Плюшевая Борода

Столовая   Очень милый лейтенант опускает смущенный взгляд и тот упирается в пару аппетитных кругляшей. Пора приниматься за глазунью - заключает он и надламывает вилкой верхний слой желтка. Жидкая и густая масса вытекает наружу и Тристи, обмакнув в ней кусочек тоста, отправляет его в рот. Гамма хрустящих вкусов наполняет вкусовые рецепторы зерновой цельностью подрумяненного хлеба и пряной кислинкой хорошо прожаренного сыровяленого бекона, а сладковатая мягкость тушеных бобов и насыщенная сливочная тектсура теплой овсяной каши буквально тают во рту. Чай - не китайский и ни в коем случае не зеленый - крепкой терпинкой вяжет язык. Не моргнув глазом, второй лейтенант Тристи Дарэм погружает в недра своего желудка две с лишним тысячи килокалорий, вытирает салфеткой губы (с особым тщанием избавляясь от мельчайших частичек пищи в уголках), швыряет на язык мятную освежающую пастилку и улыбается - все еще смущенно (и с той лишь разницей, что теперь к смущению от эпитета "милый" добавляется некоторая неловкость от продемонстрированной прожорливости), но гораздо шире, демонстрируя два ряда великолепных зубов здорового самца, исправно следящего за состоянием полости рта. Тот раскрывается почти помимо его воли.   - Знаю, это прозвучит так, словно я хочу навязать вам свою компанию, но... и правда ведь хочу, Ариадна, - он пожимает плечами, не слишком умело маскируя свою неуверенность, и признается ей в почти сокровенном, - Хочу вас... вам... это так чертовски трудно - подбирать слова в разговоре с такой...   Кивком головы он указывает в сторону тренировочного полигона, где сейчас проходят боевое тестирование члены его команды. И женщины, ни одна из которых даже близко не так красива...   - Как вы, - второй лейтенант выталкивает слова из глотки почти насильно, рывком и нервно потирает шею, - Хотите выступить со мной в тандеме? Мы можем пойти прямо сейчас. 

Столовая   - Как вам спалось?   - Замечательно. Спал, как младенец, - опустив ломящийся от трехкратных порций поднос на стол, делится своими впечатлениями второй лейтенант, трехдневная щетина на лице у которого выглядит свежо и интересно, - Не в том смысле, что всю ночь орал и гадил, а...   Боже, что он несет.   Остановись. Хватит. Стоп.   - Чудесно выглядите, к слову, - вспоминает забытое буквально накануне Тристи, подавляя отчаянное желание опустить забрало.

Столовая   - Доброе утро.   Он - сама любезность. С утра пораньше всецело предан лучезарной улыбке от одной ямочки на щеке до другой.   - Не возражаете?   С трудом сдерживая нетерпение, второй лейтенант повисает над Ариадной шести-с-половиной-футовой каланчой с подносом в руках и галантно ждет. Чудесно выглядите - почти срывается у него с языка, когда из негромкого многоголосия, изредка перемежаемого смехом, слух выхватывает фразу, которая привлекает к себе его внимание.   - Я, наверное, уже не успею заказать плюшевого крогана до отлета, да?   Тристи почти рефлекторно косится на говорящую. Что-то в ее словах настораживает второго лейтенанта, но он списывает это на нервное напряжение, вызванное повышенной нагрузкой последних недель, и забывает, что хотел сказать.

