глазах? Байкером из другой банды, нанятым по их души за недавний кровопролитный рейд? Мстителем-одиночкой из обездоленных семей, которые они оставили без крова? Или же просто мрачной сущностью, воплощенной из их страха за содеянные грехи под сенью господнего взора?   Кем они его считают, ему было плевать. Главное, чтобы они чувствовали, как тьма окружает их, обволакивает и проникает внутрь – словно влага грязи, затекающая в их ботинки через отодранный рант над подошвой. Стоя на дне котлована, под терзающим сущее ливнем, ему было достаточно одной мысли, и Тварь, ревущая у него внутри, лишь гулко ей вторила.   Покрытый шрамами, что вторят вековым рубцам от мечей и копий на облике моей Твари, я тяжело вдыхаю холодный воздух, расплываясь в гримасе пробужденного ледяного безумия. Я вижу, как ночной мрак на моем фоне светлеет, в страхе отступая перед истинной тьмой, что копилась внутри карстовой воронки, уходящей в глубины земного хтона; свинцовая труба в моей руке кажется зубочисткой, и я сжимаю кулак, расплющивая податливый металл и чувствуя растекающуюся по венам нечеловеческую кровь. Баалор внутри меня обнажает уродливую челюсть, и моя маска трескается пополам, разлетаясь осколками гранита; фоморский король, из глазницы которого сочился багровый гной, вздымался над землей свалки в обличии не менее могущественного хищника, вскормленного кровью и грязью под рокот снарядов, падающих в горящую колыбель. Отец был равнодушен к смерти, однако всегда боялся тьмы, стараясь разогнать её заревом с поля боя и укрыть меня в нём; закаляя меня в горниле войны, он, должно быть, думал, что я смогу развеять мрак, чтобы не стать растерзанным или поглощенным ночными кошмарами.   Теперь же оказывалось, что именно той части меня, которую он так и не смог разглядеть за детскими всхлипами и страхом перед лабиринтами сна, именно тех образов, что всплывали передо мной каждую ночь и за которые отец клеймил меня ссыклом, он сам всегда и боялся. Я – наёмник. Я стою, готовый занять позицию, вступить в бой и уничтожить моих врагов. Рожденный разрушителем, собирателем душ, я буду приносить огненный шторм с неба и, подобно громовержцу, обрушу его на врагов в виде кровавых капель дождя. И всё, что мне было нужно – это лишь рог, возвещающий о начале битвы.   Однако, не успел он договорить, как где-то позади раздался подозрительный шорох, заставивший байкеров, резко замолкнуть, и начать озираться, замерев на месте. Там, возле гаражей и испуганно пятившегося механика, промелькнула тень Джейми, и он выглядел совсем не как человек… В воздухе запахло жареным, и это значило только одно: сейчас будет жарко. Очень жарко.   …И теперь, когда я бросаюсь вперед, в выпущенную меня свинцовую дробь, мои шрамы, что вторят зарубцевавшимся ранам на шкуре ослепленного яростью гиганта, сокрытого под моей плотью, загорелись обжигающей магмой.   Яркая вспышка разрядившегося обреза пробила кожу и увязла в мускулах каплями горячего металла: по телу побежали ручейки крови, смешавшиеся с влагой дождя. Воздух разорвали крики и слепая пальба, пока босс этой шайки, переломив обрез, засовывал в него новые патроны: беловолосый урод, криво ухмыльнувшись, побежал наперерез, собираясь вонзить нож и добить подстреленного слона. Разбрасывая летящие комья скользкой грязи, он лишь чудом не увяз в ней, преследуя бритоголового амбала, уходящего от второго выстрела зигзагами среди мелькающих теней: им это, должно быть, напоминало обычную залихватскую охоту, местное развлечение вроде ковбойских игр, где нужно было просто завалить быка и развлекаться с ним вдоволь, кромсая животное. Выстрел, еще выстрел – и тот, от чьих рук грузное тело повалится в грязь, считается победителем. Оскалившийся байкер, сжимая холодную рукоять «выкидухи», именно на это и рассчитывал: нагнав Серба, он изо всей силы вонзил лезвие ему в спину, вогнав нож ударом так глубоко, что почувствовал рукой его пылающее тело. Амбал остановился: ноги его подкосились, пальцы левой руки увязли в слякоти, стараясь удержать огромное тело в равновесии после нанесенных увечий.   — Готово! — крикнул торчок, с шакальим оскалом глядя на согнувшегося чужака с блестящим куском металла, торчащего из него. — Ну что, сука…   Человеческая половина сущего в Сербе горела от боли холодной яростью, прикидывая ход дальнейших действий. Разобраться с напавшим уродом на месте, голыми руками, подставляя себя под пальбу сразу с двух сторон, казалось затеей столь же идиотской, сколь и самоубийственной: сплевывая кровь, вдруг полившуюся изо рта вязкой жижей с привкусом железа, он через силу огляделся вокруг, оценивая обстановку. Другая половина – половина Хищника, направляемая уже рычанием из Предвечной Грезы – раскатилась гулким смехом удовлетворенной Твари, обожженной желанием крови, словно обезумевший берсерк, опьяненный приливом смертоносного адреналина. И, когда мерзкий кусок дерьма в косухе, убрав с лица выбеленные волосы, занес ногу, чтобы столкнуть его в грязь, амбал поднялся и рывком схватил нож, с рычанием вытягивая его из спины и бросая под ноги байкеру.   — Мой ход, — прохрипел Серб в кривой ухмылке и бросился вперед.   