Плюшевая Борода

крупнейшего периодического издания всея бладпорна "все для садизма и утраты моральных ориентиров" Руди и Петрика; Петрика и Эркенбалда; Руди и Фредерик; Руди и Эстефания Руди - герой статей лакмусовая бумажка  :D:

Энди четкий, грамотный, красивый, молодой ^^ спасибо за игру, Мастер  :give_rose: https://www.youtube.com/watch?v=5hxibHJOE5E

Пристально изучив налипший на носок сапога сгусток жирной сажи, Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн обвел собравшихся тяжелым взглядом.    - Карст, - хмыкнул охотник и задремал.

Ночка выдалась славной: незнакомец - или, возможно, даже незнакомка, субьект сексуального воздействия, иными словами - владел своим ремеслом очень искусно и даже в каком-то смысле глубоко (глубже, чем мог себе вообразить объект сего воздействия в лице Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтернаа), неизменно радуя охотника сладостной немотой внизу живота и рядом других, не менее волнительных ощущений. Никогда еще сексуальное насилие не доставляло ему такого удовольствия - с такой мыслью невыспавшийся и лишенный некоторой части физиологических жидкостей, но взамен приобретший нечто куда более ценное охотник по-доброму зевнул.   - Фредерик, - мечтательно потирая причиндалы, протянул он, и игриво подмигнул Бетти.   И Руди. Ну, мало ли. А потом еще Карсту и - напоследок - Эркенбляльде: дамочка была уже мертва (ну или типа того), но когда его это останавливало? 

я успел! УСПЕЛ!1!  :koza:

Дряхлая гроза садовой плитки громыхнула тростью и ни в чем не повинный кусок кафеля с треском осыпался к его, Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерна, ногам, вырвав мужчину из цепенящей хватки столь несвойственной ему задучивости.   - Петрика, - злобно процедил охотник, - Говорю, не место бабам на войне.

- Имя видное, а носителя не видно почти не видно, забавное противоречие.   - Твою говорливую пасть под клювом тоже не то, чтобы сильно видно, - огрызнулся Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн, после чего, резко изменившись в лице, перевел взгляд на чернобурку и заключил с философской какой-то даже глубиной мысли, - Эркенбляльда. Не место бабам на войне.   Оговорился. С кем не бывает.

     Рожа, уступающая в отесанности даже грубым, покрытым толстым слоем жирной копоти кирпичам прогоревшей до основания халупы, бешено вращала глазищами и шумно сопела. Возмущению охотника не было предела: кто бы ни вздумал лишить его по праву ему положенного причастия, затеяв всю эту суматоху, этот кто-то фатально ошибся.        - Поцелуешь могилу, ты, - мрачно бросил Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн и указал пальцем на первого попавшегося слюнтяя, - И ты. И вот ты вот.       Попеременно сплюнув под ноги почти всем уцелевшим участникам передряги, верзила зловеще нахохлился и, подоткнув кулаком низкий лоб, крепко задумался.

     Кое-как доползя до фонтана, большая человеческая гусеница (не без усилия, подкрепленного парой обсценных и весьма цветистых оборотов) перегнулась пополам через широкую каменную кромку и принялась жадно смоктать лунную жижу. Вкус оказался отвратнее некуда, но Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн стоически терпел и вгонял в луженую глотку галлон за галлоном, пока не полилось обратно. Излившись содержимым желудка в заманчиво серебрящуюся гладь, охотник вытер губы и, минутно передохнув, предпринял марш-бросок до крыльца, после примерно получаса самоистязательной ползьбы завершившийся полным и безоговорочным торжеством стальной воли над куда менее стальной плотью, ведь мужчина, к вящей радости своей, отличался завидным стоицизмом: волевой, малочувствительный к боли и дьявольски упертый с богатым опытом уличной жизни, он еще и не из таких передряг выбирался. Он мог бы этим гордиться, но...        Дальнейшее происходило словно не с ним - взгляд то и дело подергивался туманящей пеленой и контуры окружающей - одушевленной и нет - обстановки то расплывались, то снова приобретали резкость очертаний, но, кажется, он умудрился заблевать стол, соломенное чучело, перила и только после этого пал в сладкие объятия забытья.

