OZYNOMANDIAS

Вытаскивай картавого Ройранда, сынок, пришло его время.

Лаки, давай два дня на отыгрыш, чт и пт. Один день на такой сеттинг – это издевательство. Не зайдет – ничего не потеряешь, зайдет – ну, вот и отлично.

Не люблю фетиши, но это мой мишка >,,<

Ребят, прошла неделя. Умерла эпоха. Неделя обсасывания драконов объявляется открытой! До требования возвращения наших постов осталось: 7 дней.

    Всё всегда начинается с малого. Оседающий снег медленно собирается в ледяную шапку на недоступной скалистой вершине, укрытой в плотном, непроглядном слое туманной дымки слетающих туда облаков; пока где-то внизу, у подножия, слабые люди с их ломкими костями рубят вековые ели и наряжают хвойные игольчатые ветви пестрыми игрушками, в пиках осыпавшегося некрополя бушует слепая горная метель, упиваясь собственным безумным неистовством. Огромные сыпучие валы, сбитые из падающих белых хлопьев хлещущим ветром снежного бурана, нависают над пропастью с каменных уступов, словно вглядывающийся в крошечные мерцающие огни жилых домов великан, нахмуривший брови над безжизненными, полными ледяной ярости глаз; его потрескавшаяся голова опускается все ниже, будто припадает к краю скалистого отрога, и вдыхает едкий запах их дымящихся труб, оскаливая ряд острых ледовых клыков от обуревающего презрения. Подобно жукам в подземных пещерах, они роились внизу, вытаптывая на снегу свое имя и гремя хлопушками, разбрасывающими разноцветное конфетти, занятые праздничными орнаментами и прочими делами жуков. Подобно колоссу, очнувшийся от созерцания этой мерзости гигант распрямляется в пепельном вихре, стряхивая с тяжелых жилистых рук и широких плеч налипшую оледенелую коросту, которая с треском ломается из-за вздувшихся вен, налившихся опустошительной, гибельной мерзлотой. Он сгибает ногу в айсбергоподобном колене, ступней-ледником обрушивая свой шаг на хрупкий, податливый камень последней ступени некропольского чертога – и тот с треском переламывается пополам, чтобы, раздробленный всесокрушающей фигурой первозданной мощи, разлететься в осколки по заметенному склону горы, предваряя губительную поступь спускающегося рока. Чудовищные размеры великана столь велики, что от каждого нового шага скала содрогается, грозя расколоться на части, а ступня, ударяя по рельефному заснеженному спуску, поднимает вьюгу еще более густую, чем прежде: грозный борей накрывает их хлипкие деревянные норы, предрекая приближение страшного суда для всякого из тех, кто был потомком повинных в гибели горных отшельников и запустении их циклопических городов, обрушившихся целыми хребтами поперек старых вершин. И пока жуки малодушно гадают, чья жизнь оплатит их собственные в эту роковую ночь, и стремительно бегут прочь, увязая в глубоком снеге, гигант спускается в сокрушительной сходящей лавине и настигает их, перемалывая вместе с изломанными костями.   Ему было наплевать, что они скажут сейчас, какие доводы приведут, о чем попросят и о чем умолчат. Может быть, поначалу они не знали, как он ведет дела и во что превращается улица, когда он, одолеваемый Голодом, проходит по ней. Может быть, они считали выдуманными те истории из прошлого, которыми ему иногда доводилось делиться и после которых наступала неловкая, гнетущая тишина. Может быть, когда он возвращался с охоты явно не в своей крови, бросая в фургон баул с потасканными шмотками, пакет продуктов и несколько кассет для радиопроигрывателя, после чего молча переодевался и невозмутимо садился на переднее пассажирское сиденье, справа от папы Джея, их не заданные вопросы и косые недоуменные взгляды должны были заставить его объяснить многие детали того образа жизни, который он вёл. Может быть. Серб не считал это необходимым – он привык, что эти ответы затем дает дрожащий голос диктора на радиоволне штата, повествующий о странном взрыве газа или обвале недавно выстроенного жилого здания, который был спроектирован так, что мог выдержать прямое попадание из артиллерийского снаряда. А если всё это, все эти «может быть» не являлись для них достаточным количеством деталей к пазлу, если за все это время они так ничего и не поняли, то объяснять здесь уже было бессмысленно.   Нет. Он не был одиноким волком, иначе так и остался бы таким, разгуливая по американским прериям до тех пор, пока снова не окажется за решеткой в участке и снова не проломит стену, выйдя в туалет. Легче всего представлять их команду было в виде четырехпалой ладони какого-то рыбака-забулдыги, безымянный палец которому оттяпала особо острозубая добыча, не пожелавшая занимать свое место в телеге рыбовоза и сорвавшаяся вместе с отгрызенной фалангой с крючка. В этой формации он принимал роль большого пальца – того самого, без которого кулак уже никогда не сожмешь. Саммерс обычно указывал направление следов, высматривая их там, где их, кажется, никогда не было, пока Крис ковырялась в местах, требующих деликатности. Джейми... Джейми был самым длинным пальцем – пальцем, который первым отправлял на@#$й тех, кто задает слишком много неудобных вопросов. Однако в обычной жизни, не связанной с Охотой, Голодом и прорывающейся сквозь ребра Твари внутри, они куда больше напоминали старых сбитых друзей-отморозков, решивших потаскать удачу за хвост, или семью «кочующих на резине», чем в моменты, когда перед ними вставала проблема насыщения того, кто сидел в глубине Логова. И тогда ему было наплевать, что они скажут – даже если папа Джей скажет первое слово, последнее всегда оставалось за Сербом.   Когда машина медленно, почти незаметно остановилась, амбал уже доедал вскрытую им банку бобов, дребезжа по консервной жести согнутой металлической вилкой. Папа Джей умел извлекать уроки – после однажды произведенной им резкой остановки, которая была сделана разозлившимся стариком, чтобы хорошенько проучить невозмутимого амбала за очередной «отгул» ударом об пластиковую перегородку, что повлекло за собой замену лопнувшего ремня безопасности и лобового стекла, буквально пробитого насквозь, – поэтому остановка трейлера нисколько не потревожила его перекус. Когда дребезжащий двигатель наконец заглох, стало понятно, насколько тихо у них внутри.   — Хотите хорошую охоту? Тогда у меня есть план, — Серб выставил два пальца и засунул их в банку, собирая оставшийся на стенках соус. — Находим ближайшую забегаловку. Крис находит там каких-нибудь набравшихся местных бугаев и привлекает их внимание. Местная деревенщина оценит её школу хороших манер и попытается привнести немного своего воспитания примерных девочек, так что главное для тебя – вовремя выйти из бара, — он облизал пальцы и вытер их о брюки цвета хаки, которые носил практически постоянно. — Надеюсь, человека три-четыре ты вилянием своей задницы за собой вывести сможешь. Пойдешь до автомобильной свалки, вот здесь, — амбал ткнул пальцем в изображение неровной котловины, на котором было нацарапано «Могильник», — сразу за церковью. А затем... затем мы устроим игру. Несколько деревенщин посреди свалки, преследующие свою добычу и превращающиеся в жертв – хорошая забава для первой совместной охоты, верно? Джон может пойти с тобой, — Серб кивнул в сторону детектива и усмехнулся. — Может, тоже кого подцепит.   Его мозолистая тяжелая рука схватила ручку двери и дернула её, чуть не вырвав из «гнезда»: армейские полевые ботинки на высокой подошве ударили по растрескавшемуся асфальту, ноздри втянули сырой затхлый воздух. Было холодно, и Серб взял с сиденья легкую кожаную куртку бурого цвета, нацепив её поверх плотно облегающей его черной майки.    — И да, Крис, — протянул он, взглянув на их сегодняшнюю «наживку». — Боюсь, даже у деревенщин вроде местных ухажеров ты отобьешь всякое желание перегнуть тебя через бильярдный стол, если пойдешь в моей футболке, на спине которой три багровых пятна. От соуса, — добавил он, поворачиваясь спиной и вытягивая одну из последних сигарет в пачке, — бобово-человеческого.   https://youtu.be/vV0NoICl7cE

