World of Darkness: Блюз полуночного города

[Laion]

- Они еб##аты, - кратко суммирирую я. - Полностью отбитые.

 

Агнес коротко вздыхает - примерно так она и думала, правда, все оказалось еще хуже, и переводит взгляд на Джессику.

 

Что случилось в особняке, Агнес? — спрашиваю я.

 

- Никос.. - Агнес сглатывает. - Прошел внутрь, а меня дверь не пустила. Потом появился призрак генерала Кроуфорда, который сказал, что мне туда нельзя. Но я осталась ждать Никоса. А потом.. Потом пришел Томми. Он был... Другим. Не таким, как в клубе. Другим.  Он сказал, что Никос больше  не вернется. Но он вернулся. Там... В склепе. Обитает что-то жуткое, которое меняет людей, делая их иными. - она смотрит на Никоса, потому что до сих пор так и не спросила, что же произошло в склепе. Не спросила, потому что сначала это было  слишком больно, а потом уже времени на это не было. 

[Шепобелк]

Никос смотрит, что он сделал с Агнесс и боль осознания совершенной ошибки рвет его сердце на части. Кажется, что зарождающиеся слова опутаны колючей проволокой и рвут горло изнутри.

- Я ошибся, родная. Максвелл отдал двери свое свое самое сладкое воспоминание, начертал его кровью на двери и та открылась. Но я рад, что не догадался, иначе мы оба с тобой могли стать такими, как Максвелл. Избранный нами способ привлек внимание другой сущности и так я получил выбор, которого не было у Максвелла. Но все равно отказался, так мне бы пришлось заплатить человечностью, чтобы получить силу, достаточную, чтобы с ним справиться. И умер, но не ушел...дальше, а остался с тобой, Агнесс. Ты удержала меня в этом мире. Ты и неоконченное дело, - почти будничным тоном закончил Никос свой короткий рассказ.

[Тaб]

— Э, слышь, ты не обнаглел? — слышится зычный голос офицера Брюса Штайнберга из глубины вагона.
Потрескавшиеся губы бродяги что-то безмолвно шепчут, но с них не слетает ни единого звука. Похоже, он и вправду совершенно безумен, психиатрические лечебницы переполнены врагами властей и опасными маньяками, а до простых городских сумасшедших никому нет дела, до тех пор пока они не отправят кого-нибудь на тот свет.
— Понимаю, тебе несладко живётся, но это не повод обдирать меня, как…
Неожиданно, бродяги срывается с места, и ему плевать, что сбежать из вагона на полном ходу не выйдет ни у кого на свете. В то же мгновение он натыкается на подножку Брюса Штайнберга, и, с гглухим звуком, бьётся лицом о холодный металлический пол. Хриплый стон вырывается из груди бродяги, и он морщится, пытаясь перевернуться.
— Лежать, гадёныш, — офицер Брюс Штайнберг хватает бродягу за воротник и снова впечатывает лицом в пол. — Теперь ты расскажешь мне всё. И бесплатно.
— Ладно-ладно, — неожиданно говорит бродяга вполне человеческим тоном. — Только отпусти!

[Leo-ranger]

Рывком оказываюсь рядом со спецом и бродягой, однако никакая моя помощь уже не нужна. Смотрю на чокнутого, у которого, видимо, "внезапно" началось прояснение рассудка и усмехаюсь, закидывая биту на плечо.
- Если что - у меня есть кое-какой опыт в… "силовых допросах", офицер, - предложение помощи из моих уст звучит достаточно вежливо. - Зачем нам этот бродяга, кстати?

[Laion]

Слова Никоса заставляют Агнес прикусить губу. Ошиблись. Они ошиблись. Но, наверное, действительно, лучше, что они выбрали такой способ и она не попала в склеп, потому что она последовала бы за Никосом, и Джессика с Джеком ничего бы не узнали.

