World of Darkness: Блюз полуночного города

[Leo-ranger]

- Это. Вам. Чтобы. Не. Лезли. В. Наш. Город, - жестко, жестоко, разделяя каждое слово ударом биты, говорю я, срываясь на хриплые крики. Эти двое - не люди, они хуже людей. Они, как и мы, бунтуют против общества, только с безумной и извращенской идеологией, эти мрази не заслуживали жизни. С ними нужно покончить, чего бы это ни стоило.
С реаом вновь заношу юиту над головой и опускаю её на голову шатающегося от контузии, но все равно уворачивающегося от ударов Гитлера. С ним нужно было покончить. Эта станция должна быть обагрена его кровью и кровью его брата.

[Шепобелк]

Никос, кажется, везде. Вот только он был рядом с Адольфом, а вот уже появился перед нациком, которого облюбовала в качестве мишени Джессика, на мгновение ставший реальным нож почти по рукоять погружается в грудь воинствующего отморозка, с такой силой Никос наносит удар, подкрепляя призрачные мышцы вполне реальной яростью, которая, как ни странно, придает сил раз за разом резать Завесу и возвращаться к боли, которой пропитан мир живых.

[Laion]

Нацисты оказались упертыми, и  после первых полученных люлей не развернулись и не сбежали, к большому сожалению Агнес.  Глядя, как бесстрашно дерутся Джесика, Никос и Джек, Агнес почувствовала прилив воодушевления и, коротко взглянув на зажатый в руке пистолет,  быстро сунула его стоящей рядом Джессике за пояс - она поняла, что обращаться с оружием так и не научилась.  Избавившись от оружия, Агнес рванулась в сторону нациста, которого уже подстрелил коп. Если она хотя бы повалит его на пол, чтобы он не набросился ни на кого, это будет уже хорошо. 

Бритый наци, однако, смотрел на нее с ухмылкой. Неужели эта хлипкая девчонка надеется справиться с ним? 

[Тaб]

Сгусток раскалённого свинца вылетает из горячего дула. Это похоже на гром, вот только на небе нет ни облачка. Есть только серый кафель и холодный свет, слепящий глаза. Искусственный мир победивших корпораций не в силах растопить сердца подлинных мечтателей. Голову неонациста запрокидывает назад, будто в него только что врезался товарный поезд. С окровавленных губ слетает неразборчивое оскорбление, и он едва не падает на рельсы, с трудом продолжая цепляться за ускользающие крупицы жажды жить.
— Untermensch… — срывается с потрескавшихся губ Гитлера слово, полное презрения. Его голубые глаза похожи на два прожектора посреди бесконечный тьмы подземных тоннелей. Однако, и они гаснут, когда холодная сталь обрушивается на череп с глухим звуком, который разлетается вокруг подобно эхо, но гаснет среди обречённых воплей, полных ярости криков и чьих-то последних вздохов. В темноте так трудно найти границы между «мы» и «они», но Джек остервенело чертит её собственной кровью, и кровью тех, кто осмелился выступить против его города и его друзей.
Его руки трясутся, из последних сил сжимая потёртый люгер. Ноги заплетаются, точно у пьяницы у дверей кабака, что работает от заката до рассвета. Окровавленный губы безмолвно шепчут одно и то же слово, а пустые глаза смотрят на Джессику, отчего по её спине едва не ползут мурашки. Неонацист медленно поднимает пистолет, «Скажи пока, грязная сука», вырывается последний хрип из его груди, и Джессика уже готова отправить его в ад, но… В ту же секунду перед лицом неонациста является Никос, и, с чавканьем вонзает ему в грудь свой армейский нож. Вернее, воспоминание о нём. Весь этот мир соткан из воспоминаний. Быть может, он сам — лишь отголосок подлинного Никоса, что сложил голову в своём последнем крестовом походе. Глаза неонациста округляются, он видит призрака своими глазами, перед тем, как издать стон, полный ужаса, и рухнуть во тьму.
Бритоголовый в открытую смеётся на Агнес, перехватив её запястья, вывернув их, и швырнув её на холодный кафель станции «Новый Авалон». — Иди учи уроки, — бросает он вальяжным тоном, отряхивая ладони, и даже не глядя ей в лицо. Сердце Агнес начинает заполнять нестерпимая ярость…
— Посмотрим, как ты теперь запоёшь, — цедит сквозь зубы офицер Брюс Штайбнерг,  стоя напротив неонациста, и давя на спусковой крючок. Пуля летит мимо, и, со звоном рикошетит от блестящего вагона корпоративного поезда.
— Вас вообще стрелять не учат, да? — всё тем же вальяжным тоном говорит неонацист, натянув на лицо кривую лыбу. Одним ловким движением он вскидывает старый добрый люгер парабеллум, и нажимает на спусковой крючок. Пуля со свистом летит в сторону Братьев Фюреров, и, в ту же секунду, Джек чувствует, как его глаза пронзает тысяча игл. Пуля, пролетевшая в сантиметре от его лица врезалась в холодную стену «Нового Авалона». А Джеку не оставалось ничего кроме как схватиться за лицо и стиснуть зубы, чтобы не заорать благим матом…

[Beaver]

— Чёрт, Джек! — невольно срывается у меня с губ, когда я вижу, как панк хватается за лицо.

«Вы заплатите за это», — с холодной яростью думаю я и направляю пистолет на Адольфа.