Выстрелы звучали, словно раскат грома в шумном ливне, разлетаясь по свалке металлическим скрежетом. Ошарашенный байкер, быстро подняв нож, стиснул зубы и с лицом, полным ненависти, бросился вслед за амбалом, загоняя его к байку своего подельника. Нож, покрытый густой кровью, он на бегу обтер об штаны и перехватил поудобнее, чтобы на этот раз вонзить его в горло добыче. Главное – успеть сделать это быстрее, чем лысый схватится за свою бензопилу и сам заберет право на убийство.   Дождь лил, как из ведра: даже преследуя тварь таких размеров, как Серб, разглядеть хоть что-то в шумном дребезжании капель было невероятно сложно – приходилось стирать заливающую лицо влагу тыльной стороной ладони, чтобы не потерять подбитого амбала из виду. Байкер видел неясные силуэты впереди, бежал изо всех ног, разбрасывая звенящий мусор и чертыхаясь, когда ботинок снова сталкивался с кочкой и чуть не ронял преследователя в грязь, выводя из погони. Обозленный и раздраженный , он решительно собирался нагнать его, чтобы проучить, как следует – и, когда увидел обернувшегося гиганта с бензопилой во вздувшихся гигантских руках, понял, что нагнал.   — Мой ход, — услышал байкер, когда в ужасе сжал глаза и заскользил вперед, пытаясь остановиться.   Безуспешно.     Клочья мяса разлетелись, залив байк и гримассу Серба брызгами липкой жижи, которая еще пару мгновений назад текла по исколотым венам байкера с выкидным ножом. В темноте зрелище разорванного острыми зубьями напополам торчка не выглядело столь впечатляюще, но ударившего в нос медный запах расплескавшихся внутренностей было достаточно, чтобы амбал гулко захохотал, стоя над свалившимися к его ногам останками – и, утолив бурлящую в нем жажду крови, буквально забыл обо всем, что его окружало.   Это было ошибкой.   — А, сука! Тебе п@#%ец, мразь! — заорал лысый байкер, стоявший за его спиной. Он и был владельцем этой ржавой бензопилы и, должно быть, прилично обосрался, потому что никогда не пускал её в дело по-настоящему. — П@#%ец!   Преодолевая крупную дрожь, что била грубые руки байкера от представившегося ему зрелища, он чуть не бульдожьей хваткой вцепился в ручку оружия, и завязалась борьба под рокот бензопилы, движок которой задымился от напряжения. Пильная цепь надрывно визжала, разрубая капли падающего дождя на мелкие брызги, пока, навалившись всем весом, лысый не вырвал из рук Серба свое громоздкое оружие, буквально чудом не вонзившись им в ногу амбала. Он, рыча с бензопилой наперевес, перехватил выскользнувшую инициативу – в каком-то смысле.   Оборачиваться в поиске Джейми было бессмысленно. С голыми руками против противника с подобным оружием у Серба было не больше шансов выжить, чем оставаясь под огнем обреза, который сейчас плевался свинцом, развлекая папашу. Кровь медленно вытекала из его ран вместе с силой, пока Тварь, будто не замечавшая этого, гулко хохотала внутри: вмиг остудившаяся голова амбала, лицо которого горело в добиравшемся сюда свете размытым красным пятном, совершенно не собиралась разделить с Баалором его кровожадного ликования.   — Ну все, конченный, — тяжело дыша проговорил лысый и поднял повыше бензопилу, мертвой хваткой вцепившись в «инструмент», — без оружия… Ты, сука, покойник…   В критической ситуации, пока остальные думают, ты делаешь – хорошо или плохо, но ты принимаешь решение и реализуешь его. Если останешься в живых, то сам сможешь дать оценку своим действиям, потягивая холодное пиво из бутылки, покрывшейся каплями конденсата; если не останешься – значит, сделал ты все хреново. Мнение достается выжившим.   Руки Серба вцепились в холодный металл «чоппера», сжали его и подняли, отрывая от скользкой земли. Байкер от неожиданности чуть не отпустил пилу, не вполне осознавая, что вообще происходит перед его взором: пока сзади грохотали выстрелы и раздавались крики, окровавленный, оскалившийся амбал держал в руках его тяжеленный мотоцикл, словно мешок с картошкой. Схватив байк и сжимая так, будто собирается вдавить его владельца в землю его же «железным конем», Серб оскалился и проговорил:   — Я вооружен, ублюдок.   Мотоцикл описал кривую дугу прямо перед носом бритоголового торчка, заставив того отшатнуться в сторону, уходя с траектории атаки. Это был лишь маневр – отмахнувшись от лысого и поудобнее взяв прихваченный байк, амбал побежал по разъеденной лужами земле, будто не нес в руках вообще ничего. Байкер, приходя в себя от увиденного, бросился следом, собираясь прикончить этого великана раз и навсегда: огромный силуэт исчез за гаражами, куда стремился еще один подельник банды с пистолетом наперевес.   — Прикончим его! — крикнул лысый, заворачивая следом за Сербом и хлопая по плечу бородатого байкера, выставившего перед собой пистолет.   Наверное, байкер ожидал, что амбал прыгнет на мотоцикл и попытается скрыться среди мусорных куч, разгоняя тишину ревом мотора – тогда его вполне могла нагнать пуля, выпущенная из пистолета с выгравированной на нем черепушкой, затертой и потерявшей блеск из-за частого использования оружия. Или что, улепетывая по неровной тропе меж осыпающихся завалов, он оставит байк как преграду меж ржавых остовов машин, чтобы не дать преследователям так легко себя взять. Или…   Сербу было плевать, о чем думал лысый байкер с бензопилой. Поэтому, когда он только показался в поле зрения, неблагоразумно вынырнув из-за угла и хищно осматриваясь вокруг, мотоцикл, стремительно пролетев семь метров, врезался сразу в двоих любителей быстрой езды, столкнув с ног в гору мусора. Лысый оказался крепче своего напарника: пока козлобородый пытался подняться, придавленный байком и хлопая ладонями в грязных брызгах, торчок с бензопилой уже вскочил, рыча в предвкушении мести.   — Удачи, — кивнул амбал, покрытый ранами, указывая куда-то за спину бритому байкеру. Тот инстинктивно бросил взгляд через плечо – чтобы увидеть, как Джейми, словно разъяренный лев, рвал в клочья босса их банды буквально голыми руками.   — Да вот хер те… — взмахнул лысый бензопилой, поворачиваясь к Сербу и желая закончить начатое.   Но вот Серба там уже не было.   А вот Джейми, который стоял над только что ухнувшим в вязкую землистую глину нокаутированным боссом, остался.   ***   Громкий хлопок, ослепительная вспышка, отдача легко ударила в руку – железная хватка даже не дрогнула, только палец расслабился, возвращая крючок в прежнее положение и прижимаясь ногтем к спусковой скобе. Ствол переломлен резким движением; опустевшие гильзы с пробитым капсюлем красными кусками разорванного пластика отлетают в сторону, тонут в липкой грязи под ударами дождевых капель. Обрез опускается, ложится на окровавленное бедро; ладонь прижимается ко лбу, укрывая нахмурившийся прищуренный взгляд от брызгающего в лицо холодного ливня. Глаза придирчиво рассматривают мишень, оценивая, насколько близко к центру угодил этот выстрел.   Этот, например, угодил настолько близко к цели, насколько близко оказался путешественник, направлявшийся в солнечную Калифорнию, а оказавшийся посреди сраного Техаса – то есть, ушел один х@#% знает куда.   Забавная игра.   — Мать твою, ты совсем больной ублюдок?! Ты что там, сука, делаешь? Б@#%дь, мужик, у тебя реальные проблемы с головой, и тебе надо лечиться, ты слышишь? Слышишь, говна ты кусок?!   Серб досадливо поморщился, снова взял обрез и достал еще два «жекана» из лежащего рядом патронаша, снарядил оружие и задумчиво потер висок укороченным дулом. Патронов со свинцовыми пулями в качестве снаряда оставалось не так уж и много, в отличие от лежащей в грязи груды отслуживших свое пластиковых гильз с вывороченными войлочными пыжами, и это гарантировало амбалу конец игры и начало томительного ожидания, пока папа Джейми, наворачивая круги на угнанном байке, гонялся за последней жертвой. Вскинув обрез и расположив его на подставленное под дуло предплечье второй руки, амбал прицелился, выдохнул и резко зажал курок.   Громкий хлопок, ослепительная вспышка, отдача – и результат, продолжая традицию, был тем же.   Забавная игра, пусть и бесконечно скучная, если большую часть выстрелов ты тратишь на первую же мишень, никак не превратив её в кровавые ошметки метко пущенной пулей.   Перезарядка, еще два патрона, щелчок механизма. Вскинутый обрез, дуло смотрит прямо в цель – в ту самую голову с выбеленными пергидролью волосами, которую неосторожно, вместе с плечом и обмякшей конечностью, он отделил от остального тела бензопилой. Пришлось поискать ключи, чтобы завести один из брошенных здесь «чопперов» и подсветить черепушку фарой – в конце концов, стрельба в темноте ему бы вряд ли далась за столь короткое время, хотя он мог продолжать спускать крючок в попытке попасть с тем же успехом, как если бы он закрыл глаза и палил вообще в другую сторону.   — Боже, мужик, что с тобой не так? Что я тебе сделал? Отпусти меня, господи, дай мне выбраться отсюда, и я клянусь, я НИКОГДА не расскажу об этом дерьмище, что вы тут устроили, я тебе клянусь! Просто открой этот сраный багажник, господи! Открой!   Прицеливание, ровное дыхание, палец медленно давит на крючок… И тут в днище бьет нога этого беспокойного урода, который все это время что-то бухтел, запертый в багажнике старой «Тойоты». Толчки под задницу, рука вздрагивает, выстрел вновь уходит в «молоко». Нет, ну это было уже ни в какие, мать его, ворота.   — Так, — Серб спрыгнул с днища перевернутого автомобиля, зарядил обрез так, чтобы парень внутри машины слышал щелчок, и затем с глухим стуком приставил его к корпусу машины, чуть проскрежетав дулом и оставив небольшую царапину. — Если ты сейчас не заткнешься, следующий выстрел я сделаю вслепую, не отрывая обрез от багажника. Засохни и лежи смирно, пока я не передумал оставить тебя до прихода папы и мой палец случайно не дрогнул. Условия понятны?   Ну конечно понятны. Лаконичнее было бы сказать «Еще звук – и ты сдохнешь», но бритоголовый амбал, которому сейчас нечего было делать, мог потратить пару лишних минут на проникновенный диалог с этим куском дерьма. Наверняка этот механик, свалив с этой бойни с одним лишь гаечным ключом и решив отсидеться в багажнике, пока резня не закончится, не ожидал зрелища в виде окровавленного потомка Анаким, внезапно раскрывшего его убежище с крайне недовольным лицом. Серб смотрел на механика, механик смотрел на Серба – а затем крышка захлопнулась, а машина внезапно перевернулась, раздавив проржавевшую крышу и оставив сидящего внутри байкера безо всяких шансов выбраться. А затем, через пару минут паники, механик понял, что машина, оставляя за собой глубокую борозду, тащится этим огромным сукиным сыном. В одиночку.   Молчание – знак согласия. Механик оказался не идиотом, и Серб, облокотившись на перевернутую «Тойоту», прицелился, выдохнул, выстрелил и…   — Твою мать! — взревел он, опуская оружие. — Что за дерьмо!   