Титов, где-то Музыку. Однообразный ритм оповещения сменяется насыщенным гитарным рифом. Поостынь, детка, пора бы нам с тобой вернуться к занятиям. По внутреннему дисплею усиленного забрала бегают ряды символов. Анализаторы целостности керамических и кинетических пластин, сервоприводы моторизованных суставов, средства связи, навигации и боевого оповещения, резервные генераторы поля, запасы панацеллина, пределы герметичности, гигиенизационные блоки и еще не меньше дюжины внутренних подсистем автономного бронекостюма сообщают о полноте резерва, работе без сбоев либо готовности к перегрузкам. Сегодня пробежка - легкая, а это значит, что вместо двадцати положенных миль ему придется пробежать всего пять. В высоком интенсивном темпе и полном боевом облачении весом сорок четыре фунта as fucking usual. К побудке он успевает выпить пол литра бутилированной воды (она запускает в не успевшем еще проснуться теле метаболизм и термогенез и стабилизирует солевой баланс), съесть два протеиновых батончика общей энергетическеой ценностью в шесть сотен килокалорий (они подавляют катаболизм и закрывают белковое окно), облачиться в бронекостюм (он позволяет ему дойти до душевой), снять бронекостюм, принять душ, снова облачиться в бронекостюм и почистить зубы. Диктат вшитых в подкорку каждодневным повторением ритуалов над физической волей механически прогоняет его тело через одну стадию за другой, в то время как мысли второго лейтенанта витают среди материй куда более тонких и волнующих. Тристи думает о ней. С воображением у него туго и ее лица он почти не помнит, но где-то слышал, что те, чьи черты ускользают из памяти, парадоксально близки тем, от кого пытаются сбежать. Он закрывает глаза и пытается вспомнить собственное лицо, каким видел его секунду назад: уплощенное желтым электрическим светом, лишенное всякого выражения, с морщинками в уголках глаз, немного усталое лицо мистера Демпси. Память подсовывает ему другое: отцовское, безразличное, лишенное сочувствия, отрешенное от него. Тристи открывает глаза - на лице написана целая симфония чувств: раздражение, злость, гнев и за всем этим кроется страх. Желваки бегают по сведенным до боли скулам. Он глубоко дышит носом и выходит в коридор. По дороге на полигон он думает о том, что от любви до ненависти и правда всего один шаг - даже если этот шаг делает твое веко. Выслушав крайне увлекательную лекцию о методе исследования артериального пульса, основанном на регистрации расширения участка артерии во время прохождения по нему пульсовой волны, просветленный новым знанием (которое никогда не пригодится ему на практике) второй лейтенант покидает уютный лекторий и направляет закованные в тяжелую абляционную керамику стопы в медико-исследовательский комплекс. - Тристи. - Док. - Тристи. - Док? - Тебе придется это снять. Всю эту... броню. - Нагрудник. - Ладно. Как скажешь. Поработай кулаком. - ... - Есть. Готов пройти анкетирование? - Валяй. - Сам понимаешь, это формальность, но... - Дай сюда. Вот. Вот. Вот. И вот. Это все? Мы закончили? - Эмм... вроде как да. - Удачного дня, док. - Пока, Тристи.

Зона рекреации-> Бараки   - Теперь точно вкусный, - банально и бездарно шутит он, глядя то на расплывающееся пятно, в выдающихся вкусовых качествах которого ни секунды не сомневается, то на яремную ямку между красивыми ключицами, с трудом удерживаясь от того, чтобы скользнуть взглядом ниже, то в ее чистые зеленые глаза, и снова льнет ближе, сбавляет полтона, - Вас я хочу помнить долго, Нова. Не спрашивайте, почему. Просто... примите как данность. Доброй ночи.   Второй лейтенант протягивает руку, берет ладонь азари в свою, подносит к губам тонкие прохладные пальцы и целует их, затем встает, улыбается ей - как ему кажется, с долей лукавства и восхищения или просто любуясь - и уходит, оборачиваясь всего раз. Улыбается снова и внутри рта растекается теплая кровь.    По пути в казармы он размышляет о том, что этой ночью ему снова будут сниться созвездия и Венец Ариадны будет самым ярким из них.

Зона рекреации   - Что с вами? Вы себя перенапрягли, не правда ли?   Он тычет себя пальцем в висок.   - Эл-два. До сих пор помню парня, который катался по полу, раздирая лицо ногтями, и истошно вопил. Хотел достать их. Кричал, что "они" у него в голове. Предельно одаренный, он всегда ходил по грани возможного и невозможного, по тонкой красной линии между жизнью и смертью: мы подражали ему, мы тихо благоговели, мы расточали похвалы и лесть. Потом смотрели на него, как на живой труп - с жалостью и страхом. Другой никогда не хватал звезд с неба, но стал неплохим штурмовиком и до сих пор не жалуется на здоровье. Весь смысл риска в том, что ты знаешь цену, знаешь товар, но не знаешь, хватит ли тебе денег. Ты сжимаешь купюры в потной дрожащей горсти либо с надеждой, либо вопреки отчаянию. Самое совершенное оружие представляет куда больше опасности, чем пользы, если в нем нет предохранителя. Мой - у меня в голове, Ариа...   Настигнутый внезапным пониманием того, что азари, скорее всего, даже представления не имеет, о каких купюрах идет речь, второй лейтенант осекается на полуслове.   - Я навязал вам свое прошлое, хотя вы меня об этом не просили, - он ныряет в омут с головой и выныривает из него в опасной близости от мочки ее "уха" - тонкой кожной мембраны, на которой остается отпечаток его сухих горячих губ, - Простите. Как кофе?   Голос рассыпается хриплой дрожью. Остывший чай щекочет першинки в горле.