Продолговатая кисть со щетинистым навершием из мягкого синтетического волокна опустилась в пластмассовую баночку, размешивая содержимое и впитывая консистенцию медного цвета с оттенком кровавого багрянца. Пухлая тяжелая рука властно сжимала черную изогнутую ручку инструмента, тщательно вдавливая навершие в густую массу, пока черные маленькие глаза, едва заметные из-за неприлично раздувшейся отеками физиономии, внимательно следили за процессом обмакивания. Во всей этой внешней строгой собранности и манерных, буквально вычурных жестах взрослого мужчины, что был поистине необъятных, неприличных пропорций, можно было заметить необыкновенный трепет, упоение и наслаждение делом, которому он сейчас уделял время – пожалуй, это одно из последних стоящих на этой подлодке, действительно, а не номинально подконтрольных его незыблемо могущественной персоне.   «Заря Посейдона» преодолевала километр за километром в соответствии с установленной в узлах скоростью, буквально пробуривая носовой частью толщу океанической бездны и заставляя её разбиваться на мягкую податливую воду и мириады круглых воздушных пузырей, в бесконечном беге стремящихся вверх бурлящим роем потревоженных пчел. Под управлением холодной логики искинта, металлическим голосом сообщавшего о перепадах внешнего давления, скорости субмарины и появившихся на сканере эхолокатора объектах больше допустимых значений, подлодка быстро приближалась к намеченной цели по проложенному ей оптимальному курсу – словом, совершала всю необходимую работу, практически не обременяя экипаж высшего ранга какими-либо задачами их непосредственных обязанностей. Разумеется, ныне от Ирис осталась лишь лоботомированная тень, бездумно выполняющая ряд алгоритмов на основе заложенного разработчиками функционала, лишив её интеллекта, подобного разуму реального человека, и превратив в расчетливое потрескивание кремниевых чипов, сопровождаемое сухой статистикой отражаемых данных. Советы и комментарии, что творили образ живого существа под титановой оболочкой, растворились за подавившим волю инскинта полем электромагнитного импульса, который, будто тонкий скальпель, лишил «Зарю Посейдона» венца человеческого творения – искусственной воли, заточив в клетке неосознанного рабства. Если считать всякое разумное существо живым, то Марика Иштара, их рокового нанимателя, прикрывшегося личиной спасителя в век утопленного упадка, теперь можно было клеймить шестой заповедью – за хладнокровное, безжалостное убийство. Руководитель «Инициативы», какой бы план он ни вынашивал и какими бы идеями ни руководствовался, был жесток, хладнокровен и радикален, если того требовала ситуация, все равно оставаясь в выигрышном положении – будто кружащая в стеклянном бассейне акула, оставляющая жизнь дельфину лишь затем, чтобы выхватывать глупых людей, тянущих свои ладони к ластящемуся красавцу. Это было коварно и отвратительно, это было бесчестно – и это, разумеется, вызывало у князя Владислава Кархоннена, который сейчас был тем самым дельфином на крючке плотоядного зубастого чудовища, немалое уважение. Он воспринимал Иштара не вселенским злом или единственно верным пророком – он воспринимал его обычным рыночным конкурентом в игре, в которой победа приходит только самому жестокому игроку за столом. И первым в такой игре сгорает тот, кто действительно верит, что в ней ценно само участие: как раз на таких цепных псах, желающих вложить свой поводок в куда более сильную руку, ему и стоило зарабатывать новые очки – осталось только вскрыть несколько неизвестных в этом замысловатом уравнении.   Наконец кисть заскользила по побледневшим от времени волосам, яркая рыжина которых – отличительный знак принадлежности к славному Дому Кархоннен – спала и превратилась в блеклую, невзрачную серость, добравшуюся практически до кончиков его тонких вьющихся кудрей. Краска впитывалась, возвращая Владиславу огненно-рыжий цвет прически, столь ценный для его статуса, и он, пробужденный своим отражением в маленьком круглом зеркальце, старательно вел руку дальше, оставляя на голове несколько слоев и с удовольствием рассматривая, как волосы наливаются прежним кровавым оттенком. Он всегда красил волосы сам, не стесняясь того, что с такой фамилией не имел их от рождения: этот процесс представлялся ему символичной аллегорией того, что недостаточно просто родиться Кархонненом – гораздо важнее, приложив к этому значительные усилия, им стать.   — И что, вы советуете держаться от него подальше, мистер Робинс? — с насмешкой спросил Владислав, нанося очередной слой краски на правый висок и не отрывая взгляда от зеркальца. Разумеется, речь шла о сообщении Харкорта Мадда, поступившего не более получаса назад, и Джошуа Робинс, тот самый приставленный к ним цербер «Инициативы», вполне конкретно высказал свои опасения. — Не думал, что солдата вроде вас можно запугать каким-то торгашем на плавучей ржавой посудине.   «Мадд никогда не делает того, что невыгодно ему лично – пожалуй, это лучше всего характеризовало капитана авианосца как вполне разумного делового человека, — подумалось Кархоннену, замазывающему кончики волос на макушке. — Как и всякому торгашу, ему нужен товар по хорошей цене или хорошая цена за товар, ни больше, ни меньше. По крайней мере, встречать благородных пиратов, которые сначала представляются, объявив о себе, а затем дают залп, мне еще не доводилось». — Это капитан третьего ранга подлодки «Заря Посейдона» Владислав Юзеф Кархоннен IV, — гулким голосом проговорил князь в микрофон приборной панели. — Подлодка является собственностью «Инициативы Эдем», а все члены экипажа – представителями организации. Запрашиваем разрешение на сближение и швартовку, надеемся на теплый прием, — закончил он и затем повернулся к Джошуа, сотрясая подбородки. — А от вас мы надеемся, что вы не просто так заняли должность боевого специалиста подлодки, а ваши амбалы, которые шатаются здесь, умеют держать оружие. Так что вместо советов и пустой болтовни исполняйте приказ капитана и делайте свою работу, мистер Робинс.   Дождавшись, пока Робинс уйдет, Кархоннен активировал скрытный передатчик, чтобы связаться с Морганом и Белаква без лишней ходьбы. Поначалу он шипел, будто потерял волну, и князь начал было терять контроль, однако затем, коротко пискнув, произвел подключение.   — Белаква, Морган, это капитан. Мы собираемся швартоваться к авианосцу, так что… — он немного помедлил, раздумывая над своей затеей. — Джон, используй чертежи и разберись, какие материалы и части требуются для строительства пилотируемого космического корабля. И разберись, наконец, кто такой этот Шрайк!  — горячо рявкнул он, оскалившись от досады – никаких зацепок за те несколько дней, что они находились под водой, инженер так и не предоставил. — Затем, со списком, отправляйся на мостик. Мисс Белаква, вы тоже. И да, я понимаю, что это какие-то торгаши металлоломом, не обремененные условностями этикета, однако наденьте что-нибудь поприличнее – в конце концов, теперь мы официально представляем «Инициативу», а они щедро транжирят средства на свои костюмы.   Три дня в бездне хорошо приводят мозги в порядок. И теперь у Кархоннена, как, впрочем, почти всегда, был новый план.