     Текучий, кисельной густоты туман белесыми клочьями облизывал окованные подошвы его сапог, выбивающие из булыжников чеканную дробь. Старый район города словно уснул, но Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн, в бытность свою приютским оглоедом многого тут успевший навидаться - равно как и прочувствовать увиденное на собственной шкуре - прекрасно знал, как впечатление о здешней умиротворенности может быть обманчиво и иллюзорно. Предчувствие не обмануло - из-за угла выскользнула фигура, рассмотреть которую в скудном тускло-желтом свете фонарей он не успел, а когда все же обзавелся подобной возможностью, то для детального изучения оказалось уже слишком поздно: отделившаяся от ближайшей, украшенной витиеваетой кованой решеткой калитки сумрачная тень взмахнула рукой и зазубренное лезвие острой, как языки местных шлюх, и ржавой, как дряхлая кровь этого города, штыковой пилы с сухим треском распороло свежие бинты и вошло в широкую мужескую грудь колесом на восемь дюймов смертельно-злой стали. Охотник попытался вытолкнуть из раскаленных жгучей болью легких исступленно-короткое "сссука", но захлебнулся переполнившей рот кровью и, не успев еще как следует насладиться горечью поражения, навзничь рухнул на мостовую. В неверном рассеянном свете обескровленное лицо напоминало застывшую восковую маску с нарисованной на губах нелепой ухмылкой.        Третья попытка возвращения в убежище рисковала стать самой длительной из всех - зажав рвано-колотую рану рукой, он мог только ползти и надеяться, что охочая до крови шваль из ближайших и не слишком подворотен не учует его и не пойдет по следу, тянущемуся за ним кровавым шлейфом. Он мог надеяться, но не надеялся, потому что ему было глубоко на это насрать. Привычная память тела, туполобое баранье упорство, желание отомстить - над его волей довлело все, что угодно, кроме отчаянного желания жить.

Сознание окутала тупая дремотная поволока и шея, налившись свинцовой тяжестью, уронила шалую голову почти к самой груди. Взгляд, мутный и остекленевший, кругообразно блуждал по полу. Досталось ему изрядно, про себя подвел неутешительный итог Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн, и это признание на краткий миг всколыхнуло вязкую, размеренную трясину его мыслей и чувств отголоском давно забытой жалости. К себе. К тому псу. К Ярнаму, который не привечал ни друзей, ни врагов, вообще никого. И к девочке с выклеванными глазами на безжизненно-сером лице, мерно покачивающейся на суку. - У меня для тебя две новости, кукленыш - одна хорошая, другая плохая, - натужно просипел охотник, - Враги, как и друзья, учат платить за удар ударом, только первые честнее, потому что не ждут, когда ты разведешь для обьятий руки. Когда он, шумно сопя и бранясь сквозь зубы, наконец встал, от жалости не осталось и следа: бездна взяла назад то, что ей принадлежало по праву, а значит, самое время было ему унять кровавый зуд. Проковыляв к двери, Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн толкнул дверное полотно... ...мудак... ... громко прихрюкивая и с презрительным вызовом глядя в пол-оборота головы на недавнюю жертву его сапог, расхохотался и скрылся из виду.

кто, кто это там на ретро-плакате в закате арья гаррус давайте срочно его прокатим рекс чувааак живее кидай в челн к нам кости нас синепопые поди заждались уже в гости   турианец щас нам все тут откалибрует и крогана на раз легко ваще завербует в космонавты у него ж мандибул в помине нет здравствуй голактека Ося и масыфект  

     Поначалу Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерну, со свирепым восторгом расшвыривающему куцую шваль, даже показалось, что победа близка, однако весомые доводы - он насчитал их шестнадцать, по числу огромных, густо изъеденных буроватой гнильцой и щедро сочащихся розово-пенистой слюной клыков, нестерпимо сомкнувшихся где-то в недрах его кишечника - умерили триумфаторский пыл и вынудили недоброго и уже весьма потрепанного неравной свхаткой охотника отступить: излишняя самонадеянность сыграла с ним злую шутку и теперь ему только и оставалось, что нырять из одной притаившейся в укромном углу тени в другую, скрипеть зубами и придерживать то и дело вываливающиеся наружу из разорванного брюха кишки, расставаться с которыми столь преждевременно в его планы пока не входило. Обратный путь, к собственной - хотя и весьма сомнительной в свете произошедшего - радости Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерна, не отнял у него больше часа, так что когда он шумно ввалился на крыльцо и, отпихнув ногой какую-то несносную забинтованную бабищу, перегородившую ему путь, мешком рухнул на пол, то даже почти не успел истечь кровью.        Охренительная выдалась прогулка. Беззаботная и бодрящая.

