World of Darkness: Блюз полуночного города

[Laion]

Агнес

 

В памяти мгновенно всплывает все, что она знала из Сети о таких, как Томми, и на его манящий жест она мотает головой, делая шаг назад, сохраняя прежнюю дистанцию. Конечно, это вряд ли поможет, но создает хотя бы какую-то видимость отчуждения. Нет, это не страх, скорее, любопытство, ведь Томми, похоже, не собирается пугать ее. Но и добровольно становиться жертвой сейчас Агнес не намерена, догадываясь, к чему это может привести. Она бросает быстрый взгляд на окно, мысленно прикидывая, сколько шагов ей нужно сделать, чтобы добежать до него и вновь возвращается  к Томми, настороженно следя за каждым его движением. 

- Я не звала тебя. - снова отрицательно мотает головой она, не сводя взгляда с блеснувших клыков. - Я просила помочь Никосу. Если душегуб - и твой враг тоже, то дай нам вернуться обратно к своим. Мы должны остановить его. Если хочешь, мы позовем тебя, когда доберемся до него,  чтобы ты мог с ним поболтать.

[Beaver]

Джек толкает меня к выходу, возлагая на меня задачу переубедить или хотя бы задержать, мать её, группу захвата. Ну о#@*ть теперь! С каких это, б*@#ь, пор я грёбанный волшебник, способный мановением руки прекратить чёртов штурм?! А-а, группа захвата? Что ж вы сразу не сказали? Пустяки, каждый день по утрам вместо зарядки обезвреживаю такую, знаете ли. А потом съедаю на завтрак. В полном боевом облачении, угу.

Сама не замечаю, как уже через несколько мгновений стою на крыльце «Койота». Ноги ватные, руки трясутся от волнения, в мыслях, среди которых нет ни одной цензурной, жуткая каша. Непослушными пальцами вынимаю сигарету и зажигалку. Щелкаю раз, второй, третий, пытаясь извлечь пламя — получается только на четвёртый: нервишки шалят. Закуриваю, морально готовясь к встрече, обещающей быть жаркой.

 

 

Сколько у меня ещё времени? Понятия не имею. Наверняка считанные секунды.

Надеюсь, никто не откроет огонь на поражение, едва завидев меня.

[Шепобелк]

Никос

 

Спойлер

https://youtu.be/z1mbjVg80wU

 

Стоит ли являться перед её глазами, лишь для того, чтобы молча созерцать то, что он сотворит, не в силах вмешаться? Это худшая пытка, что можно себе представить. Хуже, чем Забвение.
— Это всегда мучительно больно, — слышит он голос генерала Самуэля Кроуфорда, что стоит неподалёку, скрестив руки на груди. Он такой же мертвец, как и сам Никос. Они узнают друг друга с полувзгляда. — смотреть, как страдают дорогие тебе люди, не в силах помочь им. Наказание, которому нет равных, и я несу этот крест больше сотни лет. Тебе предстоит научиться этому. Иначе, не жди ничего хорошего. Она схватит тебя за горло, и унесёт в Бурю. Тень, если тебе уже знакомо это слово. Она есть у каждого, я не исключение. Ты — тоже.

 

Он изменился и вместе с ним изменилась и его Тень, хоть и осталась в чем-то прежней. Тихий голос искушения. Капеллан верил, что это испытание Господа, которое мы обречены провалить с треском. Потому что так надо. Зачем мы падаем? Чтобы научиться вставать.

- Все, что имеет свое начало, имеет и свой конец. И даже они не вечны, - на мгновение Никос ощущает иррациональную гордость, он отказался от того, за что очень многие другие убили бы даже всю свою семью скопом. Он кинул Древним подачку и лишил основного блюда своим отказом. Несравненное право - самому выбирать свою смерть. Никос вытягивается по стойке "смирно" и с отточенной четкостью салютует генералу. Теперь их двое таких, а в этой войне, которая ведется до последнего солдата, это чертовски важная победа. Никос шагает вперед, к Агнесс, он не верит, что бессилен, хотя именно это нашептывает ему Тень. Он пришел сюда ради Агнесс, он учил ее, ее кожа до сих пор хранит след его прикосновений, сделанных сегодня и ранее, в прошлом. Пока жив - надейся. Смешно, что мертвым приходится уповать на те же слова.

 

- Я не звала тебя. - снова отрицательно мотает головой она, не сводя взгляда с блеснувших клыков. - Я просила помочь Никосу. Если душегуб - и твой враг тоже, то дай нам вернуться обратно к своим. Мы должны остановить его. Если хочешь, мы позовем тебя, когда доберемся до него,  чтобы ты мог с ним поболтать.

 

- Теперь мне может помочь только Бог, родная, - говорит Никос, вставая рядом с Агнесс и с нежностью смотря на нее. Она выглядит потрепанной, но серьезных травм нет и небьющееся сердце Никоса, кажется, чуть-чуть оживает. Он смог, он справился с собой, бег по лезвию ножа увенчался успехом хотя бы в этом. - Прости.

Никос переводит взгляд на Томми, эту манифестацию нечестивой красоты и маску последней агонии покрывает трещинами холодное упорство. Он поклялся, что будет защищать Агнесс до последнего. И, хотя он понимает, что даже живым мало что сделал бы, ничего не изменилось и теперь, когда он вне мира живых.

[Laion]

Агнес

 

Из ниоткуда вдруг рядом с ней появляется Никос. Лицо Агнес светлеет, но лишь в первое мгновение. В следующее - она замечает и камуфляж вместо гражданской одежды, и прозрачность контуров, и то, как при его появлении даже не шелохнулась пыль на полу. Она переводит взгляд на Томми - видит ли он?  Но не может удержаться, чтобы не прикоснуться к  руке, неосязаемой и неощутимой, кроме легкого холода. На глаза невольно наворачиваются слезы, но она быстро смаргивает их. Сейчас она не имеет права даже на мгновение слабости. Ей нужно вырваться  из особняка, и, желательно, не растеряв при этом своей сущности, чтобы жертва, которую они с Никосом принесли, не была напрасной.  

Боль, сжавшая сердце, отступает перед яростной решимостью - она должна выбраться отсюда! 

[Тaб]

Джек

Панки молчаливо слушают каждое слово своего первого среди равных. Их лица меняются, на место слепой огненной ярости приходит толика понимания. Похоже, каждый из них осознает, что именно стоит на кону. И каждый готов пойти на всё, чтобы спасти Миднайт-сити от участи быть стёртым с лица Земли.
Как только Джек произносит последнее слово, преисполненное истинного бунта, они срываются с места, выкрикивая его имя, бравые лозунги и нечленораздельные звуки, преисполненные первобытного гнева. Кто-то, тут же, бежит к подворотне бара, чтобы избавиться от фургона, до отказа забитого взрывчаткой. Кто-то, на ходу поджигая бейсбольные биты, обматывая кулаки цепями и хватаясь за лома, несётся в сторону логова неонацистов, намереваясь показать им правосудие улиц. Кто-то просто теряется среди лабиринтов жилых кварталов. Но судить их — последнее дело. Этот день стал испытанием для всех. В особенности — для Джека.
Он срывается с места следом за остальными. Жар в груди мешает дышать, мышцы ноют, моля остановиться хоть на мгновение, но он понимает — промедление подобно смерти. Именно от них зависит, будет ли Миднайт-сити предан огню, или останется стоять под светом луны. Как это смешно, его лицо сводит гримасой, ещё недавно Джек был готов пойти на всё, чтобы от старых порядков не осталось и следа. Но теперь он готов встать на их защиту. Причина проста, но, в то же время, так зыбка. Он увидел то, что находится по ту сторону. Вне пламени и ночи. И это худшее, что может ждать Миднайт-сити.
Вместе с ним бегут ещё трое. Не так много, но этой команды хватит, чтобы свернуть горы. Конечно, если они не поубивают друг друга. Билли Смайт по прозвищу «Британский бульдог», огонь едва не пожрал его живьём, но, всё-таки, он выжил. Карлайл Стивенс, что следует тропами тьмы даже посреди огненной бури, он никогда не откажется от своих принципов, но останется верен Джеку до гроба. Локке Коул, что верен старым законам, хоть и знает лишь их отголоски, и никогда не выбирает сторон. Пришло время показать всему миру на что они способны. Единые, как никогда.
Ливень хлещет по лицу, заставляя отчаянно ловить воздух ртом. Вода наполняет обувь, мешая бежать. Туман застилает взор, выбравшись на улицы посреди дня. Он не сбавляет ходу, ни на мгновение, пока не видит перед собой вход на станцию метро. Лишь тогда он опускает взгляд и жмурится, пытаясь пересилить боль в мышцах, и, всё равно, идёт вперёд…
Пока кто-то не толкает его в грудь. Оторопев, Джек открывает глаза и видит перед собой полицейского в солнцезащитных очках, с волосами, уложенными гелем, и блестящим пистолетом, что выглядывает из кобуры.
— Воу-воу, парни, — нахальный голос пса закона буквально просит Джека выбить из него весь дух. Но что-то мешает. Возможно, это их последний шанс ужиться с жестокими правилами Миднайт-сити. Но как же сложно сделать это, когда весь мир требует через них переступить, — метро закрыто. Вообще-то у нас теракт, если вы не слышали. Или слышали, а? — он криво лыбится, глядя на своего лысеющего напарника. Британский бульдог шагает дальше, не обращая внимания на их слова, но лысеющий полицейский толкает его в грудь, так сильно, что у Билли Смайта едва выходит устоять на ногах. Его лицо искажает гримасой ярости, Британский бульдог сжимает кулаки…
Но в последнюю секунду бросает на Джека оторопевший взгляд. Он и сам не знает, как поступить. Это не просто слепая ярость, и жажда кровавого бунта. Всё куда хуже. Псы закона мешают им защитить город.
— Ещё хоть шаг, — лысеющий полицейский надувает жвачку, и она лопается перед самым лицом Британского бульдога, — и я тебе яйца отстрелю, гандон.
 