Огромные руки схватили обрез в слепой ярости, сдавив дуло и рукоять в буквальной попытке разорвать оружие напополам. Прошла секунда, две, три – и обрез не выдержал, с громким щелчком развалившись на части. «К черту, — раздраженно подумал амбал и уселся обратно на машину, поправляя кожаную куртку. — О, а вот и папаша.»   — Держи. Подарок за все дни рождения, — угрюмо буркнул Джеймс, приблизившись и швырнув сломанную бензопилу на перевёрнутую дном к небесам легковушку, на которой и восседал анаким. На большее явно рассчитывать тому не стоило. — Починишь, иль на худой конец разберёшь на запчасти.   Серб посмотрел на инструмент, превратившийся теперь в кусок бесполезного хлама, который сгодится только на то, чтобы отпугивать им ворон на кукурузном поле, и поднял тяжелый взгляд Джея.   — Напомни мне никогда не просить тебя передать инструмент, — буркнул амбал, смахивая влагу с головы и прихватывая бензопилу. — Не понимаю, как ты еще не открутил руль в трейлере, умелец.   Он спрыгнул вниз, разбивая подошвами скользкую грязь. Подумав сначала передать сломанную пилу папе Джеймсу, Серб хмыкнул и бросил её на землю, решив, что так она будет испорчена гораздо меньше, чем в руках старика; обойдя машину, амбал пригнулся, стиснул зубы и напрягся всем телом, поднимая «тойоту» и бросая её обратно на колеса. Говорить о том, что развал-схождение теперь напоминали походку пьяного забулдыги, не стоило.   — Познакомься с папой, дружище, — проговорил амбал, открывая смятый багажник и пропуская старого хирурга вперед, чтобы тот несколькими глухими ударами погрузил механика в глубокий болезненный сон.   То, что доктор прописал, да?..   Серб, взвалив на плечо обмякшее тело босса и затем подобрав только что отметеленного Джеймсом механика, кивнул старику в сторону открытого гаража.   — У них тут даже радио есть, — проговорил амбал, щелкая на магнитофон и настраивая его так, чтобы антенна ловила хоть какую-нибудь радиостанцию. Тела он, словно мешки с кукурузой, неосторожно свалил в углу – временно, разумеется. — Получше, чем то, что мы обычно слушаем в трейлере.   Выудив из нагрудного кармана косухи босса мятую пачку «Camel», Серб достал сигарету и, высекая огонь, затянулся, невидящим взглядом разглядывая оставшуюся за порогом темноту – темноту, из которой на них кто-то приближался.  

Леро.

Учитывая то, что это была вторая, мне кажется, они во мне его смешивают xD

*когда ты лег в больницу, а врачи узнали, что в фокс Лаки ты привел персонажа с механом ФРПГ*

— Наш черед удивлять? — Кархоннен в недоумении изогнул бровь так, что она изобразила настоящую арку над черной завесой его паучьего глаза. Князь убрал левую руку за спину, а правую, изогнув в локте, выставил вперед: ладонь и растопыренные пальцы его выглядели так, будто он держал широкий бокал с вином. — Что же, мистер Мадд, теперь я могу сказать, что вижу бесконечно НЕ делового человека, судя по тому, как вы подаете имеющуюся у вас информацию. Вы предлагаете нам купить у вас то, что мы и так знаем – сюжеты нашего далекого прошлого, которые отныне не имеют для нас особенной ценности, а если бы и имели, то только в случае полностью утерянной нами памяти. И это, — он потряс выставленной рукой и усмехнулся, — ваше лучшее предложение? Бесполезный набор воспоминаний, которыми мы и так обладаем и из которого сами вполне можем извлечь все необходимое? Увольте. Он, посмеиваясь, прошелся по зале, которая, обставленная различной утварью сомнительной ценности и блестящая мигающими огоньками разной аппаратуры, видимо служила этому торговцу, считающему себя действительно большой шишкой, кабинетом. Голова его была опущена, отрывочный смех громыхал же чуть ли не эхом, явно доказывая, насколько абсурдным для капитана Владислава прозвучало все, что напыщенно произнес надувшийся от самодовольства Гарри. Видимо, даже если тебя назовут Королем Барыг, барыгой – алчным, жалким и тупым торгашом, который держит остальных за еще больших придурков, чем он сам, – ты быть не перестаешь, становясь лишь негласным управленцем этих толстосумов-перекупщиков, желающих набить карман за счет отчаявшихся идиотов. Говоря проще, ценность этих регалий перед глазами Кархоннена – да и Белаквы и Моргана, надо полагать – была по меньшей мере сомнительной. — Достаточно ли вы нас заинтересовали? — пробасил Кархоннен со все той же усмешкой, поглядев на своих коллег так, словно впервые их видел. — Не знаю, что скажут офицеры моей подлодки, но меня этим освещением данных из биографии вы впечатлили не более, чем говорящий попугай на рыночной палубе авианосца. Не смешите, — он сложил пальцы на животе и одарил Мадда снисходительной улыбкой. — Какую информацию нам стоило бы у вас купить, если её и так, по вашим же словам, выкупила «Инициатива Эдем»?.. Думаете, вывалившись из криосна, мы настолько отсталые в ведении дел, что будем платить дважды? Господи, он же так шутит, да? — Владислав, гулко смеясь, повернулся к Моргану, будто ожидая, что тот скажет «Похоже, что так!» и тоже засмеется. — Да уж, если вы и могли меня удивить, то вам это удалось лишь своей полной, продемонстрированной вами же бесполезностью. Если вам не осталось больше, что сказать, то для меня наша сделка окончена, и мы с моим экипажем вернемся на подлодку и поплывем отсюда как можно дальше.