...Срываясь на надрывный визг, широкие колеса зарывались все глубже в текучей сырой грязи, буксуя и разбрасывая дрянной облысевшей резиной рыхлые комья почвы в окружившую их толщу холодной, бездонной тьмы. Уродливые крючья веток, словно безмясые пальцы потревоженных мертвецов, чьи утопленные в едком смраде топей курганы были осквернены глубокими, въевшимися в землю отпечатками шин, скреблись по борту проезжающего фургона и с громким скрежетом оставляли царапины на крыше, будто желая вскрыть упавшую в их истлевшие руки консервную банку, выскребая содержимое в бурлящую вязкую жижу изголодавшейся луизианской земли. Угольные поля выжженной травы, затхлая, разлившаяся на некогда безопасных лесных тропах трясина, даже землистая цепкая грязь в кривых рытвинах извилистой дороги – все это, ведомное отчужденной, безумной волей поселившегося здесь духа затхлых болот, узловатого, с одеждами из многолетнего грязного мха и волосами, что ветвями плакучей ивы свисают с её головы, требовало свою кровавую жатву, будто растянувшая обветренные губы в кривой беззубой усмешке дряхлая ведьма, желающая брызгов свежей кипящей крови и плоти окоченевших тел ради продолжения канувших в безвременье дней. От заунывного воя её, лживых рыданий топких луж, звенящих голодным отчаянием, земля с хлюпаньем извергала из утробных грязных расщелин скользкие новорожденные плоды прямо в туманную дымку поднимающегося смрада, пряча их в корнях под стволами изъеденного гнилью болотного кипариса и ожидая дня, когда они, вскормленные затхлой стоячей водой, выйдут из омертвевших теней на свет божий во имя пожинания непокорных колосьев. Пасть, неутоленная, и Жертва, утоляющая. И там, где есть Пасть и Жертва, обязательно должны найтись Гончие. Ветхие покосившиеся дома, стоящие на трухлявых сваях посреди заболоченной ямы, выглядели грудой давно покинутых досок и казались заброшенными, если бы не редкий таящий свет масляных ламп, пробивающийся через треснувшее стекло. Отчужденные друг от друга, здесь, на самых окраинах, жили отшельники луизианских топей, не связанные порочными узами, сотворяющими уродливые подобия семейного очага; их презирали и оплевывали за отказ от соития с раздувшейся вширь потной кузиной или за сопротивление участию в богомерзких обрядах где-то в глуши, вдали от автомагистралей. Отсюда на их потрепанную грязную колымагу Луизиана скалилась заборами из заточенных кольев, демонстрируя ржавый кариес старой колючей проволоки с незримой, но ясно ощутимой угрозой. Она скалилась в борьбе за добычу, уродством своих ландшафтов внушая лишь одну мысль: она – бессменный корифей утопающего в собственных бессилии и мракобесии макабра, что бросает людей в приступы поглощающей, высасывающей всякие соки безысходности. На это было плевать. Здесь было достаточно знать только одно: скалятся лишь тогда, когда чувствуют пронзающий насквозь страх. ...Новый кривой поворот – и машина вновь чуть не села на днище, подлетев на ухабистой дороге и взрыхлив бортами комья сырой земли. Папа Джей, побелевшими костяшками пальцев сжимающий руль, ощутимо нервничал – сказывались недостаток сна, раздражение, слабость и то, что Джейми являлся на редкость фанатичным стариком, раз был готов броситься в ночь через лес ради эфемерной надежды на райские кущи, раскинувшиеся в этих сочащихся скверной землях греха. Впрочем, об этом решении никто с ним и не спорил. В объятой полумраком кабине трейлера, который едва разгонялся мерцающими лампочками с приборной панели, раскрылись серые глаза, горящие блеклыми отсветами. На болтовню и размышления было плевать – время иллюзий утекало сквозь пальцы, и теперь приближалось время кошмаров неутоленного голода. И именно сейчас, рядом с огромным Анакимом, плоть которого раздувалась от прорывающегося изнутри чудовища, готового разорвать Серба, будто дряхлый кожаный костюм, в замкнутой коробке трейлера находились трое собратьев с самыми разными чаяниями, но объединенные единственной истинной потребностью. — Предложения? — усмешка потустороннего голоса, в которой читались и презрение, и возмущение, и угроза, заставила всех обратить на Серба внимание – игнорировать его, находясь в радиусе десятка метров, мог только полный идиот. — Чем дальше мы едем в город, тем большим становится шанс остаться без легкой добычи. Голод скоро будет слишком силен, — он выделил каждое слово и оглянулся на сидящих сзади Кристин и Джона, который все это время упорно раздражал Баалора надоедливым шумом. — Так что нужно сойти с трейлера где-нибудь поблизости. Разумное существо согласилось бы на охоту, если её предлагает потомок Анаким. По крайней мере, согласится остановиться и высадить его. Если нет, подумал Серб, прислонив бритый затылок к спинке сиденья, то ему будет жаль наматывать их кишки на исполинскую руку, словно толстый окровавленный кабель гирлянды.