Гранитные холмы

— Ты звала не меня, милая Агнес, — его голос кажется таким далёким, словно пробивается к ней сквозь толщу воды. Бледное лицо покрывается сетью трещин, точно старый камень. Шаги оставляют круги на воде. Но здесь нет воды, только скрипучие половицы. — Но я — единственный, кто услышал твои мольбы. Считай меня ангелом, спустившимся с небес. Мне пришлось сломать собственные крылья, чтобы коснуться этой бренной земли. Опалить их в пламени цвета ночи. Вырвать с корнем, сквозь боль слёзы и отчаяние.
Она пытается отступать, но ноги вязнут. Словно пол превратился в болото, что тянет её вниз. Она видит, как тени клубятся у самой земли, и нет света, что мог бы развеять их.
— Твоему другу нельзя помочь. Он стал ещё одной жертвой Старших детей. Знаешь, как много жертв они требовали в старые дни? Им приводили людей, истязая их день за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем. Их истязали, пока люди не сходили с ума, лишаясь последних крупиц воли. Лишь тогда им дарили подлинное милосердие, именуемое смертью. Твоему другу так повезло, что ты должна радоваться, милая Агнес. Единственное, чего ему стоит опасаться теперь — это Забвение.
Это слово эхом отдаётся в голове Никоса. Забвение — не просто красивая фраза. Забвение — не блаженное забытьё. Забвение — это нечто страшное. Он чувствует это своей душой, ибо больше у него не осталось ничего.
— Мне не нужны твои страдания, милая Агнес. Всё совсем наоборот. Я здесь, чтобы подарить тебе блаженство. Избавить от пустых страхов. Наделить пониманием того, что этот мир не заслуживает пустых слёз. Страдание — это ключ. Однако, в нём есть смысл, лишь когда ты поймёшь, что за дверь он отпирает.
Он так близко, что обожжённое солнцем лицо заслоняет собой весь мир. Агнес чувствует холодное прикосновение на своей коже. «Это как поцелуй», проносятся в голове чьи-то слова. «Самый сладкий на свете»
«Закрой глаза», шепчет ей ветер.
Он обнажает клыки.
 

Джессика

Остаётся десять секунд, она начинает обратный отсчёт.
Девять.
Лишь шум дождя укрывает её от этой пронзительной тишины.
Восемь.
Она звенит в ушах, это похоже на предчувствие скорой смерти.
Семь.
Её будто привязали к столбу, покрытому запёкшейся кровью, натянули на голову мешок, и совсем скоро отдадут команду…
Шесть.
«Огонь!» Свинец вырвется из раскалённых стволов, и встретится с мягкой плотью, одарив её мгновениями нестерпимой боли.
Пять.
Вдалеке раздаётся шум, это похоже на гром, сотрясающий город до основания.
Четыре.
Иссиня-чёрный фургон несётся к бару, разрезая белёсый туман.
Три.
Шум становится всё громче, ей хочется зажать уши, лишь бы его не слышать.
Два.
Фургон резко тормозит, раздаётся скрип, разрывающий барабанные перепонки, на мокром асфальте она видит следы дымящихся шин…
Один.
Открываются двери и…
Какофония. Это трудно описать другим словом. Солдаты в защитных костюмах спрыгивают на землю, поднимая клубы пыли. Топот. Крики. Звук перезаряжаемых автоматов. Они несутся к ней, выставив перед собой блестящее оружие. Кто-то приказывает поднять руки вверх. Кто-то просит разрешения открыть огонь на поражения. Кто-то орёт лечь на землю…
Джессика пытается сделать и то и другое одновременно. Сердце бьётся, как отбойный молоток, кровь пульсирует в висках, точно набатный колокол, она по-настоящему чувствует дыхание смерти, наверное, впервые за долгое время. И тут…
Неожиданно всё стихает. Один из бойцов специального назначений, поднимает руку, заставляя остальных встать, как вкопанные. Затем судорожно сдирает с лица пластиковый шлем, который делает его лишь ещё одним безликим солдатам, которые переполняют полуночный город…
Шлем, с глухим звуком, падает на землю. Удивлённая Джессика видит перед собой заросшее лицо офицера Брюса Штайнберга, своего давнего знакомого из участка. Он глухо смеётся, глядя на неё, и скребёт лысину рукой, закованной в перчатку.
— Твою-то мать, прости, Джесс, не признал, — не переставая смеяться, он протягивает ей руку, и помогает встать. — А ты как вообще здесь оказалась? У нас вообще-то важная операция. Террористы, знаешь ли…
Боец, первым забежавший в «Койота», выбегает наружу, не выпуская из рук тяжёлого автомата.
— Прошу прощения, сэр, но там, — он делает паузу, — никого…
Офицер Брюс Штайнберг издаёт звук, полный немого удивления, и заглядывает внутрь. Смотрит на бойца. Потом на Джессику.
— Эй, Джесс, ты что-то об этом знаешь? Они случаем не в заложники тебя взяли? Ты только скажи, и мои ребята…

[Laion]

Гранитные холмы

 

Она пытается отступить, но ноги как будто вязнут в трясине. Она пытается нашарить в сумке перочинный нож, но он  зацепился за что-то. Она пытается закричать, но голос не слушается ее. А в голове раздается шепот, обещающий сладкий покой. Клыкастый оскал все ближе, и из последних крупиц ярости Агнес оскаливается в ответ и рычит, как загнанный в угол зверек.

Рядом, всего лишь в шаге от нее - Никос, и ей больно от мысли, что ему придется увидеть ЭТО. 

[Beaver]

Как же я боюсь… Я не могу описать словами, как мне страшно. Сердце стучит как бешеное. Я понимаю, что это всего лишь их работа, которую они выполняют, потому что должны, а я должна выполнять их команды, если хочу выжить. И я действительно пытаюсь следовать их велениям, но они друг другу противоречат, и потому я мешкаю. Сигарета выпадает изо рта и тонет в луже, но я даже не замечаю этого.

К моему счастью, всё прекращается, потому что офицер даёт приказ остановиться. Он стаскивает с себя шлем, и я с облегчением перевожу дух. Принимаю помощь Штайнберга, поднимаюсь и по возможности отряхиваюсь.

— Я рада видеть тебя, Брюс, — на мгновение на моём лице появляется улыбка, но она исчезает так же быстро, как и возникает. — Да, знаю. Они не брали меня в заложники. Прямо сейчас они пытаются предотвратить готовящийся терракт. Моему… другу удалось убедить их помочь нам, так что они на нашей стороне. Сегодня, по крайней мере… — Я глубоко вдыхаю. — У нацистов в руках огромная партия взрывчатки, и они заложат её в метро под небоскрёбами, если им не помешать. Хищники в эту самую минуту пытаются сделать именно это, и поддержка властей не будет лишней. Могу я рассчитывать на тебя?