Зона рекреации   - О, заряд бодрости мне не помешает, спасибо. А вы всегда заставляете биотиков, участников программы и женщин, в конце концов, ждать?   - Только крайне привлекательных биотиков, очаровательнейших из участниц и женщин, чья улыбка повергает мое сердце в трепет... а что до участников, то нет, я не по этой части специализируюсь, - с усмешкой произносит он, с нарочитым интересом разглядывая глянцевые темно-зеленые листья за спиной азари и, наконец переведя взгляд на нее, добавляет чуть тише и с легкой толикой грусти, - Знаете, почему я не пью кофе, мисс Ариадна? Я нахожу его вкус невыносимо, вульгарно терпким. С женщинами все точно так же - те из них, что первыми бросаются в глаза, первыми же исчезают из памяти. Из моей недолговечной человеческой памяти.   Из носа скатывается струйка крови. Он вздрагивает - кровь остывает быстрее мысли - и холмиком под большим пальцем смахивает холодную каплю. 

Зона рекреации   В поисках новой спутницы второй лейтенант обводит взглядом помещение рекреационной ложи, но вместо гибкой и чрезвычайно грациозной фигурки, красиво покачивающей бедрами в такт шагам, его глазам открывается зрелище куда менее притягательное: потасовка между турианцем и соплеменником, победителем из которой выходит другой его соплеменник с военной выправкой и строгим требовательным взглядом. Запоздалое осознание того, что турианец оказывается вовсе не турианцем, а самой что ни на есть турианкой, он находит забавным и немного неловким, а автомат для напитков, в котором берет чай для себя и черный кофе для азари - услужливым и расторопным.    Искомая пропажа обнаруживается на одном из диванов неподалеку. Тристи садится рядом, закидывает ногу на ногу "американской четверкой" и протягивает девушке пластиковый стакан. Вид у него сейчас такой, как будто они расстались каких-нибудь две секунды назад: он привычно небрежен и чуточку отрешен. На губах играет легкая полуулыбка, взгляд неспешно блуждает по граням треугольника, основанием которого является выдающийся во всех смыслах бюст азари, а вершиной - ее губы.    - Горячий, осторожно, - предостерегает он ее и в очередной раз резко меняет тему, - Миленький костюмчик. Микрочастицы нулевого элемента?

Титов, Бараки   - Тогда, возможно, следует сообщить об этом ребятам из Службы Безопасности, мистер... Дарэм? Уж они-то наверняка знают, как поступить с излишне строптивыми дверями.   Второй лейтенант надламывает лед.    - Тристан, - с мягким нажимом настаивает он,  - Что касается ребят, то ребята в курсе - не далее как полчаса назад я отправил им сообщение и с тех пор от них никаких вестей. Возможно, здешние двери не так уж просты...   Такова природа прелестной лжи - рожденная спонтанно и быстротечно, она облекает себя в слова почти помимо воли. Цвет смещается по спектру в синюю сторону и нежно-голубая кожа становится густо-синей, а глаза - темно-изумрудными, почти черными. Эта ложь - неизбежная.   - Так или иначе, я собираюсь воспользоваться одним из упомянутых вами диванов. В личных и очень корыстных целях. Хотите составить мне компанию? Как биотик. Как участница программы. Как женщина, в конце концов.