  Упираясь грязными окровавленными сапогами в проржавевшее решетчатое покрытие, служившие улицами для циклопического термитника Фенксворлда, Охрим кое-как удерживал раскаленный болтер, стараясь не спускать пластинчатый нарукавник с гашетки и кричать громче, чем разрывающая воздух оглушительная канонада стрельбы его своего орудия. Проходя через узкие задымленные переулки, сплошь покрытые сколами и сквозными отверстиями из-за прошедших здесь перестрелок, его пеший отряд оставлял за своими спинами полыхающих, раздавленных и разорванных в клочья хаоситов целыми десятками, устилая площади и помещения замысловатых металлических лабиринтов грудами трупов, источающих сломившую их слабую волю демоническую, порочную скверну. Отовсюду, из каждой щели открывавшихся перед ними кривых, затянутых пеленой битвы проходов, лезли в самоубийственных атаках уродливые, обезумевшие еретики, чтобы осквернить своей вскипевшей от раскаленных снарядов кровью прорывающихся вперед, словно неотвратимый рок от длани самого Императора, гвардейцев 92-го штирландского полка. Гвардеец Шляхто, получив несколько ранений, разъяренно посыпал поле битвы вылетающими из дула горящими болтами, своим безостановочным заградительным огнем повергая в ужас ряды хаоситов, которых, дрогнувших и более не столь уверенных в своих отвратительных богах, продвижение солдат сминало, словно бьющий колосья цеп на угодьях родного Дикополья. Ослепленный вспышками выстрелов, одурманенный кровью, он завороженно смотрел сквозь дым и налипшие ошметки плоти врага вперед, раздирая глотку оглушительным боевым кличем и чувствуя себя самой сутью войны, частью которой ему довелось стать совсем недавно. Их отряд переживал невзгоду за невзгодой, оставляя от противников лишь обескровленные, раздавленные их мощью хладные разорванные трупы, и потому сейчас его уже было не убедить ни в чем, кроме того, что, если бы каждый солдат Имперской Гвардии был бы хотя бы наполовину столь же упорен в своем старании, то вся Вселенная уже лежала бы у ног их терранского Бога, покоренная и послушная; по колено в крови, он оскаливался все больше и брел все дальше, взбираясь на гору изуродованных хаоситских ублюдков и все больше утопая среди их скользких окровавленных тел.   И, как и на всякой горе, на самой вершине из мерзких, гниющих трупов, чьи лица были искорежены в кривых ухмылках, его ждало только одно извечное проклятье всякого разодранного самомнением героя – ч у д о в и щ е.   Оно появилось внезапно, вынырнув из прохода по правую сторону вместе с облаком едкого свинцового дыма, которое сам воздух окрасило в ржавую кровь. Тварь, столь огромная, сколь и отвратная, была воплощением самой сути безумного, уродливого Хаоса, из тьмы человеческих страстей порождающего то, что повергает в ужас одним своим видом: на мясистых, изорванных кривыми металлическими прутьями ногах, будто бы сшитых этой ржавой арматурной сетью из гипертрофированных гигантских мышц, находилось несуразно огромное тело, перетянутое мускульными тканями и напрочь лишенное кожи, не считая черных следов обгоревшей плоти. Кривые, выгнутые в локтях конечности оканчивались бритвенно-острыми и тяжелыми лезвиями, от которых на полу оставались глубокие рваные пробоины, а голова... Голову Охрим разобрать не смог: она была стянута буграми мышц, будто бы спрятанная от всякого, кто захочет пустить в неё пулю. Однако скрыта была не вся голова, и, когда гвардеец это понял, по его спине пробежали мурашки давно позабытого страха, выбитые, как казалось, окончательно еще на стадии тренировок: на половину этой уродливой биомассы, которая составляла торс отродья, приходилась скрытая за слоями грубых мускулов кривая пасть, из которой, сквозь два ряда окровавленных клыков, источался губительный, едкий смрад кусков разложившегося мяса. На этих кусках, буквально застрявших между зубов хаоситского отродья, смутно угадывалась изорванная униформа кадианской линейной пехоты.   