[Leo-ranger]

Мышцы горят и на спину будто давит гиря весом в пару тонн. но я продолжаю идти вперед, не останавливаясь ни на мгновение. Сердце стучит в груди, просит остановиться и дать себе передышку хотя бы на секунду, но у нас нет и доли этой секунды. Струи дождя стекают вниз по  куртке и забираются за воротник майки, охлаждающими  дорожками пробегая по телу. Дождь был слезами тех, кого мы не успели спасти. Дождь был подарком с небес, обновлением, свежим приливом сил. Дождь обещал превратить этот город из болота в шумную реку, непостоянную и изменчивую. 

Я шепчу имена: Нэнси Финнеган и Эндрю Салливан. Желание мести переполняет меня и делает шаги увереннее. Они отдали свои жизни ради блага этого города. Их жертва не будет забыта - она будет оценена по достоинству.

Я  шепчу имена: Джереми, Максвелл и Лукреция. Гнев разгорается в груди и руки сильнее сжимаются на бите. Они попытаются уничтожить этот город. Ублюдки, которые считают, что могут влиять на этот город, не зная его правил. Сегодня они поплатятся за свои намерения.

Я шепчу имена: Джессика, Никос и Агнес. Надежда переполняет моё сердце, от чего оно стучит быстрее. Мы прошли этот путь вместе, и сейчас, когда мы почти одержали верх - мы победим. Нужно лишь не сдаваться, не прекращать бороться. Ещё один шаг - и с душегубом будет покончено.

Я шепчу имена: Билли Смайт, Локке Коул и Карлайл Стивенс. Последние остатки усталости и сомнений покидают меня, когда я понимаю, что окружен своими братьями. Не так давно мы едва не превратили в пепел целую больницу, сейчас же спасаем от той же судьбы весь город.

 

— Ещё хоть шаг, — лысеющий полицейский надувает жвачку, и она лопается перед самым лицом Британского бульдога, — и я тебе яйца отстрелю, гандон.

 

- Билли, сделай шаг назад, - хриплым, но абсолютно спокойным голосом говорю я. Британский бульдог нехотя становится позади меня и я смотрю копу прямо в глаза, скрытые за стеклами солнцезащитных очков. - Слушайте сюда. Я презираю вас не меньше, чем вы - меня. Но у нас нет на это времени, как и вас. Прямо сейчас в метро уже наверняка беснуется куча отбитых наци, которые движутся по ветке к небоскребам с гигантской кучей взрывчатки. Мы собираемся  остановить их... - голос в голове шепчет, призывает раздробить им кости, оторвать головы и сжечь обезглавленные трупы. Я не поддаюсь своей натуре. Не сейчас.Этому городу уже хватило крови панков и полицейских. Стоило хоть раз не поить землю этой смесью и направить силы на что-то действительно полезное . - Если не хотите помочь - отойдите и не мешайте. Прошу, не пытайтесь нас остановить - ради спасения этого города мы готовы на все. В том числе на убийство, - я закидываю биту,  с которой дождь ещё не смыл последние следы крови, на плечо. Я надеюсь, что они видят пламя в наших глазах. Пламя, которое готово спалить любого, кто попытается остановить нас на пути к сохранению Миднайт-сити.

Или быть может они действительно прислушаются к моим словам и поймут, что наши намерения чисты. Это кажется невероятным, но в эту безумную ночь все кажется возможным.

[Шепобелк]

Гранитные холмы

 

Она пытается отступить, но ноги как будто вязнут в трясине. Она пытается нашарить в сумке перочинный нож, но он  зацепился за что-то. Она пытается закричать, но голос не слушается ее. А в голове раздается шепот, обещающий сладкий покой. Клыкастый оскал все ближе, и из последних крупиц ярости Агнес оскаливается в ответ и рычит, как загнанный в угол зверек.

Рядом, всего лишь в шаге от нее - Никос, и ей больно от мысли, что ему придется увидеть ЭТО.

 

Боль Агнесс ничто по сравнению с болью беспомощной души, обреченной только смотреть, но лишенной возможности повлиять. Мысли скачут обезумевшими белками, шепот Тени возрастает до торжествующего крика и...обрывается. Потому что полное обреченной решимости сражаться до конца рычание, сорвавшееся с губ Агнесс, вдруг заставляет Завесу заколебаться, будто под порывом ветра, хотя нет такого ветра, что был бы на такое способен. Нож словно сам собой оказывается в руке Никоса и он режет Грань, словно это простая ткань, на краткое время облекаясь плотью в мире реальном. Это дико больно, будто его целиком сунули в чан с соленым кипятком, предварительно ободрав с тела кожу, но воля Никоса сильна и позволяет на краткое время терпеть.

- Прочь от нее! - воздух мира живых словно толченое стекло, но сейчас некогда обращать на это внимание, прежде чем Никоса властно потянуло обратно, к сходящимся рваным краям прорезанной им дыры, он успевает вместе с карнизом сорвать шторы с окна позади Агнесс, впуская в темное и пыльное пространство лучи солнечного света.

[Тaб]

Джек

Они не прислушаются. Нет ничего больнее, чем разочаровываться в людях, в которых ты поверил всем своим сердцем. Пламя стихает под проливным дождём, Билли Смайт по прозвищу «Британский бульдог», отступает, бросая на Джека мимолётный взгляд. В нём нет ярости, он просто надеется, что Джек действительно понимает, на что идёт. Они обмениваются взглядами, застыв на месте. Билли, Карлайл, Локке и Джек. Все как один. Становится холодно. Ветер дует, срывая с одинокого дерева последний лист.
Копы переглядываются, он не может видеть их глаз из-за солнцезащитных очков. В этом городе их носят даже те, кто никогда не видел солнца. Нет лучшего способа скрыть свои намерения.
Коп с зализанными волосами, одним ловким движением вытаскивает блестящий пистолет из кобуры. Дуло смотрит Джеку прямо в лицо. — Докладывай, — бросает он своему напарнику, чуть повернув голову, а затем кричит во всё горло, глядя на панков:
— Стоять на месте, сукины дети! Любое движение я буду расценивать как акт неповиновения! Мозги со стен не соскребёте, мудилы вы грёбанные! — Щёлкает предохранитель. Капли слюны вылетают изо рта пса закона. Он не шутит, Джек понимает это с первой секунды. Власть для них слаще любого наркотика.
— Офицер Штайнберг, у нас трое подозреваемых террористов, станция Отцов-основателей, — говорит лысеющий коп, поднеся к лицу громоздкую и хрипящую рацию. — Вас понял, — он прячет рацию, и, вслед за напарником, достаёт пистолет, направив дуло на Билли Смайта.
— Сейчас к нам подъедет группа захвата. Не рыпайтесь, ребятки, иначе целыми отсюда точно не уйдёте, — он криво лыбится, надувая жвачку.
Холодно, как будто на город опустилась зима. Джек поднимает голову, ожидая увидеть первые хлопья снега, но видит лишь свинцовые тучи, заслонившие собой солнце. Бледная звезда, такая далёкая и недосягаемая. Прямо как надежда на то, что они сумеют справиться, не пролив ни капли крови…

 

Гранитные холмы

Занавес падает, заканчивая порочное представление. Лучи солнца пробиваются сквозь облака, закрывшие собой голубое небо. Они просачиваются сквозь мутное стекло, покрытое слоем пыли, грязи и дождевых капель. Лучи врываются внутрь, освещая кромешную тьму. Они слепят глаза, заставляя Агнес закрыть их рукой. Они дарят крохи надежды, наполняя честные сердца жаждой жить.
Крик, полный неописуемой боли раздаётся посреди гробовой тишины. Томми отшатывается, так и не вонзив бритвенно-острые клыки в шею Агнес. Его кожа дымится, и воздух наполняется отвратительным запахом жжённого мяса.
Прямо как тогда.
Проклятье, запечатлённое в порченой крови, обрушивается на него, не зная жалости. Он отчаянно пытается уйти в тень, но тени больше нет. Есть только свет, неописуемо яркий и прекрасный.
Лишь Никос продолжает видеть бледную звезду, что висит посреди серого небосвода. Крик, такой далёкий и приглушённый, касается его ушей, разливаясь в груди болезненной теплотой. Потеряв право на жизнь, он всё равно продолжал бороться.
— Так держать солдат, — он видит тронутое тленом лицо мёртвого генерала, перед тем, как тот исчезает в глубинах старого особняка. На его посиневших губах отпечатывается тень бледной улыбки.
Издав последний вопль, Томми исчезает. От него не остаётся ничего. Кроме кучки дымящегося праха на дощатом полу.
Когда порочное представление подходит к концу, а солнце, вновь, прячется за тучами, погружая особняк в первородный мрак, Агнес приходит в себя. На входе в комнату, она замечает Джереми и Лукрецию, испуганно смотрящих на горстку праха. Похоже, они прибежали на крики, но трудно сказать, сколь много они успели увидеть своими глазами.
— Понятия не имею, что это было… — полушёпотом говорит Джереми, и его голос дрожит, точно пламя потухшей свечи. — Но думаю тебе лучше уйти. Навсегда.
Лукреция лишь молчаливо кивает. В её больших карих глазах застыл первобытный страх.
 