Титов, Бараки   - Вряд ли моим пунктом назначения был сидящий на полу человек. - Уголки её губ почти что сами собой дёрнулись вверх. - Я направлялась к своей кровати. А почему вы сидите здесь? Вам не по нраву диваны рекреационной?   - Боюсь, у меня не было выбора, - он пожимает плечами, невольно поджимая губы, - Дверь неподалеку самым предательским образом отказалась распахнуть передо мной свои створки. Наверное, ей не понравилась моя карта доступа, мисс...   Имя всплывает само собой. Они давно знакомы - видятся мельком то на полигоне, то в столовой, то в этом самом коридоре на пути из душевой или в душевую. Обмениваются ничего не значащими взглядами или парой формальных кивков. Исходящий от нее ускользающе-тонкий запах щекочет его ноздри прохладой озона и маслянистой терпкостью - так пахнут ландыши поутру на сонной лесной опушке после ночного дождя. Боль сходит на нет. Ему больше не нужна броня из лжи и собственных шрамов, но от дурных привычек так сложно избавляться. Вписанная в уголки рта саркастичная усмешка не изменяет себе ни миллиметром.   - Ариадна, - Тристи произносит имя медленно, цедя его почти по слогам.   Встает (по меньшей мере один из джентльменов должен стоять при даме), разминает шею, опирается спиной на голую казенную стену, складывает руки на груди и смотрит на нее. Во взгляде красивых зеленых глаз азари угадывается безрассудная решительность, немного не успевшего еще схлынуть пылкого возмущения и... по-детски неподдельная растерянность. Женщины. Женщины всегда так неоднозначны.

Титов, Казармы   - А почитать больше негде?   Отбой.   Кратковременный полет азарийской фурии сопровождается красноречивой мимикой последней, завершаясь еще более мимолетным, но весьма эффектным видом вполне сносной задницы, туго обтянутой тканью. Музыка гаснет эхом недопетой строчки, но освободившееся место не пустует и доли секунды, заполняясь фантомами иного, более приземленного и весомого рода: змеясь по коже липкой поступью страха, сворачиваясь в затылке знакомым ощущением клубка, тонкой мерной цепью шелестящих ударов крови отзываясь в висках, боль ноющей хваткой сдавливает левое глазное яблоко. Гребаные импланты, они доконают его когда-нибудь. Может, прямо сейчас. Инъектор под брюшной пластиной срабатывает неизменно механически и неизменно своевременно. Клубок взрывается и лавина боли несется в бархатные объятия анальгетической ловушки. Улыбка, лаконичная и насмешливая ровно в той степени, чтобы казаться небрежной, не сходит с лица.   - Негде, - признается Тристи с почти обезоруживающей откровенностью, исподлобья меряя взглядом стройную фигурку, - Куда направляетесь? Или уже пришли?   Второму лейтенанту хорошо известно - смена темы беседы избавляет от скуки, а легкие ехидные нотки добавляют остроты.

Титов, Кафе, настоящее время   Очередной кусочек мяса, раздавленный ножом и отправленный в рот, отдается на языке привкусом пряной липы (так пахнут во рту пиримидиновые основания), черной смородины (вкус глюкозы) и легкой, едва ощутимой гнильцой (так распадаются белки)  - вкусы, которые он знает только из заменителей, загустителей, ароматизаторов и пищевых концентратов. Ненастоящие, но идеально копирующие вкус и нутрициологическую ценность. Биологическая усвояемость ставится во главу угла и если что-то идет ей наперекор - оно устраняется как незначительный фактор, но это всегда - всегда - восполнимые потери.   Он доедает, берет еще один стейк в герметичной упаковке и выходит из комплекса. Это раз. Восемьсот девяносто девятый шаг приходится на переборку между двумя жилыми отсеками и это будит внутри едва уловимое ощущение грусти, но мальчик, воедино сросшийся с привычкой подушкой укрываться от монстра из-под кровати, с легкостью разжимает сдавившие горло тиски. Это два. Магнитная лента личной карты доступа не реагирует на считыватель, считыватель не реагирует на магнитную ленту личной карты доступа - в этом есть какая-то унизительная взаимность, исключающая его из треугольника. Это три.    Музыку.   Похороненная под пыльной толщей веков мелодия обретает новое рождение под сводами его черепа, изгоняя страх и беспомощность. Это четыре. Четыре действующих лица - он, музыка, карта доступа и считыватель - становятся единым целым. Это пять. Пять секунд ему требуется на то, чтобы скормить карту в прорезь грудной пластины (услужливо втягивающей кусок пластика и не опошляющей при этом сакральную тишину жадным чавканьем) и устроиться на полу у стены. Это шесть. Шесть ярдов отмеряют расстояние от одной двери до другой. Это семь. Семь равняется количеству тестов, пройденных им сегодня. Это восемь. Восемь - номер базы, где он прошел подготовку. Это девять. Девять - великая эннеада, сорок четыре прожитых им жизни, по девять месяцев каждая: ровно столько нужно, чтобы выносить и родить дитя. Это десять. Десять - конец счета, мнемоническая формула вывода из любого состояния, отличного от бодрствования.    Вытянув ноги, он пристально разглядывает носки своих ботинок, а после принимается за чтение.    The Universe in a Nutshell.   Инструметрон услужлив. Инструметрон исполнителен. Оранжевая пленка застилает взгляд, по поверхности экрана, визуализированного одной шестимиллионной частью светимости Кохаб-эль-Шемали, бегают буквы. Он жадно поглощает их - не менее алчно, чем полчаса назад три стейка подряд. Параметризация модели Большого Взрыва в сотый раз вызывает изумленное ликование. Это раз.