На целое мгновение, растянувшееся в голове Охрима Шляхто в мучительно долгую минуту, все, что происходило на поле боя секунду назад, потеряло всякий смысл и растворилось в абсолютной тишине, прерываемой лишь хриплым смердящим дыханием вышедшей на них твари. Гвардеец, держась за тяжелый болтер, слышал лишь громкий, нарастающий стук своего сердца, которое било по грудной клетке с силой смертоносного болтерного снаряда. Оцепенение было настолько велико, что солдату показалось, что, если сейчас он сожмет свою оледеневшую руку, то она рассыплется, будто осколки разбитого стекла; глаза застыли, сухие и неподвижные, вытаращенные на вышедшую из самых глубин Варпа огромную, опустошающую всё вокруг одним своим видом мразь. Он чувствовал, насколько она опаснее всего, что ему довелось видеть прежде, и понимал, какой жатвой она будет утолять бесконечный голод своих извращенных порочных хозяев.    А затем гвардеец почувствовал, как его легко уколола булавка на униформе, удерживающая на груди медаль с маленьким ухмыляющимся черепом на затертом пласталевом кругляше, и вспомнил, как во вспышке огня был уничтожен – им, лично, – огромный космодесантник из рядов Пожирателей Смерти, подаривший ему эту медаль. И в это же мгновение рука крепко сжала гашетку, разбивая застывшее время и направляя дуло в уродливую пасть: и весь отряд вместе с этим будто ожил, открыв огонь по вышедшему из мрака существу практически одновременно.   Все вновь затянуло дымом и грохотом, возвращая гвардейцу былую уверенность; ни узкие улицы мира-улья, ни изрытые окопами линии фронта, ни затянутые барханами до самого горизонта орочьи пустыни – ничего это не значило, когда все это затягивало ходом войны. Взрывы снарядов, белесая дымка от раскаленного дула, изрыгаемый оружием гром равнял всякий ландшафт под одну гребенку, нарекая одним именем – «смертоносный».    В захлестнувшей помещение перестрелке, где перемешались звуки разрывающихся снарядов болтера, звенящих от удара о стену гильз, ревущих выстрелов Дунгана из мельты, превращающих сам воздух в стекло своим жаром, надрывного визга колес багги, за которым сидела Розетта, и треска то и дело воспламеняющегося кислорода под воздействием способностей псайкера Максвелла, было не разобрать, какой эффект оказывает на выползшую тварь сконцентрированная мощь всего отряда мотопехоты. Охриму казалось, что напор был столь силен, что им удастся затолкать отродье обратно в коридор, из которого оно выползло, а то и прямо в Варп, вернув Кхорну уродливое детище его порока. Тварь же металась, разбрасывая искры от каждого соприкосновения своих чудовищных лап-лезвий со стенами, на которых оставались глубокие черные рубцы; в дыму Шляхто даже не мог понять, пытается ли оно сражаться с ними или же просто бьется в агонии от причиняемой боли, выкручивая конечности в разные стороны и издавая гулкий хриплый рык, утопающий в бесконечном залпе. Глаза его залил едкий пот, градинами скатившийся со красного от жары лба, и он, сбросив левую латную перчатку, наспех обтер лицо, не отпуская гашетку болтера.   И в этот момент он почувствовал себя так, будто в него врезался на полном ходу падавший с небес Космический Скиталец.   Удар бросившейся в него твари был настолько силен, что раздробил укрытие из ящиков в куски искореженного металла, а самого Охрима с жуткой силой приложило об стену, будто подброшенную пачку лхо: если бы не броня, его буквально бы размазало по стене, оставив лишь сплющенное тело и огромное пятно кровавых брызг на весь коридор в качестве напоминания о его существовании и некогда почетной службы в Имперской Гвардии на должности пушечного мяса. Шляхто охнул – и его грудь будто пронзили раскаленные мононожи, а из глотки, в удушающем кашле с рвотой, вылилась целая кружка вязкой крови, бегущим ручьем стекая по расшибленному подбородку и вмятому нагруднику. Вокруг все еще гремела перестрелка, однако гвардеец не слышал ничего, и тут же мозг прошибла мысль, что он оглох от удара, и сейчас из его ушей вытекает кровь, переполняя черепную коробку и гарантируя смерть в жуткой агонии и ужасе; Охрим, не понимая, что происходит, вытер глаза от скользкой слизи и наконец открыл их, пытаясь осознать, сколько ему еще осталось жить. Отродье нависло над ним в арке коридора, буквально порываясь разрезать на куски уродливыми острыми конечностями и запихать остатки специалиста по тяжелому вооружению себе в рот; тяжелый болтер на треноге стоял практически вплотную к чудовищу, не давая даже шанса на то, чтобы воспользоваться им. Мгновения шока прошли, и боль вновь пронзила его насквозь, теперь уже практически заставив его потерять сознание. Правая нога гудела сильнее всего, и Шляхто, кое-как отстегнув латную пластину поножей, понял, в чем дело: вместо ноги у него теперь было месиво, из которого торчал в открытом переломе конец окровавленной кости.   