Джессика

— Т-а-а-а-к…. — офицер Брюс Штайнберг опускает голову, глядя в никуда, и картинно выдвинув нижнюю челюсть. Похоже, он пытается переварить сказанное Джессикой. Это явно никак не сходится с официальной информацией, однако повода не доверять Джессике у него тоже нет. Остальные бойцы молчаливо ждут команды. Капли дождя стекают с чёрной брони, отливающей синевой. Оружие блестит в одиноких лучах бледного солнца.
— Выходит, главная опасность у нас под землёй, — он тычет вниз мясистым пальцем. — А эти оборванцы, кивает в сторону бара, — вообще образумились, и встали на нашу сторону, — Брюс Штайнберг криво улыбается, скаля белые зубы. — Заб-а-а-а-вно… — трудно сказать, верит ли он в сказанное Джессикой или нет, но, он определенно принял это во внимание.
— Сэр, мы не может доверять информации, полученной из недостоверных источников. Это может поставить под угрозу всю операцию, — говорит один бойцов, сжимающих в руках тяжёлый автомат. Его молодой и тревожный голос глушит шлем, закрывающий лицо, отчего тот становится почти неразборчивым.
— Засунь голову в задницу, и не высовывай, пока я не скажу, — с напускным добродушием отвечает ему офицер Штайнберг.
— Т-так точно, сэр…
— Вот, что мы сделаем… — продолжает он, глядя на Джессику, но, в ту же секунду, рация Брюса Штайнберга начинает предательски хрипеть. Он быстро хватает её, и подносит к одутловатому лицу.
— Офицер Брюс Штайнберг слушает, — Джессика не в силах разобрать, что говорят по ту сторону, но видит, как всякое подобие улыбки смывает с лица её старого знакомого.
— Оставайтесь на месте и действуйте по обстоятельствам, мы будем через несколько минут, — он убирает рацию, и кивает Джессике.
— Похоже, этих твоих нацистов задержали прямо возле метро, — голос Брюса Штайнберга остаётся мрачным, но в нём мелькает тень порочной удовлетворённости. Он резко разворачивается, и кричит своим бойцам:
— Чего стоите! В машину! Быстро!
— Так точно, сэр! — хором отвечают они, и быстро возвращаются к иссиня-чёрному фургону.
Брюс Штайнберг вновь кивает Джессике. — Проедешь с нами, а? Заодно расскажешь, как во всё это влезла.

[Beaver]

— Не уверена, что эти «оборванцы» образумились, но конкретно сегодня мы на одной стороне, если хотим не допустить невинных жертв, — говорю я и киваю в ответ на вопрос, поеду ли с ними.

Надеюсь, Джек, если вдруг остановили его, не успеет наделать глупостей, пока мы добираемся. Запрыгиваю в автомобиль и сажусь рядом с Штайнбергом.

— История, как я во всё это влезла, долгая, — с немного нервной усмешкой произношу я негромко, — но если вкратце, то я расследую убийства полуночного душегуба. Как оказалось, он не просто маньяк, — стараюсь говорить так, чтобы меня слышал только Брюс. — Все эти теракты — его рук дело, потому я и здесь. — Бросаю взгляд на рацию. — Можешь уточнить, кого тормознули полицейские? Не хочу, чтобы случилось что-нибудь непоправимое. Несмотря на то, что Хищники сейчас играют в нашей команде, они не отличаются терпением и законопослушанием.

Молю Бога, чтобы панки в этот самый момент не атаковали копов. Иначе я уже совсем никак не сумею повлиять на ситуацию.

 

Нервно кручу в руках зажигалку.

[Laion]

Гранитные холмы

 

Ослепительно яркий, после сумрака комнаты, свет победно льется в окно, испепеляя того, кто еще несколько мгновений назад был Томми и Агнес, щурясь, улыбается, Никосу. Он вновь становится неосязаемым, но за эти несколько секунд он снова спас ее, как тогда, два года назад.  Но произнести она ничего не успевает - солнце скрывается за тучами, а на пороге комнаты взгляд Агнес находит брата и сестру, взирающих на кучку пепла с удивлением и страхом. 

 

Понятия не имею, что это было… — полушёпотом говорит Джереми, и его голос дрожит, точно пламя потухшей свечи. — Но думаю тебе лучше уйти. Навсегда.

 

Не споря, Агнес пожимает плечами и проходит мимо Лукреции, заставив ее отшатнуться, к выходу. На улице  серый день. Солнце, будто бы устыдившись своей несдержанности, прячется за тучами. Агнес вдыхает полной грудью. После затхлости особняка воздух, напоенный смогом и осенней стылостью, кажется сладким и свежим. Отойдя на шаг от дверей, Агнес с тревогой оглядывается, боясь, что Никос так и остался в особняке, там, где в подземелье навсегда осталось лежать его тело.

[Шепобелк]

Гранитные холмы

 

Не споря, Агнес пожимает плечами и проходит мимо Лукреции, заставив ее отшатнуться, к выходу. На улице  серый день. Солнце, будто бы устыдившись своей несдержанности, прячется за тучами. Агнес вдыхает полной грудью. После затхлости особняка воздух, напоенный смогом и осенней стылостью, кажется сладким и свежим. Отойдя на шаг от дверей, Агнес с тревогой оглядывается, боясь, что Никос так и остался в особняке, там, где в подземелье навсегда осталось лежать его тело.

 

Весь мир теперь для Никоса лишь юдоль невыразимой скорби и мерзости, приходится бороться с собой, вызывая к жизни память, как это все выглядело при жизни, хотя боль от утраты только усиливается. Несмотря ни на что, Агнесс остается тем маяком, который позволяет держаться и не соскользнуть. Она тревожно оглядывается на выходе из особняка и Никос улыбается ей.

- Я теперь от тебя никуда не денусь, Агнесс, - посторонний услышит лишь шелест капель дождя, падающих на гранитную мостовую, но Агнесс теперь может слышать его и в грохоте водопада.

[Тaб]

Джессика

— О, всё куда серьёзней, чем казалось на первый взгляд — офицер Брюс Штайнберг смеётся, слушая Джессику. Внутри темно и прохладно, бойцы специального назначения сидят на металлических скамьях, готовясь, в любую секунду, броситься в бой. — Я подумал, что ты просто развлекалась с этими оборванцами. Или они взяли тебя в заложники, когда ты решила копнуть, куда не следует. Или и то, и другое вместе взятое, — он вновь смеётся, а затем берётся за хрипящую рацию. — Ладно, сейчас узнаем, кого там повязали…
Офицер Брюс Штайнберг просит полицейских описать предполагаемых террористов. Джессика вновь пытается вслушаться в их слова, но у неё ничего не выходит. Остаётся лишь надеяться на честность её старого знакомого.
Он задумчиво хмыкает, а затем кивает ей пряча, рацию. — Какие-то отбросы в коже, цепях и рваных джинсах. Свастики нет, бритоголовый только один, да и у того волосы обгорели, на спинах какая-то зверюга нарисована. Не похоже на наци. Может, и вправду твои дружки?
 