"Спасибо" - шепчет она одними губами, но больше ничего не успевает сказать - возглас копа и последовавшая за этим сцена с бродягой переключают ее внимание на себя. Ей тоже интересно, что хотел узнать коп у бродяги и она подходит ближе.

[Тaб]

— Они везде суют свой нос, — офицер хрипло смеётся, не выпуская бродягу из рук, пока тот продолжает причитать. — Особенно, если дело касается метро и канализаций. Живут там, представляешь?
— Нихрена я там не живу! Ты меня перепутал! Слышишь, перепутал! — бродяга пытается вырваться, извиваясь, как уж на сковородке, но Брюс Штайнберг вновь впечатывает его лицом в холодный металл. С губ бродяги срывается стон, на полу остаётся кровавый отпечаток.
— А ну говори, что ты слышал сегодня утром? — офицер встряхивает его, будто куклу, набитую соломой. — Будешь брехать — взлетишь на воздух вместе со всем метро! Но перед этим я выбью из тебя весь дух, — цедит он сквозь зубы, наклонившись к самому уху бродяги.
— Ладно! Только не бей! Слышишь? Ударишь, и я язык себе нахрен отгрыз… — не успевает бродяга закончить, как его лицо снова впечатывается в пол.
— Заткнись, сукин сын! Ты забыл с кем разговариваешь?! Этот я тут правила устанавливаю! — орёт офицер Брюс Штайнберг во всё горло, его глаза наливаются кровью, а капли слюны вылетают изо рта.
Одинокий панк лениво смотрит на это представление. Непохоже, чтобы в Миднайт-ситикого-то вообще могла удивить подобная сцена. Насилие и полицейский произвол давно стали неотъемлемой частью повседневной жизни.
— Вот и болтай сам с собой, ***рила! — бродяга, изо всех сил пытается вырваться из мёртвой хватки офицера, его грязное лицо искажает гримаса злобы.
— Посмотрим, как ты теперь запоёшь… — офицер Брюс Штайнберг начинает выворачивать запястья бродяги, слышится мерзкий хруст, затем душераздирающий вопль.
— Кто-то вырубил копов на Кроссинг-Бридж! — неожиданно кричит бродяга, срываясь на нечленораздельные вопли. — Шумел в тоннелях, как не знаю кто! Потом выломал дверь в служебные тоннели! И всё! Это всё, что я слышал! Отпусти, сукин ты сын! Отпусти! — он срывается на фальцет. Офицер Брюс Штайберг, тут же отпускает запястья бродяги, тот вскакивает на ноги, и несётся в другой конец вагона. Напоследок, офицер успевает отвесить ему смачный пинок под зад.
— Видишь, Джек, — говорит он тоном учителя в воскресной школе, отряхивая ладони, — как важно в нашей жизни умение находить взаимопонимание? — он поднимает указательный палец, и трясёт им с видом блаженного, но вскоре срывается на хриплый и заливистый хохот.
— Боже, ***ть, я думал он обо***тся.

[Laion]

- Значит, нам на Кроссинг-Бридж? -  Агнес смотрит на схему метрополитена.  - А как вырубил, не известно?

[Тaб]

— Полагаю, этого мы никогда не узнаем. — офицер Брюс Штайнберг хрипло смеётся,. — вряд ли их могли отправить на тот свет среди бела дня, скорее просто оглушили, чтобы спуститься вниз. Выходит, эти об***ки проникли в корпоративную ветку через служебные тоннели, как мы и планировали. Конечно, можно доехать и до Кроссинг-Бридж, но я предлагаю выйти на станцию раньше, — в глазах офицера Брюса Штайнберга мелькают нехорошие искорки. — Там тоже есть проход к служебным тоннелям, но вряд ли нацисты стали ломать и его. Если мы сможем открыть дверь без шума и грохота, быть может, нам удастся проникнуть к ним в тыл, оставшись незамеченными. Однако, насколько мне известно, ломануть эти двери по-тихому не так-то просто. На них стоят эти считыватели для карт доступа, которые есть только у грёбанных корпоратов…

[Laion]

- Попробуем.. - неопределенно хмыкнула Агнес, - В любом случае, у нас есть два пути в эти тоннели - взломанный и запароленный. Какой-то один да пригодится. 