«— If anyone asks you: "What can change the nature of a man?", what will you say? — Suffering.»   Концепция: Мистик Натура: Ребенок Маска: Мечтатель   Атрибуты:   Сила *                      Харизма ***                      Восприятие **** Ловкость ***             Манипулирование ****    Интеллект *** Выносливость **     Внешность ***                  Сообразительность *   Таланты:              Навыки:               Познания:   Уклонение *****    Творчество ***      Компьютер ** Экспрессия ***     Фехтование ****    Оккультизм *** Хитрость *****       Этикет **   Арканои: Ваяние *** Паутина **   Дополнения:   Пристанище ** Ментор *** Воспоминания ** Наследие * (1 СО)   Страсть:                                                                             Оковы:   Оградить свои секреты // Страх (пять точек)                 Аудиодневник (пять точек) Защитить любимого // Злоба (пять точек)                       Альбом с фотографиями (пять точек)   ***   Последнее, действительно значимое для меня воспоминание – это шипение насоса, высасывающего воздух из пластикового вакуумного пакета, предназначенного для транспортировки трупов на стол патологоанатома. Паника из-за абсолютной беспомощности, которая захлестывает тебя с головой, как при сонном параличе, заставляет беззвучно кричать, пока на лицо опускается непроницаемый прозрачный чехол, стянувшего агонию обуревающих тебя безумия и отчаяния маской плотного полиэтилена. Затем под оболочкой с моим окоченевшим телом, в груди которого, меж выломанных ребер, зияла окровавленная дыра, кислорода не осталось совсем: автоматизированный клапан перестал гудеть, затем сухо щелкнул, возвещая об окончании герметизации и сигнализируя о готовности к перевозке в условленное место – но я не чувствовала ни сдавившего лицо пластика, ни головокружительной потери воздуха, ни болезненных легочных спазмов. Я ощущала, как страх пытается сковать замершее сердце, проникая сквозь мягкую кожу и пронзая, будто вязальной спицей, ткани молочных желез: я чувствовала только, как медленно умираю, опускаясь все глубже в затягивающую потустороннюю тьму. Сухая ледяная корка остекленевших глаз не наполнялась слезами, раздражаемая инородным материалом чехла номер четыре-девять-девять дробь два – для четыреста девяносто девятого трупа, обнаруженного в Мадриде во втором квартале этого года: испуг, перемешанный с недоумением, отступал, открывая мне сложившийся воедино пазл единственной, пугающей до дрожи действительности. Безмолвно задыхаясь в этом мешке для плоти, я не умирала: оказавшись в нем с каплями крови, забрызгавшими лицо, и алой дырой на месте вырванного сердца, я уже была мертва. Это воспоминание, полное режущих ужасом осколков кривого зеркала Савана – одно из немногих, особенно врезавшихся в посмертную память. Воспоминание, вставшее в один ряд с всплывающими яркими картинами Любви, мелодично звучащей в нотках незабытого голоса, гранями ослепительного Успеха, который я пожелала запечатлеть для себя на долгое время, чтобы возвращаться к нему и чувствовать искры, летящие из-под копыт обузданного бега судьбы. Не отраженное ни в бумаге, ни в символах на экране, ни в тихой дребезжащей записи собственного голоса, оцифрованного диктофоном, оно преследует суровым нравоучением, прошло сквозь завесу между мирами, прошло клеймение, прошло восстание, чтобы всегда, будто немая притча, возвещать мне: ты ошибалась во всем. Ты собиралась умереть в постели с любимым человеком на мягкой простыне, ожидая перерождения в новом обороте колеса Сансары – и обнаружена в загаженной подворотне, в мерцании вывесок и огней мегаполиса, обнаружена голой, изодранной порезами в виде пентаграмм и продирающими плоть на груди кусками плоских дугообразных костей, за которыми не было ничего. Они украли даже твое сердце, Аркана. Забрали подарок, который ты держала лишь для одного человека. Стоит ли говорить, что ожидаемого тобой кармического круговорота перерождения, изученного и принятого на веру после чтения индийских упанишад, за Саваном не оказалось?.. Это был тяжелый урок, но кость всякого животного, даже если она сломана с особой жестокостью, срастается и становится толще. Не убивает, делает сильнее. Точность моих тонких рук стала оружием и достатком среди призраков и их теней, позволяя жить в темноте узких переулков, в бегах от гнета обманутой мной стигийской диктатуры. Теперь, в обществе неупокоенных душ или в Мире Плоти, для меня ничто не имеет такого значения, которое я придавала даже малозначительным вещам в прошлой жизни… Почти ничто. «Что может изменить природу человека?» – что бы вы ответили? Любовь? Сожаление? Смерть? Годы? Ненависть? Потерялись бы в ответе, притворились бы, что не знаете, что сломало ваши тонкие кости и бросило гнить во тьме, чтобы вы усвоили урок? В действительности, каждый ваш ответ будет правильным. Я же, подняв взгляд глубоких голубых глаз и проведя ладонью по Корпусу, в груди которого зияет не заросшая, отвратительная дыра, обычно прикрытая одеждами, медленно и тихо отвечу – страдание. А когда мои лезвия, выросшие из рук, пробьют вас насквозь и начнут разрывать душу напополам, вы поймете, что я права.  