Гранитные холмы

Ливень, как и прежде, льёт с небес. Тяжёлые тучи заслонили собой солнце, отчего утро так похоже на глубокий вечер. Туман, тут и там, мешает разглядеть, что творится дальше вытянутой руки. Они не видят ни охраны, ни машины или мотоцикла на котором мог добраться сюда Томми. Остаётся лишь гадать, как он мог попасть в особняк среди бела дня, не сгорев под солнечными лучами. Влажные осенние листья хрустят под ногами Агнес, когда она идёт навстречу тяжёлым кованым воротам. Они едва уловимо покачиваются на ветру, и лишь мерный скрип даёт понять, что это не наваждение. Они узнали такое, чего не могли и представить. Они потеряли столько всего, о чём будут жалеть до конца своих дней. Они никогда не станут прежними. Старый особняк взял с каждого свою плату.
Ветер поёт свою вечную песнь. Она обращена ко всем, кто пал и только начинает жить. Это песнь вечной осени, которой не будет конца.
В голове вспыхивают извечные вопросы: «Куда идти теперь? Как туда попасть? А главное — зачем?»

[Leo-ranger]

Я стою и сжимаю биту в руках. Я мог бы сломать их прямо сейчас, но то ли надежда, то ли глупость, то ли желание выиграть время для тех панков, что тоже отправились избивать нациков. Я сжимаю рукоять биты крепче и скриплю зубами. Остальные панки это замечают и тоже напрягаются, но я жестом их останавливаю. Один из копов дает описание нашей внешности и у меня внутри все сжимается - если Джессика не донесла до копов, что "Хищники" - свои, то все очень и очень плохо. Но что если ей это удалось?

- Слушайте, пока мы находимся здесь - нацисты все приближаются к корпоративному району. Если не хотите пускать нас внутрь - хотя бы сообщите своим людям, чтобы они отправили кого-нибудь вниз. Это важно, люди умрут если мы ничего не будем делать, черт подери! - повышаю я голос, но все ещё стою на месте. Надеяться на людей этого города - так глупо и бесполезно, но терять вновь обретенную веру мне не хотелось ещё больше.

[Beaver]

Радуюсь, что никто не наделал глупостей (раз уж полицейские всё ещё переговариваются с нами по рации в достаточно спокойной манере). Пока что, по крайней мере.

— Я бы не назвала их моими дружками, но, похоже, это те, кто хочет предотвратить теракт, — говорю я. — Спроси, пожалуйста, есть ли среди них Джек, и если да, то пусть подождёт меня, ничего не предпринимая. — Я глубоко вдыхаю. — Вообще-то, я встретилась как раз с ним совершенно случайно. Во время расследования. Он тоже искал убийцу.

Я сижу как на иголках. Мне кажется, что мы едем слишком медленно, хотя я понимаю, что на самом деле скорость вполне приличная. Наверняка это всё из-за волнения и боязни опоздать.

[Laion]

Гранитные холмы - Старый город

 

Я теперь от тебя никуда не денусь, Агнесс, - посторонний услышит лишь шелест капель дождя, падающих на гранитную мостовую, но Агнесс теперь может слышать его и в грохоте водопада.

 

В голове вспыхивают извечные вопросы: «Куда идти теперь? Как туда попасть? А главное — зачем?»

 

Агнес печально улыбается в ответ. Слова сейчас излишни, да и разве можно выразить ими всю горечь потери? Она протягивает руку, осторожно проводя ладонью по призрачной руке Никоса и шепотом произносит его имя.  

Ей хочется спросить, что произошло в склепе, но сейчас не место и не время для таких вопросов - им нужно в город, чтобы поделиться тем что они узнали, с Джессикой и Джеком и предупредить их. 

За воротами пусто. Как сюда добрался Томми - не понятно. Они  идут по дороге, пытаясь остановить попутку. Наконец рядом с Агнес притормаживает разбитая в хлам колымага, за рулем которой сидит немолодой мужчина. Он соглашается подвезти Агнес до Старого города  за четвертак. Поглядывая на нее в зеркало, он несколько раз порывается что-то сказать, но каждый раз замолкает на полуслове. И только уже по прибытию на место, рассчитываясь с ним, Агнес вспомнила, что ее лицо перемазано в засохшей крови, одежда изрезана ножом, а на шее багровеет кровопотеком укус. Пожав плечами, она улыбается водителю, показывая, что с ней все в порядке и оглядывается на Никоса. Где искать Джессику и Джека?

[Шепобелк]

Гранитные холмы - Старый город

 

Никос не чувствует прикосновение Агнесс рукой, но чувствует его сердцем. И боль от утраченных возможностей становится чуточку слабее, и даже Тень шепчет потише. В попутку Никос попадает, как и все призраки, сквозь дверь. Это не то что бы больно, но неприятно, но проходить сквозь Агнесс ему почему-то категорически не хочется. Всю дорогу до Старого Города Никос молчит, погруженный в собственные мысли и лишь иногда смотрит на Агнесс, грустным и печальным взглядом.

В городе неспокойно, но кровь еще не течет по водостокам, словно дождевая вода, гром еще не грянул, хотя все идет к тому. Вопросительный взгляд Агнесс заставляет Никоса пожать плечами, он не более ее самой знает, куда им теперь идти, они не догадались обговорить общее место сбора и теперь это еще одна ошибка, камнем ложащаяся в мешок, что грозит потянуть их ко дну.

- Можно попробовать позвонить по телефону, что дала тебе Джессика. Или зайти в "Новый Содом". Или просто идти на шум. Мне кажется, где будет громче всего, там мы найдем Джека, а с ним и Джессику.

Никос с удивлением отмечает, что все еще способен шутить. Это странно, но приятно.

[Тaб]