Безумно хочу отправить этого ублюдка в ад и надеюсь, что у меня получится. Чтобы прицелиться ему в голову, мне требуется всего пара мгновений, ещё одно — чтобы выстрелить. Пуля вылетает из дула, и я наблюдаю за ней, будто в замедленной съёмке.

[Шепобелк]

Ярость твердит взять нож и срезать эту самодовольную ухмылку с лица нациста, но Никос усилием воли снова вбивает себя в рамки задания. Сейчас опасен не он, а его предводители, рядом с которыми согнулся от боли Джек. Никос появляется перед Гитлером, его нож начисто смахивает с черепа мужчины татуировку со свастикой, оставляя широкую и болезненную рану. Неважно, соткан нож Никоса из обретших на краткое время реальную форму воспоминаний или реален на самом деле, пока Никос вне завесы, он по прежнему убийственно эффективен.

- Сегодня ты умрешь, но не той смертью, на которую надеешься, - голос Никоса холоден и безэмоционален, но не потому что он пришел с Той стороны, а потому что все эмоции убивает холод запредельной ненависти к тому, кто с гордостью носит сочащуюся кровью непричастных фамилию безумного фанатика и апологета "расовой чистоты".

[Laion]

Мерзкая ухмылка наци выводит Агнес из себя. А его выстрел, которым он ранил Джека, вгоняет ее в состояние неконтролируемой паники, усугубляемой страхом закрытых пространств. Опасаясь, что наци сейчас развернется и выстрелит уже в нее, а затем все здесь взорвет к демонам, Агнес бросается на него, пытаясь ударить рукояткой пистолета.  Холодно рассуждать о том, что нужно бы выбрать болевую точку или применить более рационально оружие, она уже не в состоянии, и даже предупреждающий жест Никоса, который, нанеся удар предводителю наци, оглянулся, чтобы посмотреть на нее, уже не останавливает ее.  Но, очевидно, именно страх и придал ей сил. 

[Тaб]

Пуля громыхает, пронзая его лоб, и очередной нечеловеческий рёв вырывается из груди Адольфа. Он делает тяжёлый шаг, и загребает рукой, пытаясь достать Джессику, сквозь кровавую пелену, застилающую взор, но у него ничего не выходит. Правосудие Старого города торжествует, но Джессика знает, что это ещё не конец. Словно в подтверждение её мыслей, огромный нацист хрипло смеётся сквозь звериный оскал.
Сдавленный стон вырывается из груди Гитлера, что схватился за содранную плоть. Однако, в считанные секунды, он становится истерическим хохотом, что, подобно эхо, катится по станции «Новый Авалон». — Тебе придётся отправить меня в Ад! — отвечает он незримому мстителю сквозь заливистый хохот. — Ибо эти символы выжжены не на коже, а на моей душе!
— Это было больно, — сквозь неизменную улыбку отвечает бритоголоый Агнес, пробуя на вкус кровь из разбитой губы. — К сожалению, для тебя это не значит ничего хорошего, — улыбка не сходит с его лица, и Агнес своими глазами видит, как бритоголовый вскидывает свою люгер парабеллум. — Скажи «бай-бай» этому бренному миру.
Вновь грохот катится по серой корпоративной станции, точно молния пронзила небеса ярким зигзагом. Бритоголовый удивлённо вздыхает и косится на свой бок, прошитый метким выстрелом офицера Брюса Штайнберга. — Вот ч..., — не успев закончить, он падает в пыль, лишённый последних капель воли.

[Beaver]

Вижу, что Адольф и Гитлер стараются защищаться, и понимаю, что они слишком хороши в этом, чтобы я могла попасть в кого-то из них. Чертыхнувшись про себя, навожу пистолет на нациста и целюсь, в любой момент готовясь уклоняться от атак.

[Тaб]

Окровавленный Адольф бьёт себя кулаком по груди, точно варвар из древних легенд. Нечеловеческий рык вырывается из его горла, разносясь по тоннелям метро. Он срывается с места и несётся на Джека, который до сих пор пытается совладать с кошмарной болью в обожжённых глазах, что мешает ему отдаться первобытной ярости. Ярость древних времён переполняет самого Адольфа, он похож на первобытного охотника, каждая битва которого грозит стать последней. Он разводит в сторону огромные ручищи, намереваясь сомкнуть их на туше Джека, чтобы услышать сдавленный стон и сладкий хруст хрупких костей. Однако, неведомое чутье помогает панку ускользнуть из смертельной хватки нациста…
— Сдохни! Сдохни! Сдохни! — остервенело кричит Гитлер, его голубые глаза раскраснелись, точно у последнего безумца, что сбежал из довлеющих стен старого бедлама. Он срывает два ножа выполненных форме свастики со своего кожаного пояса, украшенного тем же символом. Оба ножа блестят в стерильном свете люминесцентных ламп, превращаясь из смертельно опасного оружия в бессмертный символ, что продолжает шествовать сквозь века, притягивая к себе людей. И, мечтая преобразиться, эти люди теряют последние крохи того, что делало их людьми. Они сами становятся ожившими символами, вынужденными повторять судьбу тех, кто первыми поднял эти древние стяги. Ножи свистят, он взмахивает ими, снова и снова, мечтая превратить плоть Джека в кровавое месиво. Но снова животное чутьё панка помогает ему ускользнуть от смертельной опасности…
Затаившийся офицер Брюс Штайнберг обливается потом, выгадывая момент, чтобы сделать точный выстрел. Ему нужна идеальная возможность, чтобы поставить жирную точку, на этом деле окрашенном в кроваво-красный цвет. Однако нечто, что таится глубоко внутри настойчиво шепчет ему, что секунда промедления может обернуться позорным концом для тех, кто вверил ему свою жизнь. Сорвавшись с места, офицер выкрикивает боевой клич, до боли похожий на животный рёв. Из его пистолета вырывается сгусток раскалённого свинца, похожий на вспышку молнии посреди кромешной тьмы, прошивая колено Гитлера насквозь. Он лишь ещё сильнее стискивает зубы в ответ на нестерпимую боль. С губ, растянутых в болезненном оскале срывается безумный смешок…