Титов, настоящее время   ...А небо над Колизеем      такое же голубое,      как над родиной нашей,      которую зря покинул      ради истин,      а также      ради богатства римлян.   Это раз. Всегда можно вернуться, если помнишь обратный путь. Это два. Говорят, один древний грек, уходя в плавание, не захотел терять связи с родиной и привязал один конец очень длинной веревки к колонне своего дома. Это три. Мысли вяло текут в безбрежном океане пустоты, но веревка тянется. Он чувствует знакомую текстуру. Это четыре. Колонна его дома белеет горстью поднесенных к лицу пальцев. Тело в ипостаси физиологической осознает себя бренным, душа, в отзвуках экзистенциального оргазма - вечной, на стыке противоречий рождается покой и ощущение неизбежности смерти. Ощущение неизбежности собственного тела. Сумма первого и второго являет собой константу, гомеостатически-выверенное равновесие. Баланс. Невыносимую легкость бытия. Что-то еще. Желание шире распахнуть веки. Это пять. Теперь они легче, намного легче свинца. Легче воздуха. В тысячу раз. Тристи Дарэм меня зовут. Это шесть. Тень на полу режет себя углом. Он смотрит на свои ноги. Вот они - протяни руку и коснешься, но их нет. Разочарование. Остывшее, как кусок пастушьего пирога в пропитавшейся жиром оберточной бумаге. Ненавистное, как глаза отца, не выражающие ничего. Он чувствует этот взгляд. Сглатывает его комком у горла. Это семь. Волна тошнотворного отвращения захлестывает с головой. Наш разум - это мысли и воспоминания. Вот оно. Язык нащупывает верхнее нёбо, описывает осторожный полукруг. Воспоминания. Как сломанное становится целым? Никак. Курс подготовки. Возможные побочные эффекты. Гипотермия. Это восемь. Принять лежачее положение. Есть. Глубоко вдохнуть. Это девять. Глубоко выдохнуть. Рвотный рефлекс на четвертом глубоком выдохе высвобождает респираторную функцию и дышать становится легче. Это десять. Он крепко хватается за веревку и встает рывком.   - Показатели криовыхода удовлетворяют расчетным нормам. Вы можете покинуть капсулу через три...   ВИ беспристрастен. ВИ объективен. Ему можно верить. За десять вдохов и столько же выдохов второй лейтенант возвращается к жизни и теперь над ним, возвышаясь огненной башней шести с половиной футов роста, стоит он сам.    - Две...   Такой же, как он, только ярче. Способный ходить.   Паря в дюйме над поверхностью.    - Один.   Двадцать восемь секунд.   Земля, центр преподготовки "Восемь", некоторое время назад   I've never asked for this.   Инструментальный шкаф был недосягаем.   Все это было долгопериодической комете под хвост - телекинез не давал ему больше шестнадцати секунд вместо требуемых двадцати семи. Холодная ярость, истовая ярость, удрученная ярость, обреченная ярость, сомнения пяти разных стадий отрицания: он бился головой о стену и не знал, что все это время дверь была рядом - достаточно было лишь сделать шаг и повернуть ручку. Удар за ударом, разочарование за разочарованием, крушение за крушением, надежда за надежой - он по миллиметру приближался к разгадке, и путь его затянулся бы на века, которых у него не было, если бы в одной из многочисленныз книг, прочитанных им, он не наткнулся на озарение. Вспомнив, забудь, а забыв, снова вспомни. Об этом редко говорили инструктора, но биотика была чрезвычайно прожорлива. Элетрические импульсы, бегущие по телу, требовали энергии, всплеска, емкой импульсной реакции, и единственный способ дать им желаемое заключался в преодолении метаболического барьера. Он посвятил годы тому, над чем большинство других человеческих биотиков смеялось - преодолению физических пределов, и теперь, когда его тело больше не было слабым придатком воли, когда оно научилось расходовать энергию максимально эффективно, он мог бы посмеяться над большинством. Он мог, но у него не было на это времени.   Инструментальный шкаф все еще оставался вне пределов его досягаемости.   Сингулярный колодец позволил увеличить время на девять секунд: увеличив массу воздуха до уровня, когда его гравитационное ускорение превысило ускорение Земли, он секунда в секунду успевал справиться. Это стоило ему двух с половиной тысяч килокалорий - по сотне за секунду полета.   Он увеличил количество приемов пищи до двенадцати, и ему все еще не хватало калорий. Пятнадцать тысяч. Мало. Двадцать две. Приемлемо.   Дверца шкафа приветливо скрипнула. Ступни не касались пола.    Титов, настоящее время   Впрочем,      нам не обидно.      Разве это обида?      Просто такая,          видно,      выпала нам      планида...   Музыку.   В качестве локализованного источника шумов инструметрон выбирает единственный источник вокализации, доступный бронекостюму N7 -  квантово-механический усилитель наушника. Частота не защищена от прослушивания, но кто в здравом станет слушать земную музыку поздней середины двадцатого века? Только безумцы способны на это.   Он никогда не был в Калифорнии.   Вот о чем он сейчас думает. Там тепло, наверное, и у каждого есть пара ярдов плодородной земли. Разношенная клетчатая рубашка и джинсы из палаточного брезента. Дикие свиньи. Дети, куча детишек. Старомодный помповый дробовик. И мечта.   Эта мысль заставляет его улыбнуться, но под плотно-забраннным забралом шлема не видно лица. Оставив в прошлом четыре формальных улыбки и столько же контрольно-пропускных пунктов, Тристи оказывается в Кафе. Взяв тройную порцию хорошо прожаренного бифштекса и пять овощных рагу, он садится за первый попавшийся стол. Клетчатка - это очень важно для пищеварения.   Вот о чем он сейчас не думает.