Джек & Джессика

Брюс Штайнберг был одним из немногих честных копов, которых приходилось видеть Джессике. Они никогда не работали вместе, но часто сталкивались в участке. Она слышала, как однажды Брюс утопил в реке конфискованную партию кокаина, которая, без сомнений, вернулась бы к своему прежнему владельцу. Выбил глаз Лоренцо Джованни, сицилийскому дону, которого убрали свои до того, как он успел сделать Брюса врагом целой семьи. Мог часами ругаться с начальством, баррикадируясь внутри их кабинетов, пока, ценой тысячи громких слов и литров пролитого пота не получал желаемое.
Однако, своими же глазами она видела, как немолодой коп, не желавший мириться с принципами всемогущей системы выгорал. Он всё чаще прогуливал работу, проводя целые дни наедине с бутылкой крепкого. Попусту срывался, отыгрываясь на своих, и тех, кому не повезло только что встать на тёмную дорожку. Когда Джессика покидала полицию, он всё ещё работал в участке, уже тогда она чувствовала, что осталось Брюсу совсем недолго. Она предполагала, что Брюса убьют свои или чужие, в темноте между ними стирались последние грани. Однако, Брюсу Штайнбергу повезло, его всего лишь перевели в подразделение, которое, день ото дня, отправляют на убой в самые опасные точки полуночного города...
— Не беспокойся, — отвечает он тоном отца, объясняющего дочке таблицу умножения, — даже если они поцапаются, то не успеют друг друга покалечить. Мы совсем близко. Потерпи пару минут, и всё узнаешь.
Остаётся лишь верить ему на слово. Джессика тяжело вздыхает, поднимая взгляд к небесам. Вместо небес её встречает крыша машины, выкрашенная в чёрный, отливающий синевой.
Братья Фюреры, Адольф и Гитлер — два жестоких лидера крупнейшей неонацисткой банды в Миднайт-сити под названием Четвёртый рейх. Эта банда всегда стояла особняком, как от бунтующих анархистов, презревших любые законы, так и от организованной преступности с её жестокой пародией на феодальный строй. Братья Фюреры успели нажить множество врагов, их мечтали изничтожить современные дикари, которых те презрительно креймили скотом, не упуская шанса живьём содрать шкуру с пойманных членов банды. Их пыталась истребить Якудза, худшим оскорблением для которых было открытое презрение со стороны гайдзинов. Они успели насолить даже всемогущим корпорациям, и те неоднократно клялись, что отправили Братьев Фюреров в преисподнюю, вместе со всем Четвёртым рейхом. Однако, каждый раз банда возрождалась, и трудно сказать, умудрялись ли Братья Фюреры пережить многочисленные покушения, или кто-то  надевал их маски, собирая вокруг кучку людей, что тянулись к ярким символам.
— Никто. Вам. Нихера. Не сделает. Пока. Сюда. Не прибудет. Группа. Захвата. — цедит сквозь зубы коп с волосами, уложенными гелем. Его крепкая и жилистая рука, сжимающая блестящий пистолет подрагивает. То ли от усталости, то ли от ярости, заполнившей почерневшее сердце.
— Срань, ни черта не сработало, нужно было сразу… — Билли Смайт по прозвищу «Британский бульдог» замолкает на полуслове, однако Джек понимает, что он имеет в виду. Им нужно было сразу размозжить головы проклятым псам закона, а затем спасти полуночный город от него самого.
— Погоди, ещё не всё потеряно, может подружке Джека удастся вытащить нас из передряги… — Локке Коул до последнего не теряет присутствия духа, однако Джек чувствует, что и его силы уже на исходе.
— Всегда помните о смерти. — многозначительно изрекает Карлайл Стивенс. — Это единственное, чего стоит по-настоящему бояться. Пока мы живы, всё идёт по плану.
Стоит Карлайлу произнести последнее слово, Джек застывает на месте, вслушиваясь в странный звук, явивший себя среди мерного шума дождя. Близится момент истины. Совсем рядом звучит грохот приближающейся машины.
Машина резко тормозит, отчего Джессике приходится вцепиться в стальную скамью, лишь бы не упасть. Внутри нет окон, и ей не терпится как можно скорее выскочить наружу. Со стороны водительской кабины слышится приглушённый и хрипловатый голос:
— Мы на месте.
— Отлично, — офицер Брюс Штайнберг с кряхтеньем встаёт со стальной скамьи, едва не прогнувшейся под его весом. — Почему вы ещё сидите? — спрашивает он бойцов тоном настоящего муштровальщика. — А ну на выход! Нас ждут грёбанные террористы!
Один за другим, бойцы в иссиня-чёрных костюмах хватают тяжёлые автоматы и выбегают наружу. Открывшаяся дверь впускает внутрь тёмного салона лучи одинокого солнца. Не в силах оставаться тут ни секундой дольше, Джессика выходит наружу следом за бойцами. И видит совершенно чудесную картину…
— Опустите оружие, — слышит Джек чей-то зычный голос, и облегчённо выдыхает. Но лишь для того, чтобы своими глазами увидеть, как их окружает четвёрка автоматчиков в полном обмундировании сил специального назначения. Такую броню не выйдет пробить камнями и палками. Тут нужна поистине тяжёлая артиллерия…
— Мы в дерьме… — судорожно шепчет Билли Смайт по прозвищу «Британский бульдог», покосившись на Джека. — Мы в полном, мать его, дерьме…
Они не успели ввязаться в очередную кровопролитную стычку, и Джессика чувствует гордость за Джека. Он, и вправду, смог стать достойным лидером для этой кучки анархистов. Именно таким лидером, который мог бы повести их вперёд. По единственно верному пути.
Офицер Брюс Штайнберг неторопливо и вразвалку подходит к паре копов, опустивших оружие. Немудрено было перепугаться, завидев друзей Джека. Однако, если всё это время их держали на мушке, анархистам пришлось ещё веселее…
— Докладывайте, — говорит копам свиноподобный спецназовец. Джека едва не мутит от одного его  вида, лишь Джессика, которую он замечает, пусть и краем глаза, хоть немного успокаивает бурю чувств. Если их и решат расстрелять на месте, панки не сдадутся без боя…
— Они говорили что-то о взрывчатке в метро, ещё о каких-то нацистах, ну… — коп с прилизанными волосами замолкает, и слово подхватывает его лысеющий напарник.
— Мы вспомнили сводки об анархистах, которые взяли заложников в офисе Теллус, и решили сразу же вас предупредить. Они и сами хотели спуститься в метро. Может как раз для того, чтобы подготовить взрывы?
— Ну, то, что вы сообщили мне — это правильно, — отвечает свиноподобный, бросив на панков мимолётный взгляд. — однако…
— Херня это всё! — неожиданно выкрикивает Билли Смайт и сердце Джека падает…
Джессика напрягается, когда слышит слова анархиста с опалёнными волосами, но решает не вмешиваться. Иногда, лучшее, что ты можешь сделать — молчаливо стоять в стороне.
— О, а вот и наш бунтарь недоделанный закукарекал, — голос офицера Брюса Штайнберга насквозь пропитался язвительной насмешкой, однако она чувствует в нём кое-что ещё. Семена ярости. Он отходит от парочки копов, и делает широкий шаг к анархистам.
— Мамочка не дала на дозу и ты решил восстать против системы? Показать какой ты бунтарь, да? Похвально-похвально… — он всё ближе подходит к тому, кого явно не учили держать язык за зубами.
— Пошёл в #опу, гандон, — цедит сквозь зубы анархист с опалёнными волосами. — Ты понятия не имеешь, что такое настоящий бунт, грёбанный раб системы. Иди подотри #опу #@$иле, который дёргает тебя за ниточке, — он трясётся, неумело изображая марионетку.
Свиноподобный ничего не отвечает, но Джек чувствует, как его сердце наполняется первозданной злобой. Как ни пытается Джек сдержаться, на его лицо выползает кривая ухмылка. Всегда приятно видеть, как твои оскорбления ранят по-настоящему. И плевать, что будет дальше…
— СКАЖИ МНЕ ЭТО В ЛИЦО, КУСОК ДЕРЬМА! — он и сам не замечает, как свиноподобный спецназовец хватает Билли Смайта за грудки, и с силой, впечатывает свой лоб ему в нос. Слышится противный хруст, и Джек невольно морщится. Билли Смайт по прозвищу «Британский бульдог» с глухим стоном валится на землю, как подкошенный.
— Сэр, разрешите открыть огонь на поражение? — дрожащим голосом спрашивает один из бойцов, наряженных в бронекостюм.
— Отставить… — бросает свиноподобный, пытаясь стереть пятнышко крови Билли Смайта со своей униформы.
Джессика тяжело вздыхает. Она ведь чувствовала, что это не кончится ничем хорошим. Однако, точно прочитав её мысли, офицер Брюс Штайнберг поднимает взгляд, и говорит, глядя на Джека:
— Ладно, не будем терять времени, я уже слышал рапорт, а теперь хочу услышать вашу версию истории. Какие нацисты? Какая взрывчатка? Каким раком вы связаны со всем этим дерьмом и какого хрена решили сделать за полицию её работу? — его голос звучит отрывисто, в нём проскальзывают нотки ярости. Однако, теперь у них есть хоть какой-то шанс обойтись без крови. Большой крови, по крайней мере.

[Laion]

- Можно попробовать позвонить по телефону, что дала тебе Джессика. Или зайти в "Новый Содом". Или просто идти на шум. Мне кажется, где будет громче всего, там мы найдем Джека, а с ним и Джессику.
Никос с удивлением отмечает, что все еще способен шутить. Это странно, но приятно.

 

Привыкнуть к тому, что Никос бесплотен, кажется невозможным. Но он говорит, шутит, находится рядом, и горечь чуть-чуть смягчается.  Агнес улыбается шутке и кивает: - А еще можно попробовать подслушать у копов, где сейчас что происходит. У них же есть рации. - и показывает на стоящую метрах в тридцати от них на перекрестке машину полиции.  - Еще можно попросить у них же позвонить по тому номеру, который дала Джессика, это ведь номер полиции, если я правильно понимаю?

Из полицейской машины доносится треск и неразборчивое бормотание рации. Оглянувшись на звуки, Агнес  кивает Никосу на копов и шепчет: - Попробуем? 