     Огромные, в два человеческих роста увальни и твари помельче и попроворнее, безмозглой массой наводнившие город, с безудержно-тупой решимостью рвались отведать забвения на вкус, но Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн неотступно шел сквозь этот вопящий поток к вожделенному песику: никто, не исключая самого охотника, уже не сказал бы, чем ему так приглянулась именно эта бесноватая шавка, однако факт оставался фактом - он не лил пустых слез, не сожалел о предпринятом и не пятился. И поплатился за это. Псина, рыкнув на него, тряхнула уродливой слюнявой пастью и ринулась в бой.        А потом что-то попало ему в глаз. И в нос. И еще ухватило его за промежность, как следует надкусив. Взвыв от боли и потирая покусанное хозяйство, верзила спешно ретировался. 

- Уверяю, дочь моя, что ни к одному из полов не питаю предубеждений. Ни к дощатому, ни к паркетному, ни к наливному, ни даже к пробковому... - начал было отче за здравие, обращаясь к мисс Пинк, но, услышав новый поток несусветно нелепых обивнений в свой адрес, чуть не поперхнулся возмущением - и только после очень длительной паузы (когда, наконец, умудрился это возмущение пережевать и проглотить) высказался за упокой.   - Видится мне, что убийца - генерал. Орудие преступления - подсвечник. Место расправы - спальня. Восстановим картину событий. Итак, ужин в гостиной, зародившийся как трапеза и окончившийся как трагедия. Генерал, вспыльчиво интересуясь происхождением любовных писем, обнаруженных им в комоде у супруги и адресованных никому иному, как мистеру Уайту, задает вышеупомянутому мистеру прямой вопрос - вы ли, мистер Уайт, прелюбодействовали с моей супругой, в особо... простите, дамы, мне мою прямолинейность... в особо извращенной форме? Мистер Уайт не находится с ответом, теряясь и одновременно с этим погружаясь в чертоги своих сладких и запретных грез, а мистер Грей, в свою очередь, воспринимает сие молчаливое смирение в качестве признания. Мистер Уайт смотрит на мистер Грея, мистер Грей смотрит на мистера Уайта - искра, огонь, смертный грех! Череда грехов! Убийство раскрыто....   Отец Браун устало рухнул в как нельзя кстати подвернувшееся кресло и утопил лицо в ладонях. О победоносности не могло быть и речи, молитвы возносить было слишком поздно, но грех уныния был страшнее прочих, а потому губы сами собой шептали священные слова.

     Впервые лишив человека жизни в возрасте восьми лет, Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн, тем не менее, столкнулся с насущной необходимостью ухаживать за орудиями смертоубийства много позже - по достижении пятнадцатилетия, когда приютский повар Ружичка, розовощекий и студенисто-жирный, вручил ему мясницкий тесак и велел как следует его заточить. Паренек принял распоряжение к сведению, но не пошевелил и пальцем, за что схлопотал оплеуху - первую и последнюю в своей жизни - и обзавелся бесценным наблюдением, выручавшем его впоследствии в самых безнадежных случаях: чем чаще и тщательнее ты присматриваешь за сталью, тем чаще и тщательнее она присматривает за тобой. Поваренок визжал и ныл пуще резаной свиньи, умоляя его прекратить и "сжалиться, ради всего святого", пока Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн, у которого ничего святого не было уже пятнадцать лет как, высекал из бесформенных телес нечто, не лишенное скульптурного изящества, и открывал для себя новые, занимательно-любопытные особенности человеческой анатомии. С тех пор прошло немало лет, но всякий раз, когда ему нечем было занять руки, он точил нож. Чистил ствол. Прочищал дуло. Натирал цевье. И иногда даже умудрялся задремать при этом.        Тонкие веки, возбужденно дрогнув, приподнялись. Вальяжно, неторопливо, сонно. Монотонная, неспешно тянущаяся лента времени сжалась и лопнула - кто-то голосил. Двухсотфунтовая туша широко зевнула, потянулась, запустила пятерню в нечесаную вороную гриву, остервенело почесала башку и, проворно спрыгнув с перил, прошлась по крыльцу. Паршиво подогнанные половицы дощатого настила отозвались жалобным скрипом и губы невольно скривились в усмешке - этот звук он любил: в нем чувствовалась покорность.         - О Флора луны и снов, о мимолетная прихоть древних и их созданий, храните добрых охотников. Пусть они пребудут в безопасности и найдут утешение. Пусть пленившая их охота закончится и останется лишь смутным воспоминанием...        "Чтобы что-то могло закончиться, оно вначале должно начаться, кукленыш" - вот что намеревался сказать недобрый охотник. которому никто так и не предложил промочить горло и унять урчание нутра, но развлечь себя беседой ему помешало неотложное дело.        Нашлась работенка и для него. Смерив одноногого многозначительным взглядом, охотник распахнул дверь ногой и окунулся в благоухающий неповторимым ароматом насилия изящный ярнамский омут, в теплой и дружественной обстановке повстречав песика, которому явно нездоровилось.        "Иди к папочке, собачка."

