Фели

Лабиринт

Лабиринт   Но чуткий нос маленького зверька безошибочно уловил знакомые нотки, отдающие потом, запахом табака и давнего виски…   Сон тут же убрался из растрёпанной головы подобру-поздорову, оставив после себя лишь дезориентацию, слабое раздражение от незваных гостей в её личном «логове», и… волнующее, будоражащее и без того горячую кровь предвкушение. После сна кости малость ныли — сказывалось положение, в котором девушка и задремала — но боль не была плохой. Помогала привнести порядок в ту неразбериху, что творилась в голове с уходом Ады. Приподнявшись на локтях, Валери с фырчанием стянула с головы одеяло — из растительного волокна, если судить по ощущениям и вообще пользоваться логикой. Повернув усыпанное веснушками лицо и два больших, бледно зеленых глаза навстречу очередному вторженцу, она окинула его внимательно-настороженным взглядом: лишь фикция, впрочем, ибо для узнавания было достаточно и запаха. Горьковато-терпкий, от которого в голове появлялась потрясающая легкомысленность… в отличие от того, другого запаха, побуждавшего необычайную готовность использовать все органы чувств, этот заставлял зверька чувствовать непривычную кротость. Свесив с кровати ноги, Валери с едва заметной улыбкой склонила голову набок, ожидая знака. Необязательно даже слов: может, учитель и говорил ей не уподобляться животному и использовать поднесённый людям падшими дар речи, этот дар порой… казался скорее бременем.   Осколок, Пепельный сад   — В прошлый раз нам так и не довелось обсудить твою привязанность к Азриэлю. И что-то мне подсказывает, что скоро ты сыграешь свою роль для моего Двора. Поэтому я хочу узнать твои мотивы. Взамен можешь рассчитывать на мою откровенность.   Когда Тиран протянула ему неопасную более розу, бывший архивариус вдруг заколебался. Возможно, на самом деле это чувство было невероятно нелепо, но вид цветка, лишённого как возможности навредить, так и защититься, вызвал острую резь в груди. Ну а когда пальцы дьявола коснулись пепельного стебля, эта резь стала казаться лишь сильнее. Он... кажется, помнил что-то об подобных цветах. Какой-то ритуал, возможно? Нахлынувшее наваждение исчезло, едва он моргнул. — Это долгая история, — с тоскливым вздохом признался он, коснувшись подушечкой большого пальца самых краёв кроваво-алых лепестков. — В прошлом мы действительно были близки, но если вас интересуют мои мотивы... то в этом отношении всё осталось по-прежнему. Ничего не изменилось. Азриэль был достаточно силён для того, чтобы шагать вперед, да вот я так и остался на прежнем месте. Неудивительно, что он так яро желал даровать Реймонду хоть немного счастья, закрывая глаза на душевный недуг парня, на то, как безнадёжно тот застрял в прошлом. Он сам такой же. Запрокинув растрёпанную голову, Эшемаил с тоской воззрился на багряные кроны хищных в своей красоте деревьев. Если приглядеться, то нетрудно было заметить пульсацию на прожилках листьев, услышать этот размеренный, ритмичный стук: словно биение сердца. — Во время нашей первой встречи вы задали вопрос, — тихо напомнил он, опустив голову и взгляд на пепельную землю, непроизвольно прикрыв свободной ладонью алые лепестки цветка в своих руках. — Мой ответ не был попыткой играть на публику: действительно, на всё.    "На что ты пойдёшь ради них? Ради мальчика, ради брата, ради этой книжки?" "Самым искренним будет незамысловатый ответ: на всё."   — Вам... хочется знать нечто конкретное? — спросил наконец кингу, неуверенно взглянув на аннунака. По правде сказать, Амойон не создавал впечатления падшего, который интересуется взаимоотношениями своих подчинённых. Этот интерес озадачивал. 

Лондон   «Мне не нужно есть… но вот тебе — да. Если ты найдешь в это время кафе, то почему бы и нет. Можно будет заодно собрать немного веры и исцелить… то, что сделал тот убийца, — поморщившись, как от зубной боли, просто согласилась глашатая, повернувшись к Эрзсебет и положив ладошку на её плечо. — Но я бы не была столь уверена на счет той корпорации. Учитывая, что даже демонический двор не знал о ней… вряд ли это всё-таки кто-то из ваших, хмф, предателей. Нужно быть осторожнее; после сегодняшнего вечера у тебя скопилось нехило так врагов, начиная от того психа с тентаклями и заканчивая пришибленной с пунктиком на человеческих телесах. Пфф». Партнёр пока не понимала всего размаха интриг, сеть которых сплела Ткачиха. Многоходовочки рабису — не все поймут, немногие смирятся. Вообще, если задуматься, было в связи ангелов дикой природы и глашатаев что-то... интригующее. Интересно, каковы на ощупь её пёрышки.