[Beaver]

— Это ты сдохнешь, ублюдок! — произношу я и с силой давлю на спусковой крючок, надеясь, что вылетевшая из дула моего пистолета пуля размажет голову Гитлера.

Я не убийца и не нахожу ничего ни красивого, ни хорошего в местах преступлений, но на мозги этого выродка, размазанные по здешним стенам, я бы с удовольствием полюбовалась.

[Leo-ranger]

Перед взглядом все ещё плывет, но меня это не останавливает. Ублюдки сражались яростно, или думали, что сражаются, но я был готов показать им настоящую ярость, когда сердце бьется в груди, а гнев сам направляет твою руку. Встаю в полный рост, будто становясь больше в размерах.

Шаг, два, три.

Удар, два, три.

Крик, два, три.

Бита встречается с лицом ублюдка раз за разом, я не оставляю в себе ни следа рассудка или жалости, снова, как в особняке, полностью отдаваясь своей дикой натуре. Эти ублюдки посмели посягнуть на мой город, на меня самого и на тех, кто сражался бок о бок со мной. Им нет прощения и нет легкого избавления. Они умрут. Жестокой, мучительной, заслуженной смертью.

Хруст, два, три.

Перелом, два, три.

Я заношу биту для очередного удара и со всей своей силой опускаю её на омерзительное лицо нациста с такой ненавистью, до которой далеко любому панку.

[Тaб]

«Б-о-о-о-ммм»
Последние выстрелы звучат, как громыхание небес — предвестник ливня, что очистит полуночный город от грязи, заполняющей его улицы. Всполохи походят на огненные вспышки посреди свинцовых туч, нависших над головами людей, что разгоняет кромешную тьму, пусть и всего на мгновение. Капли ярко-алой крови, что стекают из зияющих ран, окропляя истёртый кафель, походят на крохи ливня, мерно стучащие по крышам огромных небоскрёбов, что отчаянно тянутся к небесам. Последние вскрики, преисполненные нестерпимой боли, больше ранят сердец, это лишь ещё один шум полуночного города, который перестаёшь замечать. Пустые очи, воздетые к небесам, не вызывают ничего кроме немого презрения, последним, что они увидят будет стерильный свет люминесцентных ламп. Искорёженные тела, устилающие холодный кафель, полные разорванных ран, уродливых синяков, и изломанных костей — лишь ещё одни декорации в этом причудливом спектакле под названием "жизнь".
«Б-о-о-о-ммм»
Блестящий табельный пистолет выскальзывает из липких пальцев офицера Брюса Штайнберга. Трудно сказать почему, быть может это неверие в то, что они смогли выйти победителями из этой жестокой схватки, где на кону стояли судьбы тысячи людей. Быть может, это паскудное осознание того, что именно они украсили этот зал окровавленными трупами; и пусть они сами сошли на эту тёмную тропу, но всё равно оставались людьми. Быть может, это кровь и пот, налипшие на пальцы, заставили его выскользнуть, и, с глухим звуком свалиться на пол. Какое это имеет значение? Он судорожно спускается на рельсы, едва не подвернув ногу после неудачного прыжка вниз. Смотрит на квадратный экран, испещрённый ярко-алыми цифрами. Хватается за рацию, и орёт в неё во всё горло, требуя подкрепления, сапёров и служебных собак….
«Б-о-о-о-ммм»
Они застывают на месте, точно ноги вросли в землю, а сердце замерло в предвкушении чего-то непостижимого. Те, кто остался в живых, вопреки козням целого города, и тот, кто соскользнул во тьму, что приняла его в свои холодные и липкие объятия. Они ловят взгляды друг друга, мысли остаются мыслями, а невысказанные слова застывают на бледных губах. Всё повторяется, снова и снова, лишь набирая обороты на пути к вожделенному концу. Словно спираль, устремлённая к центру, а они взирают на последний виток. Лишь Богу известно, что таится там. Но Бог давно оставил этот бренный мир.
«Б-о-о-о-ммм»
Её голос похож на слёзную песнь по павшему солдату, что так и не вернулся домой. Её прикосновение — как нежный бархат, от которого мурашки ползут по спине. Её взгляд — это всё, что ждёт каждого, как бы он ни мечтал скрыться от смертельных объятий. — Это не конец, Никос, — едва уловимая улыбка, застывшая на выкрашенных в чёрный губах. — Но когда всё закончится — найди меня. Тебе не выжить в этом мире, если продолжишь нарушать Диктум Мортум. А пока прощай… — и она исчезает, точно наваждение, что растаяло, стоило первым солнечным лучам проникнуть сквозь пыльное окно. Точно мечта, которая рассыпалась в прах, столкнувшись с жестокой реальностью, что никогда не прощает ошибок. Точно нить Ариадны, выскользнувшая из рук Тесея, оставив его одного посреди тёмного лабиринта, в самом сердце которого прятался зверь. Она исчезает, оставив ему лишь последний поцелуй. Он застывает на щеке лёгкими покалываниями, а затем расцветает подобно рассветной розе. Поцелуй со вкусом клубники.
«Б-о-о-о-ммм»
Звучит колокол, созывающий на всенощное бдение, и эхо разносит его по округе. Однако, слышат его лишь они, те, кто прошёл путь, которому не было равных. Те, кто видел пламя и ночь, но сумел найти тропу, что вела между ними. Те, кто познал великие соблазны, но не отрёкся от самого себя. Сгущается тьма, прохладный ветерок гасит последние свечи, остаются лишь далёкие отзвуки, звучащие сквозь сон. Они видят тени, что стоят подле алтаря, их лица — это ничто, есть лишь глаза, горящие, точно крохотное пламя свечи. Тени мертвы, на протяжении сотен лет одна сменяла другую, но теперь они могут лишь взирать на них, не в силах вмешаться. Однако, посреди алтаря есть тот, кто ещё жив. Он склонил голову, пряча лицо, но они знают, кто он такой. Он медленно поднимает ладонь, призывая к молчанию, и тени сдувает порывом ветра. Теперь есть лишь он и они.
«Обзорная площадка в конце города. Сейчас. Только вы и я, больше никого».
«Б-о-о-о-ммм»
Морок отступает, и лишь взгляды друг друга дают понять, что это была не шутка. Издалека слышится голос Брюса Штайнберга, он хлопает их по плечам, и говорит, что скоро подъедет полиция. Привкус горечи, пеплом, застывает на языках.