безусловно, стихи - это полотно и, как на любом полотне, взгляду (а в данном случае, внутреннему слуху) должно быть за что зацепиться, но ритмические ударения - не тот случай. их нужно выдерживать едва ли не идеально. дабы не быть голословным, приведу в кач-ве примера вот эту строфу:   хоть ты и рядом, но будто бы в шаре стеклянном, в гранях стакана, за куполом кинговским будто. ты не умеешь так странствовать страстно и рьяно. мир для тебя пеленой и завесой окутан.   а вот так должен выглядеть ее более поэтичный вариант почти без битой рифмики:   хоть ты и рядом, но будто бы в шаре стеклянном, в гранях стакана, за куполом кинговским словно. ты не умеешь так странствовать страстно и окаянно - мир для тебя пеленой и завесой скован.   just my 2 cents без претензий на истинность в последней инстанции. желаю автору неминуемого творческего роста и вдохновения. стихи красивые :3

- Скажете тоже - сексизм, - раздраженно отмахнулся от юной леди с весьма говорящей фамилией отец Браун, - Я и слов-то таких не знаю. Инфантилизм - знаю. Волюнтаризм - знаю. Анархизм, анахронизм, деклассицизм, реализм, объективизм, коммунизм, она...кххм...анаклитизм - знаю.  Сексизм - нет. Неведомо сие божьему человеку...   Отче сложил губы трубочкой, точно собирался свистнуть, и задумчиво потер подбородок.    - Уборная, - осенившая его мысль была гениальной (и это по меньшей мере), поэтому, выставив вверх указательный палец, Браун пустился в рассуждения, - Итак, мистеру Уайту тем вечером нездоровилось. Желудочно-кишечный тракт, едва ли уступив в коварстве убийце, восстал против обладателя самим своим естеством. Мистер Уайт ринулся навстречу фаянсовому другу. Добежал, успел, Бог миловал. Сел, предварительно спустив штаны, и уже намеревался справить...естественные потребности, но БАЦ! - священник многозначительно и с должной долей неожиданности растопырил пальцы в красноречивом жесте, после чего продолжил, - В этом месте его ждал весьма неприятный, если не сказать хуже, сюрприз. Игла. Игла, без шансов на спасение поразившая мистера Уайта отравленным острием в...кххм.. ну, скажем, в мягкие ткани, была намеренно установлена в нужном месте, чтобы в назначенный час лишить жертву жизни. Вуаля. То есть я хотел сказать, помилуй нас всех Боже. А теперь скажите-ка мне, леди, кто из вас любит рукодельничать?   Взгляд священника из-под сощуренных век стал еще более пристальным и негодующим.

     Неизбежное, неукоснительно следуя своей сути, встретилось ему на пути два раза и оба раза это было не то неизбежное, которое он желал лицезреть: какие-то забулдыги и слюнтяи, отдаленно напоминающие святош лишь аскетичностью фигур и неразборчивостью речей, пытались что-то вталдычить ему про то, что "никак святош в глаза" и "помилуйте, не губите", но он сразу раскусил этих дешевых комедиантов и понял, что они были не теми, кого он разыскивал. Вдавливая глазные яблоки в глазницы и проламывая височные доли, втаптывая в грязь ошметки носов и ртов и раскалывая сочащиеся серовато-бурой жижицей своды черепов, Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн гулял по мощеным булыжником ярнамским мостовым еще добрых два часа, не уставая то сдержанно восхищаться, то яростно злиться тому, что - по прихоти безумного творца, сотворившего столь причудливую синергию архитектурного единства, не иначе - куда бы в этой дыре не шел путник, рано или поздно он всегда обнаруживал себя в месте, с которого начал свой путь.         В свете этого отыскать обратную дорогу оказалось не так уж просто, но судьба - или случай, это как посмотреть - оказала ему благосклонность, и когда он появился на пороге злосчастной хижины, гримаса остервенелой злобы уступила место тупой, словно зубья его пилы, отрешенности. Мужчина уселся на перила, достал из поясной сумки кусок ветоши и принялся начищать ружье.        До парадного блеска.