Лондон Эрзсебет странно улыбнулась своим мыслям, доставая телефон и набирая номер ассамита.   «Хорошо, ладно… что это вообще было?» Помяни добро — вот и оно. Вслушиваясь в размеренные гудки телефонной трубки в тонких, маленьких детских ладошках, демон в теле девочки боковым зрением наблюдала за тем, как глашатая яростно прохаживалась взад-вперед прямо перед её носом, прикусив нижнюю губу и скрестив руки на груди. Крылья ангел сейчас использовала почти на манер своеобразного плаща, если так можно выразиться: мягкие пёрышки слабо развевались на морозном ветерке. Прохладно сегодня.   «Итак, что же мы узнали сегодня? Раз — кровопийцы отправили нас разузнать о сообществе других падших. Два — у меня сложилось странное ощущение, что мы каким-то образом успели насолить всем вашим демоническим фракциям. Не то чтобы предатели заслуживают иного, но… что ты собираешься делать дальше? — единственный золотой глаз воззрился на неё с искренним непониманием, неуверенностью даже. — Вернуться к отродьям Каина и стать их комнатной собачкой?» Странно, но несмотря на более чем кислые слова, партнёр… не то чтобы осуждала. Признаемся честно: выбора особенного не было.

Осколок   Это просто мучительно. Лишнее напоминание о жестокой реальности словно… привело замечтавшегося человека в чувство. Невероятное очарование от вида счастливого брата Чарли ударило его под дых с силой высокоскоростного поезда, несущегося под Ла-Маншем: столь необъятная толща воды, неспособная добраться до какого-то тоннеля под проливом, одновременно устрашала и обнадёживала. Что могло им угрожать? Это не забытая, запертая банка без воздуха на дне озера, на котором близнецы когда-то катались вместе. Как-то поздней весной начинающий таять лёд не выдержал, и они оба с воплями бухнулись в холодную воду. Салливаны в тот момент, даже запаниковав, не бросились врассыпную как тонущие мышата, пытаясь таранить крошащийся лёд и ломая его в сторону берега, как это следовало делать: воспоминания Чарли ненавязчиво рассказывали притихшему дьяволу, как неразлучная парочка яростно перекрикивалась и ломала лёд навстречу друг другу. Вряд ли кто-нибудь, находясь в ледяной воде, в одежде, тянущей на дно, смог бы ломать злосчастный лёд с такой же неистовой энергией, как это смогли сделать стучащие зубами, отчаянно цепляющиеся друг за друга близнецы. Не стоило даже говорить о том, какая взбучка их ждала по возвращении домой, но воспоминание о том как они, укрытые одним тёплым одеялом, сидели вдвоём напротив камина и пытались говорить друг с другом через стук своих же зубов, было тёплым. Забавно, если задуматься: братья тогда могли запросто умереть от переохлаждения или от воспаления лёгких, да и просто ужаса те испытали по горлышко, но от этого тепла к глотке бывшего архивариуса подступал тугой комок. Это просто нечестно.   Но что хуже всего? Хуже всего было смотреть на счастливого Реймонда, осознавая, что в скором времени его может ждать, и… понимать, что именно это он и желал увидеть с первого своего появления в мире смертных. Счастье — он отчаянно, до щемящей боли в раненой груди мечтал увидеть кого-нибудь по-настоящему счастливого. Слишком гордый и по-ребячески задиристый, но получивший наконец то, чего желал больше всего остального, Рэй сейчас был именно тем, что отчаянно искал дьявол. И теперь, зная, в каком положении они находились и насколько оно было бызвыходным, Эшемаилу захотелось кричать.   За завтраком близнецы не говорили так уж много; Чарли, вновь отступивший под напором воли мятущегося демона, просто не знал тем для разговора, а счастливый, пусть и омрачённый необходимостью общения с «дебилами» Реймонд считал достаточным одно лишь присутствие Чарли. Так было и в детстве: не нужно лишних слов, брат поймёт. Вот только бездна с каждой прошедшей секундой казалась всё больше и больше.   Для дьявола, во времена Войны и после ухода Азриэля окончательно замкнувшегося в тесном кружке своего Двора и окружавших его книг, все эти эмоции и сырые чувства казались лишь ярче, резали привыкшие к кромешной тьме глаза подобно лезвию бритвы. Вероятно поэтому, когда они уже находились в гладком капсульном лифте, а Рэй с уверенной усмешкой отсалютовал ему и собирался уже выйти на своём этаже, Эшемаил шагнул навстречу и, решительно развернув вопросительно изогнувшего бровь манекенщика, на пару мгновений просто уткнулся лбом в его лоб, глядя прямо в глаза.   — Всё будет хорошо, — с усилием солгал намару, выдавив из себя кривоватую улыбку. Слова кингу мягко полились в уши застывшего на миг близнеца, забираясь под кожу, согревая и ободряя. Он не был больше один; всё действительно будет хорошо.   Когда лифт вновь устремился ввысь, оставив одного из братьев Салливан разбираться с переменами в рабочем расписании, другой — тот, что лохматый и слегка небритый — прислонился спиной к гладкой серебристой стенке капсулы и прикрыл глаза ладонью, даже не глядя на открывающийся перед ним изумительный вид рассветного Лондона. Местоположение почти вплотную к берегу Темзы вносило свою лепту, но думал сейчас этот лохматый священник в одежде своего брата-модели совершенно о другом. О том, почему от вида счастья родного, близкого для его носителя человека он по-прежнему чувствовал привкус пепла во рту.   — Герцог, — со сдержанно-учтивым кивком поприветствовал Тирана Эшемаил, когда лифт остановился на девяносто шестом этаже, и секретарь — занятая, по всей видимости, отчаянными попытками мило улыбаться и изо всех сил не зевать — пропустила его к Ребекке Морган. Вроде как изначально в «Осколке» в общей сумме было девяносто пять этажей… можно было бы задаться вопросом, как предводителю Двора удалось отыскать пространство для пентхауса. Можно было бы, останься в черепной коробке, ныне принадлежащей бывшему архивариусу, место под вопросы. Пока что балом там правило исключительно отчаяние.