[Laion]

Неужели все закончилось?  Наци, как брошенные сломанные куклы, лежат в лужах крови, а рядом тикает взрывной механизм. Но коп (оказывается, его зовут Брюс) говорит, что сейчас подъедет полиция и все будет в порядке. Нет. В порядке уже не будет. За эти сутки, которые прошли со времени смерти Кэтрин, Агнес повзрослела лет на пятнадцать. Да. Сейчас она, кажется, взрослее собственного брата, который вырастил ее. Она может рассказать, как нужно ударить, чтобы сделать очень больно.  Она может рассказать, как выглядят мертвые враги. Она может рассказать как страшно, когда умирают друзья.  Агнес нашла взглядом Никоса и тихо подошла к нему как раз в тот момент, когда он, тот, за кем они охотились все это время, назначил им место встречи. Она чувствует себя опустошенной и уставшей до смерти. 

-  Мы ведь справимся? - спрашивает она, боясь услышать ответ. 

[Leo-ranger]

Слова душегуба звенели в ушах и я, пошатнувшись, падаю на одно колено. На мне не было столь сильных ран - даже тот выстрел, что меня на время ослепил был не столь серьезен. К земле меня придавила та ответственность, что навалилась на плечи в ту секунду, когда удар биты окончил жизнь Эндрю Салливана. Ответственность за банду панков и за то будущее, к которому я их поведу

Но нет, не эта ответственность все же надломила, а та, что я делил ещё с тремя своими соратниками. Это была наша ноша, наш долг перед всем Миднайт-сити, и груз этот был не из легких. Вес всего города будто давил мне на спину последние сутки. 

Но я встаю, отряхиваюсь, краем майки оттираю биту от крови. Сегодня с полуночным душегубом будет покончено раз и навсегда. Эта ночь будет именно той, когда миднайтские хищники начнут новый путь. Не как группа панков - но как группа борцов за свободу, защитников этого города. Первым шагом будет смерть полуночного душегуба, потом - выведение того яда, которым он отравил этот город и единственный антидот от которого - уничтожение тех, что будут ждать каждой возможности подгадить всему городу сидя на гранитных холмах.

Сегодня - последний день Максвелла и новый день в жизни Миднайтских хищников. Новый день, в который их поведет не Волк, а тот, кто победил Волка, нашел новую тропу к свободе. Теперь во главе Освободительного Движения стоял...

- Волкодав, - хрипло говорю в пустоту и весело скалюсь окружающим. - Звучит неплохо, а?

[Beaver]

Насколько же всё-таки странно… Джек как бушующее пламя, готовое испепелить всё на своём пути; Агнес — словно воздух, который необходим всем нам и незаменим; Никос — будто надёжная земля под ногами или даже скала; я сама точно вода, то спокойная, то бушующая. Все мы такие разные и встретились недавно и почти случайно. До вчерашнего дня нас практически ничего не связывало, но теперь мы не только работаем вместе, но и готовы, не щадя себя и рискуя жизнью, защищать друг друга. Никос вообще шагнул в объятия смерти за общее дело, чтобы предотвратить невинные жертвы.

Я делаю глубокий вдох. Нашла, конечно, время и место для пространных размышлений. Стараюсь не думать о привкусе горечи, который я чувствую.