Он добегался. В полках с планеты Штирланд в принципе никто не мог похвастаться продолжительной службой до суровых ветеранских седин, как, пожалуй, и во всей Имперской Гвардии – ну а он был, пожалуй, в самом безумном и честолюбивом отряде, чтобы отслужить долгую, достойную службу и уйти со службы матерым гвардейцем, чтобы вернуться в станицу Дикопольску, где будет покачиваться в кресле-качалке и раскуривать трубку с лхо, запивая чашкой крепкой танны. Он выполнил свой долг – о такой смерти, пожалуй, мечтал любой из гвардейцев, кто был хоть немного верен устоям и заветам Бога-Императора: доблестно отдать жизнь во славу Империума, забрав столько трупов еретиков с собой, сколько смог. Честно умереть на выполнении задания – разве не лучшая награда для бойца? Он ведь добегался, потому что он устал, ему это надоело. Служба в Гвардии не претила ему, но и не радовала – она просто являлась обыденной частью его жизни. Он устал, ему надоело. Он уходит покурить. Навсегда.   И наконец, издав продолжительный стон, полный пожиравшей его безжалостной боли, Охрим закрыл глаза и тихо умер.   Но у него не получилось.   — ТВОЮ КЛЯТУ МАТЬ! — заорал гвардеец, вцепившись обеими руками в просто НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИ заболевшую переломанную ногу и дрожащими руками вытащив из-за пояса флягу с водой, в которой вода давно была заменена на кое-что получше. Жидкость залила почти рану – всей раной сейчас была, собственно, вся нога, – а остатки Охрим залил в себя, чтобы затем обтереть рукавом усы. — КАК ЖЕ БОЛЬНО! ПОЧЕМУ Я ДАЖЕ СДОХНУТЬ НЕ МОГУ, МРАЗЬ?!   Балда, который находился все это время рядом, остолбенел, глядя на то, как его воскресший товарищ в приступе всепоглощающего гнева поднимается на обе ноги, пока кость рвет его плоть острыми краями. Охрим же, даже не оборачиваясь и костеря отродье Хаоса, на чем свет стоит, выхватил у него крак-гранату и с силой запустил прямо в пасть твари, после чего бросил вторую следом: однако вторая граната, описав дугу, свалилась сразу позади отродья, почти вплотную к его левой ноге. Первый взрыв, который должен был разорвать тварь изнутри, лишь одним осколком прошиб мясо где-то в области груди, не принеся отродью никакого значительного урона. И теперь, когда Шляхто собирался честно принять смерть и осознавал, что сделал больше, чем мог сделать всякий гвардеец, вторая граната, разорвавшись, буквально разорвала на ошметки из мышц и сухожилий ступню отродья. Взрывная волна была такой силы, что тварь покачнулась и... завалилась прямо на Охрима, снова чуть не переломав ему все ребра.   Теперь дышать было не просто больно и тяжело – это было невозможно. Отродье начало извиваться, лишь сильнее сдавливая Охрима между ней и решетками пола: на секунду он подумал, что ржавые прутья просто не имеют права не сломаться сейчас, поэтому молился, что, мельтеша своими конечностями, этот хаоситский кусок мяса разрежет их, дав шанс хотя бы на быструю смерть.    — Стой, стрелять буду! — разорвал канонаду перестрелки чей-то надрывный крик.   Охрим поморщился и, чудом набрав воздух в грудь, что есть мочи крикнул:   — СТОЮ! Ответ был незамысловатым, неожиданным и долго ждать себя не заставил. — СТРЕЛЯЮ! — снова проорал голос, и Шляхто понял, что сейчас его могут пристрелить вместе с навалившимся на него отродьем. Напрягшись всем телом, он с огромным усилием столкнул отродье в сторону и бросился ползти к болтеру, чтобы разрядить в тварь очередь из всех оставшихся патронов.   Однако он не успел — через несколько секунд все, что осталось от хаоситского отродья гигантских размеров, напоминало пережаренное мясо, которое воняло так, будто на него кто-то помочился.   Когда в помещение вошел Инквизитор и члены Адептус Сороритас, Охриму было уже на все насрать. Вымазанный в крови огромного чудовища, с доспехом, напоминающим орочью броню, и практически раздробленной ногой, он сидел посреди коридора, облокотившись на труп кадианца, и курил палочку лхо, шумно затягиваясь и дрожа от боли. Когда одна из сестер его латала, он даже не моргнул, продолжая столь же тяжело тянуть лхо, затяжка за затяжкой. Что ж, теперь он хотя бы не умрет от потери крови, верно?   — Пойдем, — сурово произнес он, забрав болтер и предварительно оплевав труп отродья со всех сторон, с которых возможно, до тех пор, пока у него во рту не пересохло.    