 

Прибор, который Агнес постоянно носила с собой в сумке, позволял подключаться к удаленным компьютерам через локальную сеть, чтобы взламывать пароли, и Агнес надеялась, что к кабелю, идущему от терминала доступа к воротам, будет возможно подобраться.

[Тaб]

Пар валит невесть откуда, когда двери вагона открываются со скрежетом, заставляющим поморщиться. Он похож на молочно белый туман, что выбрался на улицы среди бела дня. Тот же туман был на месте смерти Эбберлайн Эррол. Холодный, как порывы осеннего ветра, белый, точно саван, такой плотный, что, казалось, до него можно дотронуться рукой. Этот пар пропах машинным маслом, от него хочется кашлять, и он исчезает, стоит прогреметь холодному машинному голосу. «Станция Высший суд», хрипят динамики, и офицер Брюс Штайнберг молчаливо кивает, глядя на остальных.
Они выходят на станцию, она ещё темнее, чем «Отцы основатели». Воздух холодный, и пропитался сыростью, точно склеп на старом кладбище. Стены вокруг облицованы отсыревшим кирпичом, ещё много лет назад его изрисовали причудливыми граффити, не оставив свободного места. Теперь он начал осыпаться, ржавые трубы дали течь, и мерное «кап» эхом разносится по пустым тоннелям. Одинокие лампочки висят под потолком, среди искрящихся проводов. Они гаснут каждые полминуты, погружая станцию в кромешную тьму. В глубине тоннелей, где стихают последние звуки, мелькают два ярко-жёлтых огонька…
— Эх, надо чаще сюда спускаться, — говорит офицер Брюс Штайнберг задорным тоном. — Проведёшь в этой яме с полминуты, и сразу понимаешь, что наверху всё не так уж плохо. Сразу хочется ожить… — он тяжело вздыхает, и спускается по служебной лестнице вглубь длинного и сырого тоннеля, насвистывая себе под нос.
— Осторожней, — офицер Брюс Штайнберг поднимает руку, пройдя с пару метров, и кивает в сторону ржавых рельс. Там, в луже воды, натёкшей с потолка, мелькают электрические разряды. Этот город, и вправду, прогнил до основания… — Сраные корпораты и пенни из своего кармана не выложат, чтобы сделать город чище. Они предпочли отстроить своё метро, вместо того, чтобы привести в порядок старое. Вот как объяснить это человеческим языком? — тяжело вздохнув, он обходит смертельно опасную лужу, и идёт по шпалам дальше. Их шаги отчётливо звучат в тишине тоннеля. Но нет никого, кто мог бы их услышать.
Вскоре, они выходят к массивной стальной двери, освещаемой стерильным светом люминесцентных ламп. В тёмном, сыром и холодном тоннеле она выглядит до жутки неестественно, но так выглядит всё, к чему притрагивались загребущие лапы корпораций. На двери нет ручки, зато рядом с ней, к заплесневелой кирпичной стене прикреплено громоздкое устройство для считывания карт. Над слотом виднеется небольшой квадратный дисплей. Там мерцают ядовито-зелёные буквы: «ПОЖАЛУЙСТА ВСТАВЬТЕ КАРТУ ДОСТУПА».
Агнес понимает: если снять тяжёлые металло-пластиковый корпус, она могла добраться до внутренней начинки устройства, и подключиться к ней, как к любой другой компьютерной системе.
Офицер Брюс Штайнберг многозначительно хмыкает, ткнув мясистым пальцем в крохотный дисплей, затем смеётся, повернувшись к остальным.
— Ну, если среди нас есть взломщики, самое время поднять руку и выйти к доске.