— Справимся, разумеется, рыжик! — Я ободряюще хлопаю Агнес по плечу, не замечая, как называю её так вслух впервые, и перевожу взгляд на панка. — Как ты, Джек? — с беспокойством спрашиваю я, но, судя по тому, что он уже выбирает себе кличку, он в порядке. — Неплохо, как по мне, — усмехаюсь я. Обращаюсь к офицеру: — Брюс, у нас наметилось ещё одно дельце. Проследишь за тем, чтобы тут всё прошло гладко?

[Шепобелк]

Она прекрасна и Никос ловит себя на мысли, является ли она всем в столь красивом образе. Черные провалы на месте глаз должны пугать, но ему не страшно, бледная кожа выгодно подчеркивает тьму, превращая ее в нечто правильное, вселяя уверенность, что так и должно быть. След черной помады словно встраивается в изгибы деформирующей маскировки на лице, дополняя их до нового значения, придавая новый смысл.

- Я приду, - голос Никоса тверд и полон уверенности. И чего-то нового, коснувшегося отжившее свое сердца.

 

Здесь и сейчас они победили. Взрыва не будет. Пламя не возгорится. Вернее, вспыхнуло иное пламя, накрепко сплавившее между собой судьбы четырех людей. До самого конца, каким бы он ни был. И Никос знает, что самое страшное еще впереди, ждет их на смотровой площадке. Все, что имеет свое начало, имеет и свой конец. Символично, но, пожалуй, именно призраки и могут полностью оценить иронию любого символа.

Никос улыбается Агнесс, отмечая, как она повзрослела за столь короткий срок. Метаморфоза почти завершена, гадкий утенок вот-вот расправит крылья, белизну которых алая кровь лишь оттенит.

- Мы справимся. Безусловно, - голос Никоса не дрожит, он действительно уверен, что они сумеют пройти через последнее испытание, что судьба, неведомо зачем, решила им подкинуть. Похвала это или проклятие? Каждый сам решает это для себя. Никос не побоялся отдать жизнь за то, во что верил, за тех, в кого верит. Нет смысла бояться теперь.

[Тaб]

Максвелл Каннингем

Миднайт-сити, здесь всё началось, здесь и кончится. Тень бледного солнца довлеет над городом, возвышаясь посреди свинцового небосвода. Прохладный осенний ветер стихает, остаётся лишь едва уловимый шёпот у самого уха. Его въедливый тон проникает внутрь, не ведая жалости. Мечта, горящий взор, принесённые обеты. Смысл жизни, разбитый вдребезги теми, кто даже не знал, почему; остуженный пыл, ставший пеплом, развеянным по ветру, возмездие, что страшнее любых предсмертных агоний. Холодный порыв сметает шёпот прочь, туда, где стихают последние звуки, а солнце не имело власти от зари времён. Он подносит зажигалку к промокшей папиросной бумаге, заполненной отсыревшим табаком. Пламя не загорается, пока он не стирает палец в кровь, но оно не загорается и тогда. Безмолвный стон, полный отчаяния срывается с дрожащих губ. Он смыкает их, пытаясь удержать боль внутри, но она, трупными пятнами, проступает на бледном лице.
Свинцовые тучи нависли над городом, подобно вечному проклятью. Все его секреты как на ладони, но от них больше нету прока. Небеса издают тихие всхлипы, взирая на людской род, обрекший на верную гибель себя самого. Стихают последние мысли, есть лишь он и мерный стук капель по крыше машины, отливающей серебром. Пиджак давно промок до нити, остановились часы, предвещая скорую гибель, исчезла во тьме не зажжённая сигарета. Он хотел бы оторвать взгляд от города, сокрытого за стеной дождя, но больше не в силах. Их силуэты теряются где-то вдали, становясь неразличимыми точками на городской карте. Но он знает, вершители его судьбы, близки, как никогда; он выбрал свой путь, и пройдёт его до конца, каким бы он ни был. Промокший пиджак, со следами запёкшейся крови, остаётся висеть на сутулых плечах. Машина стоит рядом, но он не намерен бежать. Звучат нотки печального блюза. Миднайт-сити, здесь всё началось, здесь и кончится.
 

Все

Последний честный коп прощается с ними, обещая, что скоро он всё уладит, город не взлетит на воздух, а все пережившие бойню понесут справедливое наказание. Трудно верить обещаниям, данным в полуночном городе, он они верят, сами не зная, отчего.
Тоннели встречают их неизменной тьмой, затхлый воздух заполняет лёгкие, а электрические разряды взращивают тревогу в честных сердцах. Поезд кажется отдушиной, новые лица — лишь ещё одними мазками на картине полуночного города, слова — пустыми звуками, лишёнными крупиц смысла. Они сидят в тишине до конца пути, лишь вслушиваюсь в мерный грохот мчащегося вагона.
Свинцовые тучи нависли над головами, точно дамоклов меч, ледяные капли щекочут кожу, воздух, наполненный свежестью, походит на величайший подарок судьбы. Панки молчаливо кивают Волкодаву, словно чувствуя, что этот путь он должен пройти без них. Бойцы в зеркальных забралах, отливающих синевой, скрываются в тумане, молчаливо отдав им честь.
Туман расступается на глазах, словно открывая им последнюю дорогу.
Измученные тела преисполняются силой, её хватит, чтобы поставить жирную точку в этой истории, окрашенной в кроваво-красный и чёрный, как ночь.
Спираль судьбы совершает последний виток, и они чувствуют это своими сердцами.