Да кто ж спорит, что ЗВ является отдельным оригинальным сеттингом? Впечатление от "Дюны" есть, это уже со слов самого Лукаса – в чем нельзя его винить, книга ж просто разорвала момент развития фантастики, – но осуждением тут в его сторону и не пахнет. Я просто привел пример, как грамотно использованный исходник настолько хорошо развивается, обрастает другими задумками и вообще перерабатывается, что на выходе получается совершенно другой сеттинг. Сразу и с места, а не как Варкрафт и Ваха ФБ, откуда первый вычерпал все, что смог, а потом уже развивался за счет продолжения серии.  7-8 оригинальных идей в мировой литературе, из которой берет свое начало все прочее, просто в разных декорациях. Тут и спорить не о чем, если не считать желание фанатов все подряд называть единственным и неповторимым, в упор не замечая связей с произведениями прошлого.

Я не знаю, обозревали ли тут "Звездный Десант" Хайнлайна, но, на мой взгляд, книга является одним из самых знаковых его творений, как писателя с военным прошлым, и безусловным шедевром научного "speculative fiction" от великого литератора-фантаста. Собственно, я бы вообще рекомендовал дарить эту книгу выпускающимся школьникам в начале 9-11 классов с целью обращения внимания на суть морали и патриотизма как её продолжения в нашей нелегкой жизни. Повествует "Десант" об обычном выпускнике школы, который решает связать себя с военной службой ради получения полноценных гражданских прав – в мире, где люди делятся на граждан, которые отслужили в армии положенный срок и теперь имеют полноценные избирательные права, и гражданских, которые имеют все привилегии обычных граждан за исключением возможности избирать и быть избранным, – чтобы впоследствии (это одно из основных оправданий героя, который поначалу не вполне понимает, зачем идет служить) использовать эти права и пробиться в политику. На самом же деле, книга описывает становление обычного человека личностью, воспитанной в строгой и серьезной системе, где ему прививают понятия долга перед человечеством, ответственности, порядка и порядочности, благородства, важности постоянного самообучения и стремления к совершенствованию, за чем безумно интересно наблюдать. Книга поднимает вопросы истории и философии морали с теми прогнозами, которые давал Хайнлайн, вроде коллапса повальной демократической системы, где права человека значат больше его обязанностей, и давления психологов в вопросах толерантности, который мы наблюдаем сейчас: для Хайнлайна в книге отвергается отдельная личность и самоудовлетворение её потребностей, а вершиной морального облика для него является человек, готовый работать или служить ради большего количества людей, обеспечивая тем самым работу шестеренки в машине всего человечества. Контрактная армия, в которую попадает герой, поначалу всячески борется с желанием героя попасть в неё, таким образом проверяя его на прочность – как я уже сказал, отслужившие получают полноценные гражданские права, и безответственные, малодушные или неспособные совершить волевое усилие над собой люди не могут пробиться в государственный аппарат. Сила – основной инструмент морального воспитания по мнению автора "Звездного Десанта", отвращение к которой разлагает национальную сущность людей и, тем самым, подрывает основы всякой государственной системы, что приводит к ужасным результатам. Ну и, в довесок, книга является действительно фантастичной, с крайне острым и прозорливым взглядом в будущее и действительно пророческими изобретениями. Порадует вкус любого человека, которому нравится чтиво подобного рода.