[Laion]

Мрачный тоннель заставляет Агнес поежиться. Она редко ездила в метро, предпочитая ходить пешком или ездить на велосипеде. Но это темное закулисье станции "для бедных" было еще отвратительнее, чем то, что ей иногда приходилось видеть. Искрящие провода, отвратительно воняющие лужи, скользкие ступени и отсыревшие кирпичные стены... Полицейский уверенно ведет их по тоннелю, и, наконец, выводит к стальной двери, ведущей в "метро для белых". На дисплее считывателя мерцает зеленая надпись, и в полутьме она смотрится особенно ярко и ехидно, как будто бы издевается над ними. 

- Карту доступа тебе? - хмыкает Агнес и осматривается, чтобы определить, куда можно подключить приборчик. Тяжелый корпус, укрывающий считыватель, вполне можно открутить. Она достает перочинный нож, и, провозившись пару минут, отвинчивает проржавевшие от постоянной влажности винты, удерживающие корпус. 

- А внутри ты не такой уж и ехидный?  - бормочет она, полностью погрузившись в изучение переплетающихся проводов. 

[Шепобелк]

Название станции Никосу нравится, есть в этом что-то от того же фатума, что свел их четверых вместе. Именно это и ждет полуночного душегуба - высший суд и высшая мера наказания. Стены тоннеля давят на голову сверху и с боков, кажется, точно также сдавливая и царящую в них тьму, доводя ее до густого, кромешного состояния, разбавить которое фонари под потолком могут едва-едва. Но для Никоса это все выглядит по другому, как серый полумрак. Его беспокоят другие картины, он видит, как обвал плющил рабочих, прокладывавших тоннель, он видит, как банда придурков кинула бедолагу-бомжа под поезд, как мучительно умирал бригадир, сорвавшись в технический колодец и нанизавшись на арматуру, словно бабочка на иголку. Это место хранит память прошедших событий более цепко, чем старуха-старьевщица свои побрякушки.

 

Пока Агнесс работает с замком, Никос подходит к ней и, по неистребимой пока привычке, понизив голос, говорит:

- Я пока разведаю, что с той стороны.

И проходит прямо через металлическую дверь.

[Laion]

- Я пока разведаю, что с той стороны.
И проходит прямо через металлическую дверь.

 

Клеммы прибора плотно охватывают провода, и на дисплее начинают мельтешить цифры, отскакивая по одной вправо, как костяшки на счетах. Агнес, подняв от дисплея глаза, провожает взглядом Никоса, проходящего сквозь толстую металлическую дверь, и снова утыкается в показания дисплея, осторожно тыча тонким щупом в нужные проводки. Наконец все цифры пароля определены и Агнес, чуть помедлив, нажимает на крошечную кнопку ввода. 

[Тaб]