щас все будет ^^

- В спальне, ну что вы такое говорите... - сокрушенно качая головой, возразил святой отец (и даже развел руками), - Отдохновенный покой, храм умиротворения плоти и духа... Это решительно невозможно. Видится мне, что убийца был ловок и проворен, а потому настиг свою несчастную жертву у подножия лестницы, где та, вероятно, имела несчастье оступиться. Секундная заминка - и даже женщина, прости Господи, могла нанести дезориентированному в пространстве мистеру Уйату фатальный удар ножом. В спину. Дьявол строит козни через нас, а женщина есть сосуд сих козен. Козней. Кознев. Ну, вы понимаете...   Браун смиренно сложил руки на груди и с осуждением обвел взглядом представительниц слабого пола.

- А ты не выглядишь так, словно взял ружье впервые. Только целишься слишком быстро. Может, тебя это и спасет. Я тебя нигде не видел? - он прищурил глаз.   Смерив увечного исподлобно-угрюмым взглядом, Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн закинул ружье на плечо.    - Может, видел. Может, нет, - верзила равнодушно пожал плечами, - Может, спасет. Может, нет. Кому-то не насрать?   Всем было. Включая и самого Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерна, не балующего собеседников разнообразием формулировок. Пестрая компания тем временем навострила сапоги в Больничный района, кой пал, судя по всему, в пучину невзгод и в связи с этим нуждался в услугах особого, избавительно-разыскного рода - по крайней мере, так следовало из обрывков здешних бесед. Так или наче, весь Ярнам был одной большой дырой, в которой вряд ли бы отыскалась даже самая худая толика благоденствия, а потому было совершенно без разницы, куда идти - для такого, как он, на здешних улицах всегда находилось дело.   - Святошек поищу. Глядишь, что путное ляпнут, - буркнул охотник и отлип от стены.   Перед смертью, лишенной покоя и полной страданий, люди чего только ему не рассказывали. Растолкав локтями неторопливую процессию, он повел отряд из себя, своего слонобоя, зубастой пилы и свежезаточенного ножа на встречу с неизбежным.

Отец Браун медлил с ответом лишь потому, что пребывал в глубокой... нет, в глубочайшей задумчивости.   - Но позвольте, я же ведь не ем скоромного в пост, а сейчас как-раз он, - возразил он на инсинуации в свой адрес, - Так что отужинать с мистером Уайтом я не смог бы при всем желании. Что до праведности гнева, то хотя Священное писание в определенных случаях и расценивает сие как добродетель, ибо сказал Господь в послании к ефесянам в главе четвертой - гневаясь, не согрешайте: солнце да не зайдет во гневе вашем; и не давайте места дьяволу, однако же убийство это ведь грех! Грех! Впрочем, даже если допустить, что искомый убийца - я, то вы, генерал, очевидно отказываете мне в благоразумии. Имей я намерение и возможность совершить столь гнусное злодеяние, я бы, вероятно,приложил все усилия к тому, чтобы не быть обнаруженным впоследствии, вы так не считаете? Задушил бы чулком, одолженным у мисс... простие, запамятовал ваше имя... или иглой, одолженной... ну вы понимаете. Сдается мне, вы сами, генерал, юлите и путаете нас тут всех, благочестивых агнцев. Даже больше скажу - думаю, что к списку ваших прегрешений в виде убийства и намеренной наглой лжи можно добавить еще и воровство. Это ведь вы сперли тяжеленный подсвечник, чтобы впоследствии лишить им жизни невинного? А? Признавайтесь!