На все, что его окружает на этом авианосце, Кархоннен не обратил совершенно никакого внимания. Проследовав за бугаями Робинса в своей парадной офицерской униформе капитана подлодки, Владислав с выражением полного безразличия на лице – напускного или нет, разница была уже невелика, – приблизился к Мадду и отвесил скупой поклон, по-деловому соединив подушечки своих толстых пальцев. — Мы тоже рады встрече, — добродушно ответил он на приветствие хозяина гулким басом, который, впрочем, с безжизненным незаинтересованным взглядом совершенно не совпадал. — Я не привык копаться в мусоре, разыскивая бриллиант, а вы, как хороший торговец, должны знать, как обхаживать хороших клиентов. Надеюсь, — добавил Владислав, оглядывая Гарри Мадда с ног до головы, и хмыкнул, будто не обнаружив ничего, что могло заинтересовать взгляд. — Поэтому первым делом мне бы хотелось, чтобы вы сами продемонстрировали нам ваш товар, и тогда, — щеки чуть дернулись вслед на приподнятым подбородком, — мы решим, сумеем ли мы заключить с вами достойную сделку. Удивите нас, Мадд.

Осторожно поднимая ноги, он старательно переступал щедро разбросанные куски искореженного зардевшегося металла, лежащие в коричневой вязкой глине вперемешку с обугленным пластиком и рваной резиной покрышек, и максимально тихо продвигался вперед за папой Джей, словно за собакой-поводырём. Каждый шаг крадущегося гиганта сопровождался треском битого стекла, которое Серб своим весом умудрялся буквально крошить на еще более мелкие осколки, однако с этим, особенно в столь непроглядном мраке автомобильной свалки, где им практически приходилось передвигаться на ощупь, чтобы не привлечь ненужное внимание раньше положенного, он вряд ли мог что-то сделать – оставалось только надеяться, что прищуренного, пробуривающего темноту взгляда и плавных движений будет достаточно для сохранения интриги этого неожиданного ночного визита тех криворожих ублюдков, что ковырялись в мусоре где-то в центре этого разрастающегося круговорота дерьма. Голоса становились все отчетливее и громче, пока семейство, представленное Сербом и Джейми, медленно приближалось к их источникам: несмотря на тяжелые капли ревущего в ночи ливня – он неустанно, будто назло барабанил по выпотрошенным останкам старых колымаг, оставленных здесь ради окончательного забвения или второй жизни в лапах ушлых пьянчуг, промышляющих ломом, – Хищнику все же удалось отличить три из них, выдававших себя забавным вороньем карканьем, гулким басом, растягивающим гласные в обычной для этих деревенщин манере, и дребезжанием бранящегося мужика, который рассказывал какую-то невообразимо поганую байку. Он не заметил, как нюх его обострился, перестав замечать поднимающийся с насыпей мусора смрад котлована, пусть и прибитый дождем: сейчас в его ноздри ударил запах сигарет, перемешавшийся с вонью потных дряблых тел и горелой резины стертых быстрой ездой и лихими поворотами колес, заставляя угол рта чуть дрогнуть в презрительной умхылке. Этот букет дополнялся парами мочи и пролитого алкоголя, которые, откровенно говоря, друг от друга отличить было трудно, а то и вовсе невозможно – если у этих «хозяев» свалки был в предпочтении самогон какого-нибудь замызганного местного бутлегера, а не приличный алкоголь из бара, то им определенно стоило сменить поставщика. Папа Джей двигался впереди, и Серб, ориентируясь в темноте на растрепанные ветром и прибитые ливнем волосы на макушке перед собой, которые уже начала безжалостно жевать седина. Он старательно повторял шаги чуть более ловкого, чем он сам, хирурга, всякий раз чуть не застревая ногой в местах, которые доктор преодолевал без малейших усилий. Переговариваться стало опасно, и амбал не смог попросить Джея придержать коней – он уже отдалился на несколько метров вперед, заставляя гиганта самостоятельно прокладывать себе путь меж осыпавшимися склонами мусорных хребтов. Разумеется, это было чертовски хреново: старина Джейми явно замечал куда больше рассыпавшейся под их ногами дряни, а потому следовать за ним нога в ногу было достаточно хорошей затеей. Ноздри Серба раздулись от недовольства, брови нахмурились над бездонной пропастью серых глаз, он даже чуть оскалился от досады. В их семействе, сбитом случайными встречами и манимом шумом автострады, на фоне легкомысленной и ветреной Крис, авантюрного фаната «мокрухи» Саммера и даже самого Серба, которого Мурр вечно хрипло костерил за следы неизвестно откуда взявшейся крови на сидениях, старик Джей выглядел наиболее рассудительным и адекватным, как единственный, кто действительно думал о завтрашнем дне так, будто он может и не наступить. Но сейчас, на охоте, хирург вёл себя, как полный кретин, бросая своего высокого габаритного «сына» буквально посреди минного поля с завязанными глазами. Сетовать на это не было времени, и Серб решил, что припомнит это потом, а пока… Пока что он будет аккуратно двигаться вдоль этой мусорной кучи, искренне надеясь, что она не решит укрыть его от дождя под обвалом своих обломков. Поначалу это