Никос

Тлен застилает взор, сгущая краски, и обращая великолепие в подлинные руины. Пелена Савана никогда не оставит Никоса, это его вечное проклятие, напоминание о том, что он мёртв, и смотрит на мир с другой плоскости, недоступной живым. Однако, это и дар, теперь он может видеть изнанку вещей, о которых ему приходилось лишь гадать, отгоняя дурные мысли. Вселенная, вывернутая наружу — его новый дом. Воздух здесь пропитан отчаянием, что разливается по крови при каждом вздохе. Эфемерное тело состоит из боли, которой не будет конца, даже бросся он вниз, в пучины бушующих Бурь. Воспоминания подобны наркотику, что приносит немыслимые страдания, сводя тело в судороге, но от которого так тяжело отказаться…
Он слышит как кто-то перебирает струны, пройдя сквозь дверь, серый коридор, и ещё одну дверь. Он слышит мелодичный женский голос, шагнув на станцию «Новый Авалон», она поёт о Стигии, городе городов, перевозчике-Хароне, и большой жатве, время которой пришло. Он видит девушку, одетую в чёрное, чёрное и ещё раз чёрное, повернув голову вправо. Её кожа белее молока. Она мертвее, чем он. У её ног лежит острая коса.
— Это последняя? — слышит он низкий бас, доносящийся сквозь водную толщу Савана. Бритоголовый мужчина с тяжёлым взглядом, одетый в чёрную кожу, на одном виске выбита свастика, на втором — цифра четырнадцать. Его лицо украшает пирсинг, голову — стальные шипы, напоминающие о костяных наростах древних ящеров. Тлен превратил его лицо в бледный череп.
Он скоро умрёт.
— Остальные за скотами. Они должны управиться за час. Если не управятся — не наша беда. Здесь всё равно не останется камня на камне. — отвечает ему спокойный баритон, приглушённый, точно он слышит его из-за бетонной стены. Бритоголовый мужчина с ярко-голубыми глазами, одетый в белую футболку и подтяжки, на одном виске выбита свастика, на втором — цифра восемьдесят восемь. Его лицо остаётся чистым, нет даже щетины, в глаза бросается лишь широкий подбородок. Тлен превратил его лицо в бледный череп.
Он скоро умрёт.
— Эти взрывы — как последние вздохи былого. Старый мир рухнет, забрав с собой всю грязь. Мы построим новый, белый мир. А если нам суждено пасть — падём, не предав своих идеалов.
— Так и будет, брат. Всё или ничего. По-другом жить нельзя.
Они крепко сжимают руки друг друга, глядя друг другу в глаза. Это продолжается ни один десяток секунд. И тогда Никос понимает.
Они скоро умрут.
Никос видит, как внизу, на рельсах, ещё двое бритоголовых выкладывают пакеты со взрывчаткой возле стены, выгружая её из блестящего вагона. Гору взрывчатки они соединяют воедино разноцветными проводами, которые расходятся от громоздкого устройства с дисплеем. «0:47:23», горит красная надпись на нём, последние цифры меняются секунда за секундой. Время ещё есть, однако оно течёт, как песок сквозь пальцы…
 

Остальные

Звон бьёт по ушам, и, на мгновение, все замирают, думая, что сработала тревога. Но проходит секунда и на квадратном дисплее загораются ядовито-зелёные буквы, принося облегчение. «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МИСТЕР ЛЮДВИГ ПАЛМЕРСТОУН!». Механизмы внутри жужжат, принимаясь за работу, и тяжёлая металлическая дверь отодвигается вправо, исчезая в стенном пазу. Стерильный люминесцентный свет, бьющий из узкого тоннеля, ослепляет их, заставляя прищуриться. Продолговатые лампы, закреплённые под ослепительно-белым потолком работают на полную мощность. Стены также выкрашены в белый, навевающий мысли о помещении операционной, куда не должен проникнуть ни один микроб. Пол и потолок выложены кафелем, идеально ровным, и начищенным до блеска. В самом конце тоннеля виднеется ещё одна дверь.
— Отличная работа! — говорит офицер Брюс Штайнберг, от души хлопая Агнес по плечу. Гулкое эхо разносит его голос по тоннелям старого метро. Звучит треск, где-то позади гаснут лампы станции «Высший суд». Электричество корпоративной ветки работает без перебоев.
Они шагают внутрь служебного тоннеля, блестящий кафель скрипит под подошвами. Только теперь, становится понятен подлинный смысл слов, сказанных Брюсом Штайнбергом на ржавых рельсах. Это место похоже на другой мир, попасть в который также трудно, как остаться безгрешным, живя в обречённом мире. Словно эдемский сад по сравнению с помойной ямой, в которую был изгнан весь род людской. Его лучшие представителя сумели отстроить собственный рай на костях старого мира. И им плевать на всех, кто продолжал ютиться среди останков былого, вкалывая день ото дня только ради того, чтобы суметь прокормить себя и свою семью И так целую жизнь, которая не стоит и ломаного гроша. Их пир во время чумы может продолжаться вечность, остальной мир обрушится в адское пламя, но иссиня чёрные небоскрёбы продолжат отчаянно тянуться к небесам.
Если только не найдётся Красная смерть, что проникнет даже за закрытые двери.
Быть может, он был прав?
— И кто, спрашивается, построил эти служебные тоннели? — разводит руками Брюс Штайнберг, шагая к стальной двери в другом конце коридора. Конечно же это были корпораты! Им мало своего города, своего метро, своей полиции. Они хотят контролировать всё, иметь доступ к каждому клочку земли в Миднайт-сити, и даже ворваться в твой дом на законных основаниях, пока ты сидишь и ***чишь на унитазе. Зачем ещё нужен этот тоннель? — обескураженно спрашивает он, застыв на месте и нахмурившись. — Это же просто голые стены в которых нет ничего. Просто возможность попасть оттуда — сюда. Но никогда наоборот.
Они подходят к блестящей металлической дверь в конце длинного коридора. Точно такой же, что встретила их на входе в служебные тоннели старого метро. Справа висит громоздкий прибор с дисплеем и клавишами, но у него нет отверстия для считывания карты.
Они замирают на месте и переглядываются. Напряжение висит в воздухе, точно сейчас польётся ливень, однако оно исчезает, когда офицер Брюс Штайнберг ловко достаёт пистолет из кобуры и, с щелчком снимает его с предохранителя. Хватит одного нажатия кнопки из холодного пластика, и дверь откроется, впуская их в новый мир.
— Скажете, когда будете готовы, — офицер Брюс Штайберг кивает в сторону двери, сжимая в жилистых руках табельный пистолет. — И это будет последнее, что вы скажите, — быстро добавляет он и хрипло смеётся сквозь стиснутые зубы.