В ночь, когда он появился на пороге приюта Семидесяти Кровавых Мучеников, в Ярнаме выпал снег. Мелкие рассыпчатые хлопья медленно кружились в гнетущей тишине и падали на лицо, с которого двумя серыми льдинками на дряхлого тонкогубого Хамфораша смотрели мертвые тринадцатилетние глаза. Жадный блеск зажег в них искру, но стоило цепкому взгляду соскользнуть с большой амфоры, наполненной кровью, как отголосок жизни сразу же погас, словно его и не было. - Ты был похож на маленького чумного волчонка, - утверждал настоятель, - Пришлось надеть на тебя ошейник и держать на цепи. Выбора не было. Потом что-то... изменилось. Мы считали, ты cтал другим, стал лучше, но как же сильно, как непростительно сильно мы ошибались. Но ты не виноват, ты ни в чем не виноват, мальчик мой. Безумие твоей крови сотворило это с тобой. В ночь, когда он оказался на густо усеянном надгробиями холме, в Ярнаме хлынул дождь - ударил и сразу же прекратился. Редкие тяжелые капли развенчали гнетущую тишину, но лицо, с которого двумя серыми льдинками на Хамфораша смотрели мертвые тридцатилетние глаза, так и осталось сухим. Охотник опустился на одно колено, зачерпнул рукой пригоршню сырой земли и, поднеся ладонь к лицу, втянул ноздрями прелый, отдающий могильной затхлостью запах перегноя, а спустя секунду черные комья полетели обратно, неряшливо заляпав потрескавшуюся гробовую плиту. Пальцы коснулись шеи в том месте, где кожу когда-то стягивал тугой железный обод и на губах, обнажив ряд неровных верхних зубов с выпирающими клыками, застыла тусклая улыбка. Запахнув полы длинного кожаного плаща и низко надвинув на лоб широкополую треугольную шляпу, охотник взвалил на плечо приклад громоздкого ружья и, не оглядываясь, побрел по дороге к дому, миновал фонтан, распахнул ногой входную дверь; не сбавляя хода, насквозь прошел несколько комнат, под завязку набитых пылью, книгами и прочим хламом, и вышел на крыльцо, где, к вящему своему удовольствию, обнаружил лишь сборище калек, шлюх и проходимцев: с такими всегда было приятнее и проще, а визжали они так же истошно. Просили, скулили, валялись в ногах. Роняли на землю кровь, соль и сочную осклизлую требуху. Вольфкешлегельстайнхаузенбергердорфоральтерн сплюнул на пол и снова улыбнулся, после чего, растерев плевок пятой сапога и подперев спиной стену, с самым дружелюбным видом, на какой был способен, принялся точить свой любимый нож. Процедура была давно до мельчайших движений отлажена и теперь ему оставалось лишь кропотливо претворять в жизнь тысячекратно проделанный ритуал. Вжжж-вжжжж. Тысяча первый. Вжжж-вжжжж. Тысяча второй. Вжж... Вскоре, однако, затачивать лезвие и вычищать им грязь из под ногтей охотнику наскучило и он, испытующе сощурившись, окинул взглядом примыкающую к крыльцу поляну, густо поросшую лунным цветом. Искомое обнаружилось ярдах в двадцати от того места, где он стоял: небольшая ваза, слегка скособоченная, стояла на чем-то вроде постамента и вполне могла сойти за мишень... ... но выстрел навскидку ушел немного левее, так и не поразив вожделенной цели. Хотя и наделал много шума.

- Да оставит нечестивый путь свой и беззаконник - помыслы свои, и да обратится к Господу, и Он помилует его, и к Богу нашему, ибо Он многомилостив.   Появившийся в дверях святой отец Браун неспешно прошел к телу... безвинно убиенного мистера Уайта.    - Расступитесь, дети мои. Дайте мне произнести над покойным последние слова и сопроводить его душу к Господу, - тихо проговорил он, - Да смилостивится Отец наш небесный над рабом своим, мистером Уайтом, и да упокоит бессмертную душу его на злачных пажитях своих райских кущ. Аминь.   Отче принюхался. Кровь пахла ржавым металлом, а следы определенно указывали на то, что убийца весьма неряшлив. И, возможно, крайне самонадеян.   - Безусловно, - легко парировал он выпад генерала, - Однако взять его мог кто угодно. Включая вас, сэр.  Впрочем, с тем же успехом кровь могла накапать на пол с охотничьего ножа, лезвие которого обладает достаточно внушительными габаритами. Фредерик, вы любите охоту? - осведомился Браун и на всякий случай перекрестился сам и перекрестил мистера Грея.