Музыка

 

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЫ

[Тaб]

Глава четвёртая: Предчувствие грядущего конца

Автомобиль проносится мимо, едва не окатив их водой из грязной лужи. Капли без устали барабанят по его жёлтой металлической крыше. Крыше цвета солнца, что отчаянно пытается пробиться сквозь тучи, висящие над их головами. Они не видели солнца много лет, лишь его отблески касались полуночного города, даря крупицы тепла. Заводской смог, взращённый людьми стал завесой, навсегда отрезавшей их от подлинного дня. Полдень становится неотличим от позднего вечера, стираются границы времени, и неизменным остаётся лишь серый цвет, окрасивший полотно города. Всё меняется, когда восходит луна, что одаривает всех и каждого своим серебром. Серость уступает место буйству красок, что заливает город. И главным цветом в этой палитре становится кроваво-красный. Цвет крови, что проливается в отчаянных попытках подарить серой жизни хоть каплю смысла. Наполнить её подлинными чувствами, а не их отблесками, что застыли во времени, меняя лишь облик, но не подлинную суть. Это цена, что с радостью платят и те, кто проливает кровь, и те, чья кровь стекает с их лезвий.
С протяжным скрипом открывается потёртая дверца, ведущая в мягкий салон. Они садятся как можно ближе друг к другу, точно боясь, что скоро настанет последний час этого долгого дня. Всё закончится, как предрассветный сон с первым звоном будильника. Они улыбнутся друг другу на прощание, молчаливо кивнут, оставив невысказанными слова, полные трепета. Повернутся спинами, и каждый пойдёт своей дорогой, навстречу судьбе, что предназначена ему одному. Слёзы застынут в глазах, но никто не подаст виду, и не обернётся, боясь дрогнуть и отказаться от своей судьбы. Они будут идти, пока не устанут ноги, а в горле не начнёт першить от нарастающей жажды и голода. Лишь тогда они повернутся, и с грустной улыбкой поймут, что остались одни, и теперь перед ними открылись все дороги. Они исчезнут в ночи, но будут помнить друг о друге до конца своих дней. А блюз продолжит играть до тех пор, пока на небе светит луна.
Машина едет по улицам города, окрашенного в серый цвет. Он снова засыпает, как и положено городу, что коронует луна. Пустеют улицы, стихают последние звуки, лишь одинокие дети дня бредут навстречу делам, лишённым смысла. Как жизнь. Как смерть. Как и всё вокруг. Полуночный душегуб не был слепцом, готовым пойти на всё ради исполнения мечты, что он лелеял долгие годы. Он не был глупцом, что продал свою душу тем, кто находится за гранью понимания простых людей, лишь бы исполнить сокровенное желание. Он был одним из тех, кто умел находит прекрасное даже там, где другие видели только тлен. Он видел красоту даже в смерти, и дарил своим жертвам конец, достойный королевы. Это та грань, которую могли разглядеть лишь единицы. Остальные избегали полутонов, привычно деля мир на чёрное и белое. На ночь и пламя. На кроваво-красный и чёрный, как ночь. Как и многие в этом городе, что расцветает под луной, подобно прекраснейшей из роз, он избрал оба этих цвета. Он, до последнего, пытался пройти по крохотной тропе посреди них. Но сорвался вниз, не в силах унести крест, что взвалил на свои хрупкие плечи…
Они просят остановить у подножия долгой дороги, что ведёт наверх. К смотровой площадке, куда их пригласил тот, кого они так мечтали остановить. Трудно понять, что ведёт его в этот день. Возможно лишь горькое осознание того, что все надежды рухнули, подобно карточному домику. Быть может последний отчаянный порыв покончить с ними, раз и навсегда, а затем выйти в ночь. А может просто желание взглянуть в глаза тем, кто пожертвовал стольким, чтобы взглянуть в его. Нельзя сказать, почему они приняли его слова и согласились. Быть может, это мрачная готовность пойти на всё, лишь бы положить конец пролитой крови, платьям, застывшим взглядам. Возможно, это влечение к подлинной смерти, и желание поставить точку в собственных историях, написанных кровью. А может они просто желают взглянуть на его лицо, и осознать, сколь же зыбки границы между «мы» и «он»…
Путь наверх всегда труднее, чем стремительный спуск вниз. Однако, отчего-то они понимают, что должны проделать его сами. Без помощи стальных машин, пышущих бензиновым жаром. Без несущихся галопом коней. Без подъёмников, одиноко скрипящих на ветру. Только они. Только он. Только полуночный город. Всё остальное исчезает в сумеречной дымке.
Он стоит на самом краю, точно готовясь шагнуть навстречу неизбежности. Отдаться городу, ради которого он пошёл на всё. Вверить ему последнюю жертву — собственную жизнь.
Полуночный город высится позади. Он бы переливался тысячей огней — но сейчас день, пусть он и неотличим от ночи. Каменные здания одиноко стоят вдалеке, ожидая прихода луны. Лишь тогда Миднайт-сити пробудится ото сна. Оживёт, подобно Лазарю. И всё начнутся сначала.
Он одинок, как сам город. Одинок, как они. Одинок, как тысячи заблудших душ, отвергнутых этим обречённым миром. Лишь Никос знает, что это неправда. Её звали Эбберлайн Эррол. Она не оставила его даже в посмертии.
Капли барабанят по крыше машины, стоящей неподалёку. Они молча смотрят на него, не в силах сделать первый шаг, пока он не делает его первым. Медленно поворачивается к ним лицом. На губах застыла улыбка, полная немой горечи. Отчаяние покоится на дне бездонных глаз.