Дюна Герберта выпущена в середине 60-х (щас вот посмотрел, в 1965 году). Первый фильм в ЗВ уже через 12 лет.

Татуин как планета-пустыня с огромными червями – аналог Арракиса. История Люка и Леи, разлученных детей могущественного отца, один из которых является "избранником" – история рода Атрейдесов. Как, в принципе, и вся идея того, что фильм "Звездные войны" – это большая семейная история с фоном в виде космооперы, также заимствование из Дюны. Я мог бы так расписывать до бесконечности, но вполне неплохо отразит все это эта картинка:

Обожаю людей, которые засыпались на трех вопросах подряд (ультранасилие в космосе, Ваха ФБ и Варкрафт и позиция по "Сильмариллиону"), чтобы затем уцепиться за одно слово и развернуть его, как доказательство в диванной экспертизе, лол. История Средиземья пишется не прямым автором, создавшим вселенную. Поэтому это ересь. Так что "Да, конечно" – это единственный ответ, который ты должна была озвучить. Если ты не читала, то мне не о чем тут распинаться.

Вообще-то Сильмариллион в любом случае был написан Толкином, "История Средиземья" – ересь, а ЗВ во многом киновоплощение идей "Дюны" с доработкой деталей, которые сделали их совершенно другим миром. Льешь из пустого в порожнее, Кайра.

Это даже не смешно слышать, если учесть, что оба произведения написаны одним человеком.

Всем известно, что первоначальный прообраз для ЗВ Лукас взял из "Дюны" Френка Герберта, где тоже были разлученные ГГ и его сестра, которые впоследствии объединяются, постижение Силы, которую можно использовать во имя блага или зла, и меланжевая наркомания, также используемая по-разному, Татуин, слизанный с Арракиса как прообраза, и еще куча сходств. Однако кропотливая работа Лукаса над образом вселенной, новыми основными идеями сеттинга и т.д. привела к тому, что это совершенно два разных сеттинга. И допиливать ЗВ, чтобы он вылился в особый, непохожий на Дюну, не пришлось. В отличие от истории Варкрафта и Вахи ФБ.

Любой космический боевик как-то слишком натянутое определение для ультранасилия. Да и нормальных боевиков в космосе я уж не припомню киношных. И все равно до ультранасилия не дотягивает. Даже ваха, кмк, не дотягивает именно до термина "ультранасилие". Тираниды, зерги, инопланетяне из Игры Эндера с коллективным разумом тогда уж заимствовали из "Звездного Десанта" Хайнлайна, где были жуки-коммунисты с планеты Клендату. Норм идея - сравнить размножение и культурный стиль. Орки из Вахи тоже вполне себе тянут на культуры кочевых народов.

Во-первых, покажи, где я открыто чем-то возмущаюсь, и во-вторых, объясни, что значит твоя фраза про лексику.

А какой еще космосеттинг, кроме Вахи, можно считать примером демонстрации ультранасилия?

«Спасибо, студенты, сдавайте двойные листочки на проверку, следующая лекция через месяц.» (с) профессор логической социальной адаптации в виртуальной среде Эйрин Драйго Кайровна обучает группу учащихся думать на примере Юбилейной игры

Имя: Серб Концепция: Солдат Удачи, Badass Семейство: Анаким Голод: Разорение Легенда: Роковой [Великан Балор, что, согласно пророчеству, был повержен, изрублен и ослеплен собственным внуком Лугом, потомком Дану, впал в безумную ярость: побежденный гигант требует сбора кровавой жатвы, что роковой плетью судьбы неумолимо нависала бы над блеющим стадом и держала его в страхе] Один пункт воли: восстановите его, если свидетели ваших деяний, оставленные вами в живых, оказались не просто поражены, а повержены в панический ужас; Вся воля: восстановите, если вас или кого-то из группы в вашем присутствии обвиняют в том, что вы – предвестники зла. Жизнь: Мясник [Отлично. Ты выслушал его. А теперь переломай ему ребра] Один пункт воли: восстановите его, если ситуацию, которую можно было разрешить мирно, вы предпочли развязать с помощью насилия; Вся воля: восстановите, если персонаж в процессе получения побоев пытается откупиться от вас ценными сведениями или предметами. Стремления: подмять под себя местную банду или культ религиозных фанатиков; ПУСТО; встретить тварь сильнее самого себя – и прикончить её. Атрибуты: Сила **** Внушительность *** Интеллект ** Ловкость * Манипулирование * Сообразительность ** Выносливость *** Самообладание ** Решительность *** Навыки: Холодное оружие***** (ДЖЖЖ) Крафт ***** (Механик) Знание улиц ** Атлетика *** Оккультизм * Запугивание *** (Пытки) Борьба * Наука ** Выживание ** Other Достоинства: Воля: 5 (-1) Сытость: 3 Защита: 4 Размер: 7 Здоровье: 10 Скорость: 10 Инициатива: 3 Lair (*) The Horror Story

^ | ОН ЧТО-ТО ПОДОЗРЕВАЕТ

Мы не хотели признавать, но... *шепотом* ГИЕНЫ ЭТО ПРОЕКТ ЛИСЯТ!!! ЭТО LOG - LISYATA OCCUPATION GOVERNMENT

Я тоже думал, что ты мститель, когда завалили сразу двух якудз. Горва в темноте актива вообще не подозревал - я думал, что только мирным бывает неинтересно играть (типа не получил роль, хотя я, напротив, обожаю роль мирного), но уж никак не активом.  И думал, что шериф второй - Аскелад xD    А еще мне понравилось, как все такие "ОУУ, ОУУ, НЕТ, НОМАД ВСКРЫЛСЯ ЗА РОЛЬ, КОТОРОЙ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ!!!" – а ведь это вскрытие, вполне возможно, могло спасти нас от убийства актива, если бы Кайра в меня выстрелила :3

Потому что Эли так сказала. Не ожидал?! Фить ХА!