[Leo-ranger]

- Сейчас уже поздновато заботиться о том, насколько мы готовы, - хрипло усмехаюсь и  обхватываю биту рукой, уже готовясь, если что, выхватить из кармана металлический шар и метким броском отправить его в чью-нибудь нерадивую голову. За этой дверью - все или ничего. Мы либо спасем Миднайт-сити, либо умрем вместе с ним.

[Laion]

Агнес оглядывается - Никоса не видно, значит, он уже прошел через следующую дверь. 

- Я готова. - кивает она, а память тут же подкидывает воспоминания о тех же самых словах, произнесенных в особняке на Гранитных Холмах и Агнес, нахмурившись, гонит их. Они справятся! Никто не должен больше умереть. Рука нащупывает пистолет, но больше для самоуспокоения. Ей проще применить навыки рукопашной драки, которым обучил ее Никос, чем выстрелить. Может быть, стоит задуматься о шокере? Но сейчас, конечно, это уже поздно. 

[Beaver]

— Я готова, — немного кривовато усмехаюсь я, заканчивая фразу мысленно: «…насколько вообще можно быть готовым к подобному».

Мой пистолет покидает кобуру, и его приятная тяжесть заставляет меня чувствовать себя увереннее. Его металл чуть холодит кожу на кончиках пальцев, на всей поверхности ладони, но я не чувствую дискомфорта по этому поводу, даже наоборот.

[Шепобелк]

Никос

 

Спойлер

https://www.youtube.com/watch?v=BN6o5wVFCGU

 

Уродливое нутро уродливого мира. Кажется, что Смерть оставила свой след на всем, на что падает взгляд Никоса, оставляя гадать, насколько действительно то, что он видит, для этого призрачного мира скорби и боли. Но даже здесь есть те, кто выделяются. Никос вдруг улыбается, видя девушку в черном, так можно приветствовать только старую и давнюю подругу. Точно также выделяются нацисты, каждый носит свой знак, который не увидеть в зеркале. Они скоро умрут, но метод и время уже зависят не только от них самих, но и от тех, кто пришел остановить взрывы. В сердце Никоса нет жалости, когда он смотрит на братающуюся падаль, только ненависть, будто память предков пробудилась и снова требует отмщения за всех, кто погиб на той, давней войне, останавливая эту серо-коричневую чуму. Однако навыки разведчика не забыты, Никос цепко подмечает важное, чтобы вернуться к Агнесс и доложить, четко, как обычно докладывал командованию.