даже неплохо ему удавалось. Ровно до того момента, пока сидящий внутри него Баалор снова не напомнил о себе. Видимо, Тварь чувствовала запах оказавшихся поблизости людей не хуже самого Серба, и её Голод, поутихший за то время, что они с Джеймсом шли к котловану, заявил о себе с новой силой. Тело амбала буквально чуть не понесло вперед, словно его сбил товарный поезд, стремящийся к цели вопреки всяким преградам, наивно полагающим, что они способны встать у него на пути. Баалору претило чувство того, что ему и его Хищнику нужно прятаться в тенях, будто страшась чего-то куда более опасному, чем он сам. Нет ничего страшнее и сокрушительнее, нет большей силы, чем Его сила. Он постоянно повторял это, разрывая барабанные перепонки гневным, яростным ревом необузданной мощи, он требовал куда больше, чем можно было вообще получить. Баалор был грозен в своей ненависти ко всему человеческому, пылал первозданным циклопическим могуществом своей ужасающей воли, будто неукротимая стихия. В мире его выживал не сильнейший – в его мире не выживал никто. Однако Серб устоял, стиснув зубы и подавив прорывающегося монстра внутри себя, пока его пылающее от напряжения лицо заливали ручьи холодного ливня. От боли, от сдавливающей мускулы и дробящей кости боли он буквально чуть не рухнул на колени, удержавшись на подкосившихся ногах лишь потому, что пошло оно все. Именно так. Серб был потомком Анаким, существом безграничной разрушительной мощи, которое выдавливало из людей внутренности, словно содержимое тюбика зубной пасты. Как и сам Баалор, Серб был непокоренной скалой, настолько крутой, что из принципа не подчинялся даже самому себе. Это не Тварь внутри управляет бритоголовым амбалом, готовым скорее скончаться от боли, чем сдаться под чужим давлением – подчиниться можно было лишь тогда, когда это оставляло шанс жестоко, кроваво отомстить обидчику. Поэтому, когда Серб познакомился с Кристин и услышал о её «талантах», сидя во мчащемся трейлере, он улыбнулся и сказал, что вырвет ей череп вместе с позвоночником, если она хотя бы раз попытается провернуть на нём то, что она проворачивала со своей добычей. Когда боль ослабла, старик Джей был уже далеко впереди. Ливень, казалось, усиливался с каждой минутой, и потому стоило несколько прибавить шаг, чтобы не потерять Джеймса из виду в хлещущей стене проливного дождя. Он сделал несколько осторожных, но быстрых шагов, лишь чудом не задев торчащие металлические прутья, оголенные недавно осыпавшейся грудой дешевого пластика… …А затем ржавая стена из остовов легковых машин вдруг пришла в движение, и Серб, не глядя переставив ногу туда, где, как ему показалось, было достаточно просторно, с режущим слух скрипом скользкой резины ухнул на бок, слетев с незамеченной им покрышки прямо в груду падающего металлолома. Вот дерьмо. Наверное, гора осыпавшегося мусора пришла бы в движение, даже если бы Серб просто подпрыгнул на месте в четырех метрах от нее – учитывая скользкую влагу дождя и габариты амбала, это не выглядело бы странно, скорее закономерно. Физика говорила, что объект с большей массой всегда притягивает к себе объекты с меньшей, как Солнце, удерживающее на своей орбите десяток планет и не давая им разлететься по холодной космической пустоте: должно быть, бритоголовый гигант только что подтвердил её незыблемые законы еще раз, доказав их на собственной шкуре. Но сейчас он был в гневе настолько, что раздумывать об этом не было никакого желания. На@#%й физику, подумал Серб, издавая оглушительный, нечеловеческий рык в шум барабанившего дождя – и взорвался такой мощью, что обломки машин буквально разлетелись в стороны, открывая поднявшегося гиганта взору тех самых мужиков, внимание которых он не хотел привлекать до нужного момента. Значит, нужный момент уже наступил. — А ну @#$%лся отсюда, торчок сраный, или я тебе глаз на жопу натяну! — он поднял кулак, точно собираясь запустить в Серба камнем, и на покрытом морщинами лице не осталось и следа от улыбки… Серб медленно поднялся на ноги, возвышаясь среди груды издавшего надрывный скрежет металлолома огромной массивной тенью, отделенной от группы хохочущих наглых уродов лишь водопадом хлещущего с небес ливня. Если они могли разглядеть его в этой холодной мгле, то наверняка вновь как следует пересрались: сам он в освещении стоявших поодаль гаражей мог разобрать только их едва различимые фигуры и случайные детали, которые выделял падающий свет. Однако ему было плевать, как они выглядят: дослушав грубый треп старика в косухе, гигант снял свою куртку и бросил её на гору обвалившегося мусора, после чего вытянул из неё гнутый кусок свинцовой трубы, наверняка случайно упущенной местными сборщиками, и поудобнее перехватил его в своей исполинской ладони. — Попробуй, — с насмешкой произнес он хриплым, гулким голосом так, чтобы вся эта свора деревенщин и Джейми, который определенно сидел где-то поблизости, услышали его. Атлант пришел сюда расправить плечи и раздать кому-нибудь п@#%ды. И, как видите, плечи он уже расправил.