i wil always be hoping hoping...

мужики   фикс кварк турианец мужик неясно   тариус краник турианец мужик непонятно   ласло саларианец мужик из гор   талит гер маленький кроган   саддам большой кроган мужик воин биотик инженер воин рыцарь мужик альфа-самец   майор пейн кварианец мастер над кораблями эмигрирующего флота который смог   человеки   катана япошка дронодел   орлов федорович русский вояка   тристан и изольда британец недобиотик любит здоровье и физические упражнения   женщины   риока турианская женщина нужно больше женщин   иди ананас азари женщина нужно больше женщин   нова азари женщина нужно больше женщин   элли нара вас выготовы нар у села кварианская женщина имя сложное но нужно больше женщин   джессика человековая подст... женщина нужно больше женщин все равно   ликан нердан наркопорн юникорн кварианская женщина имя тоже сложно но вышенаписанного это не отменяет (любит большие стволы)

Дражич, поможешь с генережкой?

you know

ок, тестовый запуск - эта пятница (20+ мск), рабочее название "пристегнись, поедем быстро" :D минимальная явка - 5 человек (помимо мастера), пока без рп

давайте решать тогда, кто когда может и сколько раз xD

"ну, с богом!" - сказал отец браун и осенил мистера уайта подсвечником  :sweat: ребят, всем спасибо за игру и сорян, если что не так :3

Я то, что я с собой сделал, а не то, что со мной случилось. DATAPAD THE WAY OF THE WILL AFTERWORD OST Cогласен на все (кроме фактов вопиющего полового бессилия) и то, что можно ночью неожиданно умереть