- В туннеле четверо. Двое на карауле, двое занимаются подготовкой взрывчатки, ее действительно много. Детонатор электронного типа, с таймером, у нас меньше сорока семи минут до взрыва. Нацисты вооружены, у двух люгеры, у одного шипастые кастеты, у одного ножи в виде свастики, о которых говорил тот спецназовец.

Закончив, Никос достает из ножен свой верный боевой нож и встает рядом с Агнесс, готовясь защищать ее до последней капли собственной воли. Единственного, что у него еще осталось, чтобы тратить.

[Тaб]

— Тогда вперёд! — офицер Брюс Штайнберг сжимает в кулак руку, закованную в бронированную перчатку. В его глазах пляшут огоньки храбрости, но в самой их глубине таится лишь мрачная готовность ко всему. Он нажимает мясистым пальцем на холодную кнопку и металлическая дверь начинает открываться с мягким жужжанием. Остаётся лишь надеяться, что его не услышат те, кто поджидает их там.
Томительное ожидание хуже смерти, каждому из них хочется поскорее броситься в бой, даже тем, кто никогда не держал пистолета в руках. Они могут победить, отвоевав свободу Миднайт сити огнём и мечом. Они могут пасть, став первыми жертвами этого жестокого дня. Как бы там ни было, даже смерть будет лучше томительного ожидания, длиною в вечность.
— Запомните пару простых правил, — говорит офицер Брюс Штайнберг, когда половина стальной двери скрывается в пазу, обнажая потолок и пол корпоративной станции. Этой станцией явно пользовались, и ни один раз, она уже не такая чистая, как служебный тоннель. Но всё равно внушает необъяснимый трепет. — Никогда не забывайте об обороне, как бы ни хотелось выбить все мозги этим обсоскам. Не бойтесь отступать, если дело плохо, я называю это перегруппировкой, — он хрипло смеётся, бросая взгляд на остальных, чтобы понять, оценили ли они шутку. — И всегда делайте контрольный выстрел. Они любят притворяться мёртвыми, чтобы схватить тебя за горло в самый неподходящий момент.
Блестящая металлическая дверь исчезает в стенном пазу, открывая им путь. Надпись на колонне справа гласит: «Станция Новый Авалон». Никто кроме Никоса не видит девушку, сидящую у её основания.
Справа, ещё дальше, стоят двое бритоголовых. Они смотрят на поезд, о чём-то разговаривая. Очевидно, это и есть знаменитые Братья Фюреры.
Внизу, на рельсах, есть ещё двое. Они замечают только их бритые головы, и руки, сжимающие пакеты со взрывчаткой, обмотанные разноцветными проводами. Скоро всё взлетит на воздух…
Брюс Штайнберг мягко кивает остальным, делая шаг на истёртый кафель станции.
Время пошло.

Музыка

Бряк

[Leo-ranger]

Раз, два, три. Расстояние между мной и Адольфом с Гитлером стремительно сокращается. Успеваю подумать о том, насколько это тупые имена, замахиваясь битой. Бунт в изящной металлической форме летит в голову того нациста, что с удивленным лицом тянется за свастикой-ножом. Не вкладываю всю силу в свой удар, оставляя место для уклонееие. Пока что я помню о словах спеца, однако как скоро они забудутся в горячке боя?

[Beaver]

Вскидываю свой пистолет, крепко сжимая его рукоять, и делаю несколько шагов навстречу нацистам, держа на прицеле одного из них. Сердце пропускает один удар, а затем начинает биться чаще. Снимаю оружие с предохранителя и нажимаю на спусковой крючок. Было бы странно сейчас молиться Богу и просить его помощи в подобном деле, но я всё же надеюсь, что Он на нашей стороне, если существует.