Спойлер

— Вот мы и встретились, — говорит полуночный душегуб Максвелл Каннингем, и его голос похож на одинокий порыв холодного осеннего ветра.

Музыка

[Leo-ranger]

Все было просто - даже слишком просто. Никаких пафосных речей, никаких угроз расправиться с ними. Перед нами стоял не грозный полуночный душегуб, а простой человек, такой же, как они. По крайней мере, таковым Максвелл выглядел. Я не питал пустых надежд - кто бы перед нами ни был, он не был похожим ни на одного из присутствующих. Разве что с Никосом у них было нечто общее - они оба больше не были людьми в полной мере, однако такое сравнение было бы оскорблением для призрачного коммандос. 

Граница между "мы" и "он" кажется зыбкой и неясной, но лишь потому, что никто не пытался её прочертить. Разница была в целых небоскребах и живых людях в них. Разница была в мертвых девушках в платьях. Разница в том, кто пытался утопить город в крови и тех, кто пытается остановить.

- Здравствуй, Максвелл, - пальцы крепче обхватывают биту.

[Laion]

Агнес с любопытством разглядывает душегуба. Он шел всегда на шаг впереди, как будто зная, куда они пойдут в следующий момент. Он прошел через ту дверь, и стал иным. Он пытался устроить войну, но они догнали его. Может быть, если бы они пошли тогда все вместе останавливать Хищников, сейчас все было бы по-другому. И Никос был бы жив... Агнес смотрит на своего бывшего учителя, на Джессику, на Джека. Она видит решительность на их лицах. Она знает, что душегуба надо остановить. Но он выглядит просто потерянным мальчишкой. 

Агнес цепко держится за ремень сумки, висящей через плечо и молчаливо ждет, что скажет душегуб... 

[Beaver]

— Не могу сказать, что я рада встрече, — почти невольно произношу я и поджимаю губы.

Я ощущаю, что от Максвелла исходит уже знакомая мне сила, как от той двери в особняке, что вела вниз. Это тревожит меня и заставляет машинально поёжиться. Как никогда раньше осознаю, насколько он опасен. И мне это совсем не нравится.

Делаю глубокий вдох, достаю пачку сигарет и говорю полуночному душегубу:

— Не возражаешь, если я закурю? — На моём лице появляется ухмылка.

Не то чтобы меня действительно интересовало его мнение, так что я щёлкаю зажигалкой. Мне определённо нужно успокоиться.

[Тaб]

— Здравствуй, — едва слышно отвечает он. Порыв ветра заглушает голос Максвелла, взъерошив его непослушные волосы. Они, и вправду, не видят перед собой полуночного душегуба, что обрывал чужие жизни с непостижимой простотой и грацией. — Вы славно потрудились, — горькая улыбка трогает плотно сжатые губы. — видят небеса, я до последнего не думал, что у вас получится. Миднайт-сити стоял на зыбкой почве, казалось, нужен лишь крохотный толчок, и он с обрушится с грохотом, что заглушит собой всё вокруг. Сама земля поглотит своё нечестивое творение, а затем мы построим новый мир на обломках старого. Сами, как сделали наши далёкие предки, что пустились в путь по морю, который прежде нёс только гибель. Это вдохновляло меня, до последнего, — он отводит мечтательный взгляд, бросив его на тяжёлые тучи. — Но вышло, что вышло. Не знаю, может это и к лучшему… — он чуть морщится, будто больной, что принял безумно горькую пилюлю, затем киваем Джессике, чуть улыбнувшись.
— Валяй, у меня так и не вышло. Этот ливень гасит последние огни.
Эбберлайн Эррол обхватывает незримой дланью его плечо. Он то ли не видит, то ли просто не хочет.

[Beaver]

Прикрываю сигарету от дождя ладонью и несколько раз щёлкаю зажигалкой. Спустя пару секунд мне, наконец, удаётся высечь искру, и слабое пламя опаляет кончик сигареты, заставляя его тлеть. Ощущаю, как сигаретный дым наполняет лёгкие, и мне становится чуточку легче.

— Что будем делать? — спрашиваю я не то у своих товарищей, не то… у Максвелла.

[Тaб]