Щелкнул опустившийся флажок, и водительская дверь дома на колесах легко хлопнула, возвещая о том, что их небритый водитель, выпуская наружу едкий дым из прокуренного салона, выполз наружу, скверно кашляя и сплевывая пожелтевшую слюну на покрытый глубокими трещинами скользкий асфальт. Гигантская, буквально нависшая над машиной мрачная тень стояла на обочине у сточной канавы, будто выросший прямо из-под холодной земли толстый ствол обгоревшего дуба, стряхивая пепел в поросшую примятыми зарослями бурьяна рытвину оврага; семейство покидало трейлер и выходило в плотную темноту Ханаана, с глухими ударами закрывающихся дверей дробя сумрачное затишье размытых улиц. Он никуда не торопился, хотя чувствовал сдавливающую легкие окаменелую длань и слышал противный межреберный треск, сопровождаемый безмолвным, сковывающим напряжением от слепого взгляда из недр пустой, изуродованной коркой рваного мяса, глазницы – так, оглушительными ударами сотрясая высокие отсыревшие своды Логова в Предвечной Грезе, пробивалась через плоть вздувшихся мускулов алчное божество позабытого хтона, давно покинувшего сухие потрескавшиеся уста фольклорных сказителей. Скупо, сдержанно поморщившись от неожиданно пронзившей боли и через ноздри выпустив струю плотного табачного дыма в затхлый смрад канавного перегноя, он вдруг увидел в отблеске света роящихся трупных мух, возбужденно гудящих над плотью сброшенной в овраг сбитой дворняги. Опустившись на корточки и хорошо затянувшись, Серб на секунду разогнал тьму горящим угольком тлеющей сигареты и пронзил сырую завесу ночи внимательным взглядом, пристально осматривая лежащего в сточной воде пса, покрытого уродливыми комьями свалявшейся шерсти – и обнаружил, что бездыханное тело трясется и едва слышно скулит, дергая окровавленными гноящимися лапами в примятой траве, пока из его пробитого бока торчит острый прут ржавой арматурной стали. Над бессильно раскрытой от боли пастью виднелся загноившийся карий глаз, испуганный и остекленевший, на который двукрылые мелкие насекомые садились целым скопом в стремлении отложить личинки будущего потомства: животное же сгоняло их, вздрагивая и закрывая веки, хрипело в попытке облаять рой. Сигарета упала в канаву, с коротким шипением уголька утопив сноп тлеющих искр в стеблях травы. Серб подвинулся ближе к краю, опуская вниз, в вырвиглазный мрак оврага, свою огромную раскрытую ладонь. Несколько секунд ожидания – и хмурое лицо амбала повело бровями, когда пальцы почувствовали грязную твердую шерсть. Затем они заскользили, нащупывая острые клыки, потом провели по оставшейся половине ободранного уха, случайно сбив ногтем какого-то жука: дворняга была небольшой, и её голова легко умещалась в его огромной руке. Что же, хотя бы в этом ей повезло. — …Сейчас, — ответил Серб Джейми, когда тот обошел машину, пытаясь понять, с чем тот замешкался. — Уже иду, — выразительно произнес он, нажав на флажок и толкнув дверь трейлера, отчего та с оглушительным хлопком разнесла весть о том, что амбал закрыл машину, чуть ли не на всю Луизиану. Отходя прочь, он обтирал влажную руку о ткань штанов. За спиной, на пассажирской двери трейлера, остался окровавленный отпечаток ладони, в то время как рядом, на дне оврага, лежало тело собаки с лопнувшей, будто перезрелая тыква, головой. *** С каждой минутой промозглый полумрак опустившейся ночи сгущался, будто бы назло тем, кто пытался отыскать верную дорогу посреди ветхих лачуг и зарослей сорной травы, цеплявшейся за ноги даже чаще громкого хлюпанья мутных луж, неразличимых в грязи размытых извилистых троп. Подошва армейских ботинок вязла в липкой землистой глине, уходя вглубь аж до тонкой полоски потертого, как и вся обувь в целом, за время усиленной эксплуатации чепрака; почва, придавленная весом наступившего на неё Серба, истекала водой, будто сжатая губка, и поэтому они передвигались осторожнее, чтобы не навести больше шума, чем от своей поступи прямо по тонкой глади стоячей в кочках воды, разлетавшейся каплями землистых брызг. Однако иногда тишина не просто разгонялась, а буквально разрывалась на части – надрывным, грозным лаем собак и лязгом их тяжелых цепей, они выбегали к сетке забора и ненавистным рявканьем провожали две тяжелых фигуры, бредущих во мгле. Разобрать, куда нужно было идти, по тому клочку туалетной бумаги, который на автозаправке был назван «картой, которая наставит вас на верный путь» тем сморщенным беззубым стариком, с красной кепкой «Уиллинхем Буллс» на блестящей залысине, было попросту невозможно даже днем, под солнечным светом: пробуя разные тропы, сворачивая и обходя заборы косыми переулками, они, наконец, выбрались к резкому обрыву, знаменующему спуск в недра могильного котлована. Они стали продвигаться вглубь, чтобы как следует изучить охотничьи угодья. Обошли огромный ржавый экскаватор, напоминавший необъятного левиафана в море мусора. Поглядели на двери закрытого офиса, изрисованные неразборчивыми граффити, с другого края свалки. И замерли, как только стали приближаться к центру «Могильника». Они не могли видеть, что там творилось — ещё предстояло обойти пару-тройку мусорных гор — но из сердца свалки доносились странные шорохи, смешки и едва различимые голоса. Похоже, Хищники были не единственными гостями этого места. К добру это или к худу — ещё предстояло выяснить… Серб остановился, уперев ладонь в грудь чуть не шагнувшего на консервную банку папы Джея и кивнул, указывая под ноги и предостерегая от лишнего шума, хотя буквально пару секунд назад он чуть не пнул эту банку сам. Он прислушался, но не смог различить даже обрывки фраз, которые терялись в могильной тишине котлована. Хищник раздумывал об осторожности, руководствуясь холодным расчетом: Тварь внутри него, разрывая внутренности, требовала слепо броситься вперед, обрушившись на местную падаль сокрушительной бурей. — У нас гости, — произнес он, глядя на Джейми и осматриваясь в поисках чего-нибудь тяжелого. — Они не знают, что мы здесь. И не узнают, кто их убил. — Нужно подобраться поближе и осмотреться, — Серб пошел вперед, смотря под ноги куда внимательнее, чем раньше. — Не хочу, чтобы мы остались без добычи из-за шайки кретинов, собирающих металлолом. В конце концов, сегодня у нас семейный ужин.