[Laion]

Взрывчатки тут было не просто много. Очень много. Так много, что даже Агнес с ее неприятием любого насилия почувствовала ненависть к этим четверым. Они собирались взорвать город! Город, в котором она живет. Да, в его жизни было очень мало светлого, но ведь это не повод ТАК погружать его в пучину еще большей безнадежности. Пострадают не корпорации. Пострадают те, кто вкалывая всю жизнь, ничего не имеет. Это их дома будут разрушены. Это их кровь польется рекой. Это их дети будут умирать, корчась от боли. Она припомнила все уроки Никоса, припомнила, как он учил никогда не бояться и смотреть опасности в лицо и решительно достала пистолет, которым пользовалась всего пару раз, и то - пневматическим в парковом тире. Один короткий взгляд на собравшихся, и старательно поймав на мушку одного из нацистов, занимающихся со взрывчаткой, выстрелила, целясь в голову.

[Шепобелк]

Сейчас, в призрачной форме, Никос, можно сказать, суперкоммандос. Его не видно и не слышно, пока под лезвием ножа Завеса не разойдется в стороны, открывая мертвому кратковременный путь в мир живых. И хоть боль никуда не делась, предвкушение почти глушит ее до приемлемого уровня. С этим выродком не будет честной игры, Никос использует любую возможность, которую имеет. Потому что у него за спиной Агнесс и то, что он сделал с ней, будучи еще живым - всего лишь легкое касание по сравнению с тем, на что способны нацисты. Взявший себе проклятое имя Адольфа успевает только недоуменно проговорить "Какого?", когда перед ним из ниоткуда появляется мужик в камуфляже, а потом под потолком заметался надрывный крик боли, почти сразу перешедший в почти звериный вой, нацист скорчился, обоими руками держась за пах, между его пальцами потекли кровавые струйки. Никос знал, куда метить и последовательно претворял в жизнь принцип, что такие мрази себя размножать не должны, первыми пробуя собственные постулаты о генетических чистках на себе же.

[Тaб]

Стальная бита, с хрустом, что слаще любых слов, впечатывается в лицо одного из Братьев Фюреров. Он называет себя Гитлером, и успевает лишь с хриплым стоном схватиться за голову, отшатываясь в сторону от разгорячённого панка. На кожаном ремне продолжают висеть ножи в форме свастик, ещё не обагрённые кровью.
— Achtung! — ревёт во всё горло второй. Его стальные мускулы едва не разрывают чёрной кожи, кулаки закованы в железные шипы, а взор пылает ненавистью, что готова спалить город дотла. — Смерть der untermensch! Никакой пощады! — он разводит руки в стороны, уже собираясь сжать Джека в железной хватке, но ловит лбом пулю, метко выпущенная Джессикой. Он отшатывается и ревёт, точно медведь, а взор застилает кровавая пелена.
Бритоголовые слышал крики своего лидера, и бросаются к станции, но один из них ловит пулю, выпущенную из револьвера Агнес. Струйка дыма выходит из горячего ствола. Бритоголовый воет, схватившись за глаза.
Адольф ревёт, схватившись за пах, и этот рёв не имеет ничего общего с человеческим криком. Перед ними стоит зверь, который понимает лишь законы животного мира.
— Отличная работа! — кричит офицер Брюс Штайнберг во всё горло. Второй бритоголовый залезает на станцию, но, в ту же секунду, получает пулю из табельного пистолета офицера. Издав удивлённый вскрик он падает обратно на рельсы.
Квадратный дисплей взрывного устройства продолжает отсчитывать секунду за секундой…

Бряк

[Beaver]

У нас больше нет преимущества от неожиданности, но я думаю, что шансы расправиться с этими выродками всё ещё неплохие. Разворачиваюсь - и теперь дуло моего револьвера смотрит точно в лоб одному из нацистов, что чуть ранее были заняты установкой бомбы.

«Бам, сучёныш! — думаю я, нажимая на спусковой крючок. — Как тебе это, а?»