[Leo-ranger]

Я прекрасно понимаю, злобу Билли, но в отличие от него, уже выучил свой урок - чтобы чего-то достичь, порой нужно сдерживать ярость, которая была вечным спутником каждого анархиста.
- Локке, приведи Бульдога в чувства, пожалуйста. Начнет рыпаться - можешь вырубить еще раз, - поворачиваюсь к свиномордому, едва сдерживая желание настучать ему по пятачку. Останавливают меня лишь мысле о всех тех тысячах людей, что я поклялся освободить. - Если вкратце, то полуночный душегуб - который вполне реален - хочется разрушить власть корпораций и вернуть её жителям холмов. Для этого он выдал огромную кучу взрывчатки банде анархов (с ними мы уже разобрались, они не предоставят проблем) и еще такую же кучу неонацикам. План мостоит в том, чтобы заложить всю эту взрывчатку под корпоративным районом, чтобы он - вместе с половиной города - взлетел на воздух, - в ответ на последний вопрос я с ухмылкой оглядываю остальных анархистов. - Мы пытаемся сделать работу копов потому, что сами не раз и не два были доказательством их некомпетентности. Большинство, по крайней мере, - не удерживаюсь я от шпильки в сторону ублюдков, которые не пустили нас в метро. Смотрю свиномордому прямо в рыло и продолжаю:
- Я знаю, что мои слова сейчас прозвучат юезумно для всех присутствующих, но каждую секунду, которую мы тут стоим, шанс вздететь на воздух всем вместе увеличивается. Пожтому сегодня нам нужно, - слова на мгновение застревают в горле, но мне все равно приходится их сказать. - Забыть о том, как мы ненавидим друг друга и объединиться. Хотя бы на один день, ради спасения этого города, - сама мысль о том, чтобы объединить усилия со спецами кажется всем присутствующим бредовой. Настолько бредовой, что она даже может сработать. - Душегуб и его семейка у##ков с холмов надеются, что мы все перебьем друг друг и они станут теми, кто придет на пепелище после боя и объявят себя победителями, но я верю, что для этого города и всех нас есть и другой путь, - мои голосовые связки явно не выдержат ещё одной речи, но слова будто сами льются из меня. - Позвольте нам спасти город. Всем вместе.

[Beaver]

Молча наблюдаю за развитием ситуации, надеясь, что вмешиваться не придётся, потому что, честное слово, я не знаю, что делать, если завяжется борьба. Просто тогда от стоящих передо мной панков за считанные мгновения не останется ничего, кроме изрешечённых пулями трупов, не успею я произнести фразу «это всё полуночный душегуб».

Мои нервы на пределе, так что руки сами тянутся за очередной сигаретой и зажигалкой. Закурив, медленно выпускаю дым изо рта и впиваюсь взглядом в Джека — лишь бы он проявил терпение, думаю я. Ради жителей Миднайт-сити.

 

 

Брюс не спешит прощать старые обиды и радостно начинать сотрудничать с панками, и я не могу его за это винить. Городские банды, Хищники в том числе, ежедневно доставляли полиции, когда я ещё работала там, кучу проблем, как незначительных, так и весьма масштабных. Не думаю, что с моим уходом с должности что-то сильно изменилось, потому целиком и полностью понимаю его. Впрочем, и среди копов у@*#ов более, чем хватает, так что «уличные отбросы» беснуются небеспричинно. Как бы там ни было, Брюс — один из немногих действительно честных и достойных уважения людей, которых я знаю, и сейчас он, несмотря на всё своё отношение, на пылающую в груди ярость и на годы вражды, готов слушать, по крайней мере. И как минимум за это я ему уже благодарна.

Радуюсь, что пока никто не использует ни автоматы, ни биты, ни иное оружие. Вот бы так продолжалось и дальше.

[Шепобелк]

Старый Город

 

Привыкнуть к тому, что Никос бесплотен, кажется невозможным. Но он говорит, шутит, находится рядом, и горечь чуть-чуть смягчается.  Агнес улыбается шутке и кивает: - А еще можно попробовать подслушать у копов, где сейчас что происходит. У них же есть рации. - и показывает на стоящую метрах в тридцати от них на перекрестке машину полиции.  - Еще можно попросить у них же позвонить по тому номеру, который дала Джессика, это ведь номер полиции, если я правильно понимаю?

Из полицейской машины доносится треск и неразборчивое бормотание рации. Оглянувшись на звуки, Агнес  кивает Никосу на копов и шепчет: - Попробуем?

 

Никос идет не по тротуару, а по обочине дороги, первое же столкновение со встречным пешеходом дало ему горькое знание, что так будет лучше для всех. Если хмурый блондин в длинном плаще только зябко поежился, то Никосу показалось, что с него заживо сдирают кожу. Пришлось быть осторожнее. На предложение Агнесс Никос согласно кивает головой.

- Умница, - сопровождает он кивок словами и скользит-идет к машине полиции. Шум и треск рации возрождает к жизни давнюю память, еще армейских лет. К жизни, хех. Иронично.

 

...Из их палатки доносится треск помех и завывание, будто тысяча баньши собрались на ирландский слет хорового пения. Все ясно, Слон опять слушает открытый эфир. Разведка общалась на выделенных кодированных частотах и там шума помех почти не было, засекреченная аппаратура связи осечек не давала, хотя сама полевая рация в полном снаряжении переваливала по весу за пятьдесят килограмм. Собственно, поэтому в связисты-разведчики всегда подбирали парней посильнее и повыносливее. Слон выглянул из палатки и, увидев Никоса, мрачно сообщил:

- Пианист вернулся, командир.

Никос поморщился, как от зубной боли. Пианистом звали арт-корректировщика противника, уже третью неделю досаждавшего 71-му полку рейнджеров и 107-му артбатальону, к которому и была приписана разведгруппа Никоса. Кличка прилипла к хитроумному и неуловимому корректировщику после того, как комбат, выслушав, как разведку в очередной раз обставили, в сердцах выругался: "Этот сучий выкормыш играет на нас как на пианино!". После этого накрыть Пианиста стало для Никоса и 107-го артполка делом чести.

- Как такое возможно? Артиллерия весь тот квадрат под лунный ландшафт отделала.

Речь шла о последствиях последней вылазки Никоса и его парней. Они сумели-таки вычислить лежку Пианиста, но Никос не рискнул идти его брать. Нутром чуял, только людей зря положит. Вместо этого они отошли и запросили артналет. Даже в штабе считали, что с Пианистом покончено, он действительно не появлялся в эфире уже пять дней и вот опять. Слон только пожал плечами в ответ, мол, понятия не имею. Никос нахмурился, обдумывая, что могло пойти (и пошло) не так. Снарядов тогда не пожалели, настоящий огненный вал катился по земле, уродуя ее беспощадно и жестоко. Выжить там было невозможно. Разве что...посетившая Никоса мысль заставила его болезненно поморщиться.

- Они переносили огонь вглубь территории врага, - задумчиво произнес Никос, а Слон согласно кивнул. Это было логично, что засвеченный корректировщик постарается как можно быстрее свалить подальше от фронта, за пределы досягаемости самоходных артиллерийских установок противника. - Этот сукин сын ломанулся к линии фронта, а не от нее. Так и уцелел, - сделал вывод Никос, больше для Слона, чем для самого себя. - Передай Шварцу на седьмую батарею, что, когда мы найдем Пианиста еще раз, пусть готовит арт-налет "крестом", правый, левый и нижний лепестки с десятиминутной задержкой.

Замысел Никоса оправдался на все сто процентов, когда через три дня, когда воздух стонал и рвался от взрывов снарядов, перепахивавших землю, щедро начиняя ее металлом вместо семян, Пианист вышел в эфир в последний раз, на открытой частоте.

- Будьте вы прокляты, империалистические свиньи, - было слышно, как клокочет кровь в горле у Пианиста, он сипел и делал паузы между словами. "Пробито легкое, обширное внутреннее кровотечение", - профессионально определил Никос. - На мое место придут другие...

Вещание оборвалось, то ли Пианист умер от ран, то ли его жизнь прервал очередной взрыв снаряда. В любом случае, война продолжалась...

 

Четкие, лаконичные коды и сообщения, передаваемые диспетчерами патрульным машинам, принятие вызовов, все это очень напоминало Никосу об армии. Старый Город продолжал жить своей жизнью, кто-то вскрывал себе вены, кто-то прыгал из окон последнего этажа зданий, кто-то кого-то убивал, насиловал, грабил. Патрульные в машине слушали сообщения вполуха, судя по пончикам и кофе, у них был перерыв. Внимание Никоса внезапно привлек тревожный код, даже голос диспетчера особо выделил его.

- Всем постам, десять сто восемь, угроза массовых беспорядков у станции метро имени Отцов-Основателей.

Диспетчеру ответил другой голос, низкий и грубый, полный силы, сразу напомнивший Никосу о полковнике Найте, под началом которого он долгое время служил.

- Десять четыре, отряд спецназначения в пути. Десять девяносто семь через четыре минуты.

- Десять четыре, конец связи, - Никосу показалось, что в голосе диспетчера прорезалось облегчение.