— А вы думали, я брошусь на вас с ножом, как только увижу? — болезненной смех срывается с сухих губ, изогнувшихся в жалком подобии подлинной улыбки. Куда больше это напоминает звериный оскал. Животное, загнанное в капкан отчаянно пытается спугнуть охотника, уже предвкушая собственную гибель. — Заставлю молчаливо принять смерть, как сделал это с ними, затем оборву ваши жизни одним быстрым взмахом. И ещё одни души попадут в цепкие лапы тех, кто не может вырваться из своих оков. Это было бы славно, — говорит он чуть приглушённым тоном, что сливается со звуком ливня. Кивает собственным мыслям, опустив взгляд. Непослушные волосы липнут на бледный лоб, но Максвелл не обращает на них никакого внимания. — Однако совершенно бессмысленно. Или вы полагали, что я попробую убедить вас встать на свою сторону? Покажу, насколько отвратителен мир, взращенный всемогущими корпорациями. Явлю вам всё их презрение к роду людскому, к природе, которую они безжалостно загубили, и к самому полуночному городу, лишённому своего подлинного облика! А потом… — он разводит руки в стороны, точно фокусник-недоучка. — Поведаю, как прекрасно всё было в старые времена, когда наши отцы безраздельно владели Миднайт-сити. Пообещаю сладкие соблазны: власть, деньги, женщины. Или благо для всех, и чтобы никто не ушёл обиженным, для самых честолюбивых из вас? — он молчаливо качает головой, не говоря ни слова. Отчаяние заполняет бездонные глаза, грозя выплеснуться наружу каплями соли.
 — Поздно. Слишком поздно. Как махать кулаками после драки, — пыл с концами покидает его голос. Тон становится безжизненным. Точно с ними говорит живой мертвец, что отчаянно цепляется за отпущенные ему секунды. — По правде говоря, меня до конца не покидало это странное чувство. Оно свербило в груди, как при волнении. Но не таком волнении, когда ты предвкушаешь что-то грандиозное, глаза загораются тысячей огней, трясутся руки. Скорее такое, когда, в самой глубине души, ты понимаешь, что делаешь что-то чертовски бессмысленное. Но, всё равно, до последнего прогоняешь эту мысль, цепляясь за свои планы, желания, мечты, как за спасительный трос. Потому что, где-то там, — он касается сердца бледной ладонью, — понимаешь, что без всех этих откровенно бессмысленных мелочей останется только пустота. И она будет жрать тебя изнутри, пока не останутся только кости. И посреди этих пустых костей останется только отчаяние, только злоба, только ненависть. И презрение к себе, которое будет толкать тебя ещё глубже, веря, что где-то на самом дне этой ямы просто должен быть спрятан смысл. А правда в том, что его нет. На дне есть только пустота. И кажется я уже нащупал его ногами. — он шмыгает носом, и смотрит в сторону, открывая им свой гордый профиль. Нахмуренные брови, дрожащие губы, руки, что цепляются за ремень, пытаясь найти место. Он то ли прячет слёзы, то ли не знает, что ещё сказать.
— Они не получили своей жертвы. Самой большой из всех, что только можно себе представить. Тысячи людей. Эти шлюхи — просто смех, по сравнению с тем, на что они рассчитывали. Поначалу я был рад, мощь переполняла меня, а они требовали так мало. Наши цели сошлись, мне было нужно вернуть наследие, им были нужны жертвы. Наследие нельзя было вернуть в наши руки, не пролив ни капли крови. О, они были счастливы, я уверен, быть может, это не те жертвы, что приносили им в былые времена, но я одарил их тем, чего никто из них не знал много лет. Красотой, найденной там, где нет ничего. Шлюхи сами молили подарить им забвение, стоило мне приоткрыть завесу. Не знаю, была ли за ней правда, или всего лишь искусная ложь, — он горько усмехается не встречаясь с ними взглядом. — однако я вкладывал в каждое слово частичку себя. Затем они попросили о по-настоящему большой жертве. Знали, что я и так готов ступить на эту скользкую тропу, даже без их обещаний. Нужна была лишь крохотная искра, чтобы полуночный город взлетел на воздух. Однако, вы и сами знаете, чем кончилась эта история. — в его глазах, полных слёз, мелькает лихорадочный блеск. Вязкое отчаяние выплёскивается из них, становясь почти осязаемым. Каждое слово — кристально чистая правда. Сомнений нет ни у кого.
— Их силы слабеют, полагаю вы сами это чувствуете, — Максвелл горько усмехается, обводя их взглядом. Шум дождя сливается со словами. Тучи становится ещё темнее и тяжелее. Словно полночь опустилась на Миднайт-сити, но вместо лунного блеска на небосводе царствует лишь солнечная тень. — Никакого благоговения, никакого трепета, ничего не остались. Лишь крохи, и те ушли, когда я решил встретиться с вами лицом к лицу. Они не дадут мне больше ни капли, однако, — он остервенело хватается пальцами за грудь, пока не белеют костяшки, — я запятнан, — отчаянно цедит он сквозь стиснутые зубы. — Повязан с ними узами, которые не выйдет разорвать. Они заставят меня служить, или оборвут мою жизнь, как тонкую нить, низвергнув в бездну. Так или иначе, меня ждёт один конец, я видел его тогда, и буду видеть целую вечность. Вы можете сделать это сейчас, — он горделиво задирает нос, окидывая их взглядом, в котором читается толика презрения. Но и она тонет в бездне отчаяния, что пропитала собой всё. — Или я сделаю это сам, — он пятится, застывая на самом краю, разведя руки в стороны, и рискуя сорваться в любую секунду. С грохотом, вниз падает один из камней, летя навстречу окраинам Миднайт-сити. Точно также может сорваться и тело Максвелла Каннингема, прозванного полуночным душегубом. — Сам мир презирает самоубийц, вы ведь знаете? Он плюёт на них, позволяя расстаться с жизнью без лишних мучений. Но лишь ради того, чтобы они страдали в посмертии. — он делает осторожный шаг вперёд, дальше от пропасти. Смахивает волосы со лба почти театральным жестом. Они вновь встречаются взглядом. В глазах Максвелла сверкает болезненный блеск. — Как бы там ни было, теперь мне нужно только одно. Моё последнее желание, которое мы можем разделить, даже презрите вы меня. Это месть. — звучит набатный колокол. Слово, как жгучее клеймо. Слово, как открытая рана. Слово, как смертный приговор.