Станция метро имени Отцов-Основателей. Это было недалеко и там заваривалась нехорошая каша. Похоже, как раз их случай. Вернувшись к Агнесс, Никос коротко пересказал ей услышанное.

- Думаю, нам туда, - заключил он.

[Тaб]

Агнес & Никос

Саван менял всё, словно вечное напоминание о том, что мёртвые никогда не сумеют увидеть мир прежним. Старый город, лишённый подлинной красоты, для Никоса стал ещё уродливей. Здания осыпались на глазах, покрытые мхом, паутиной трещин и надписями, что выводили руки безумцев. Краски тускнели, точно вечные сумерки опустились на планету, сам воздух приобрёл серый оттенок, а на всём вокруг повисла печать сине-зелёного могильного тлена. Люди, проходившие мимо инстинктивно сторонились Никоса, сами не понимая почему. Словно нечто в самой глубине их первозданного естества ещё помнило о том, что существует за гранью. Иногда, он видел лик смерти застывший на людских лицах. Они походили на трупы, доживающие свои последние часы. И Никос знал, совсем скоро они тоже присоединятся к посмертию, полному немого отчаяния. Он чуял отголоски их чувств, ярость, презрение, злоба, пепельной горечью застывали на языке. Надежда, вера, любовь, их крох не хватило бы даже воронам, что взмыли ввысь, почуяв присутствие мертвеца.
Однако, живые были не единственными спутниками Никоса. Он видел и тех, кто расстался с дыханием жизни, но не смог обрести покоя в этом жестоком мире. Он видел таких же, как он, неприкаянных призраков, бредущих в никуда по серым улицам, заполненным отчаянием. Кто-то едва покинул Оболочку и обливался горючими слезами, пытаясь коснуться тех, кого продолжал любить. Кто-то принял смерть во всей её беспредельной красоте, и искренне наслаждался сладкой болью, что она могла подарить. Кто-то давно потерял людской облик, в попытках защититься от страданий, сдиравших кожу с костей. Они надевали причудливые маски, внушавшие страх, трепет и отвращения, и лишь смутные, призрачные детали могли напоминать о том, кем эти гротескные создания были прежде. Сотни глаз касались Никоса, точно пробуя его на вкус, но никто не окликнул его. Никто не поприветствовал. Никто не подозвал. Они точно знали, что за крест он взвалил на свои плечи…
Агнес замирает, вслушиваясь в слова Никоса. Его голос кажется таким далёким, таким призрачным, таким ненастоящим, что в голове, сами собой, вспыхивают подозрения: а не говорит ли она сама с собой? Однако, она не даёт сомнениями вырасти из крохотных семян. Никос продолжает оберегать её, даже лишившись плоти. Это правда, от которой не выйдет спрятаться.
Ливень хлещет её по лицу, но Агнес не сбавляет ходу. Если её друзей, и вправду, схватила полиция, им понадобится вся возможная помощь. Она лишь надеется, что им удастся остановить полуночного душегуба, не принеся ещё больше жертв. Каждая потеря в этой битве похожа не удар по сердцу. Однажды, оно попросту остановится, не выдержав таких страданий…
Старый город спит по утрам, однако сегодня это похоже на лихорадочный кошмар больного чахоткой. Нестихающий ливень глушит прочие звуки, но она всё равно слышит отголоски яростных криков, тихих всхлипов, и последних вздохов. Полиция патрулирует улицы, и это не значит ничего хорошего, в иные дни они никогда не выходят из своих тесных машин и душных офисов. На кого-то надевают наручники прямо у неё на глазах, со всей дури бьют дубинкой по голове, запихивают в полицейский автомобиль. Оборванец с лицом, разукрашенным в клоунские цвета, отчаянно отбивается от пары полицейских, и успокаивается, лишь получив заряд раскалённой дроби прямо в грудь…
Промозглый осенний ветер подхватывает белый лепесток, и уносит его прочь, Агнес поднимает взгляд, чтобы разглядеть откуда он взялся на серых улицах Старого города. На крыше высокого здания, украшенного потрескавшейся каменной гаргульей, стоят юноши и девушки, одетые в чёрное и белое. Они отрывают лепесток за лепестком, чтобы решить, кто первый отдастся в нежные объятия смерти. Именно смерть властвует над городом в эти дни. Нет никаких сомнений, совсем скоро, придёт время большой жатвы. Остались считанные минуты…
Наконец, молочно-белый туман расступается перед Агнес и Никосом. Своими глазами они видят Джека и панков, стоящих в окружении автоматчиков специального подразделения возле входа в старое метро. Неподалёку стоит и Джессика, ещё пара копов и полноватый боец, снявший защитный шлем…
 

Джек & Джессика

— Вставай, подлец… — Локке Коул даёт Билли Смайту по прозвищу «Британский бульдог» звонкую пощёчину. — Ты снова всех подставил, ещё немного, и нас бы изрешетили на месте.
— Затнись, слизняк… — полусонным голосом отвечает Билли, приоткрыв глаза, и тут же сощурившись из-за солнечных лучей, что прорывались сквозь тучи. — Если ты можешь терпеть наглую ложь, которую извергало вонючее рыло… — не успевает Билли договорить, как Локке Коул отвешивает ему ещё одну пощёчину.
— Ай, а это ещё за что?! — спрашивает он, приподнимаясь на локтях.
— Это, чтобы ты язык держал за зубами. — Локке Помогает Билли Смайту встать на ноги, пока тот недовольно бурчит что-то неразборчивое.
— Знаешь… — говорит офицер Брюс Штайнберг, даже не глядя на Джека. — это звучит как самое тупое враньё, что я только слышал. Даже обдолбанный торчок, и тот смог бы придумать более убедительное оправдание тому, как пакетик с метамфетамином очутился у него в очке. — он хохочет, не в силах сдержаться, но замолкает, поймав взгляд Джессики, и мягко ей кивнув. — По крайней мере, ты не первый, от кого я слышу эту историю, — говорит он, не отрывая от неё взгляда. — И скажи спасибо, — он тычет мясистым пальцем в сторону Джессики, положив тяжёлую руку Джеку на плечо. — Что она вступилась за тебя до того, как мои парни превратили вас всех в решето.
— Однако… — продолжает Брюс Штайнберг, прочистив горло. — Даже если всё, сказанное вами — кристально чистая правда, я не могу послать своих людей в метро, которое грозит взорваться в любую секунду. Или того хуже, не взорвётся, потому что там не окажется никаких нацистов с карманами, полными взрывчатки. В то же время, забить болт на сказанное вами я тоже не могу, вдруг, через полчаса весь Новый город, и вправду, взлетит на воздух? Интересная ситуация выходит… — он, задумавшись, скребёт подбородок, не убирая руки с плеча Джека.
— А, знаешь, есть у меня один вариантик, — он смеётся, осклабившись, и глядя Джеку прямо в лицу. — Ты ведь хотел сделать за полицию всю работу? Вот ты и сделаешь! — он похлопывает Джека по плечам, теперь уже обеими руками, это всё больше его раздражает. — Мы пойдём туда вместе, и лично проверим, есть ли там нацисты-взрывники, пока мои парни будут присматривать за твоими оборванцами. Если есть — обезвредим их, и вы можете идти на все четыре стороны. Если нет — я начищу тебе хлебало, и засуну вас всех в тёмную и сырую камеру. По рукам? — он натягивает на лицо неестественно радостную улыбку и протягивает Джеку руку. Затем кивает Джессике, — Ты можешь пойти с нами, а можешь и нет. К тебе у меня претензий нет, но дружеское плечо лишним не бывает, — офицер Брюс Штайнберг пожимает плечами, а затем смотрит куда-то в сторону Олдвэй-авеню и удивлённо выгибает бровь:
— А это ещё кто?
Обернувшись, Джек и Джессика, своими глазами видят, как к ним спешит Агнес.

[Leo-ranger]

- Хорошо. Пусть так, давай спустимся вместе, - со вздохом отвечаю я, понимая, что другого выбора. Поворачиваюсь к Агнес, бегущей к нам и удивленно приподнимаю бровь. Где Никос? Неужели он решил остаться в особняке? Или они узнал что-то в склепе и отправился в другое место?

- Когда мы спустимся вниз - я хочу, чтобы вы не устраивали никаких проблем, - обращаюсь к другим панкам.