Осколок, апартаменты   — Все эти годы… я думал, что ты предал меня. А ты лишь защищал… как и должно быть. Да. С Оливером, с его сопливой сестрой, с каждым, кто попытается нас разлучить — все они сдохнут, а мы всегда будем вместе. Обещаешь? Обещай!   Чарли с печальной улыбкой прикрыл глаза. Он знал — знал, что Рэй не сумеет его понять. Реймонд был его братом, второй половинкой его собственной души, но он не мог понять, что же в тот момент чувствовал Чарльз. Кровь на ладонях, низкое и подлое ощущение собственной неуязвимости, собственной недосягаемости для всех остальных, сейчас кажущиеся столь низкими, даже тогда не имели значения. Тогда, с Джулией, его… шокировало то, с какой же лёгкостью и желанием он был готов причинить вред невинному. Доверчивому, совершенно незлобному и кроткому, кому-то, кто даже не был ни в чём виноват: в какой-то безумный, роковой момент даже месть отошла для него на второй план. Он хотел сломать. Подавить.   Сглотнув подступивший к горлу ком, растрёпанный мужчина приподнял ладонь — хотелось прикоснуться к брату, утихомирить его запал, объяснить, что это уже было невозможно. Слишком много воды утекло, и слишком широко распростёрлась между ними бездна — тот хлипкий мостик, сооружённый каиниткой, не простоит долго. Если они останутся на нём, то просто-напросто оба рухнут вниз. Но, стоило этой мысли вспыхнуть ярким огоньком в лидирующей, главенствующей личности этого тела, вмешался его нынешний «владелец». Грубо и резко, почти озлоблено.   Они не могли отнять это у их брата. Это, чёрт подери, единственное, что у того осталось. Это будет ложью. Они также не могли этого принять; боги, неужели он забыл о вчерашнем аукционе?! Тем больше причин для обратно. Пусть Реймонд будет счастлив, хоть немного, чёрт возьми, счастлив! Он лишь хотели отогреться в чужом тепле! Рэй не был его братом. Верно. Однако неожиданная новость, чёртов святоша: Рэй желал такого же тепла.   — Обещаю, — с мягкой усмешкой хмыкнул дьявол, снизу верх взирая на возвышающегося над ним брата. В серых глазах на какое-то нелепое мгновение вспыхнул золотистый огонёк; который, впрочем, Реймонд всё равно бы не разглядел. — Вот только придётся скрываться, знаешь: если отец узнает, то он и от тебя отречётся. Несмотря на печаль в бархатном, красивом голосе, Чарли не казался... таким уж расстроенным. Печальным малость, но не расстроенным. Как и должно было быть, впрочем: кроме них никто не имел значения, совершенно. Печаль же... все эти годы этот тупица так и не рассказал своему брату о том, что тогда произошло на самом деле, всё это время близнецы были порознь, разумеется он будет печальным.

Лабиринт Зверёк остался один, разрываемый смешанными обидными чувствами. Не честно. Не справедливо. Сука.   — Сука, сука, сука! — рычала, сотрясалась от ослепляющей злости Валери, чувствуя, как мучительно, невыразимо медленно затихает сковавший всё тело ледяной паралич. Затихает вместе с волнующими, болезненно-сладкими ощущениями, затихает так неспешно, что в момент полного «оттаивания» у зверька не оставалось сил не только на охоту и месть, но даже на хоть какое-либо переодевание. Зашипев сквозь зубы, растрёпанная девушка с задранной футболкой и расстёгнутой ширинкой на джинсах мрачно воззрилась на окруживший её кожу туман — подвижная дымка, один из даров Гимми. К сожалению, со всей пользой этой особенности… она не могла никак ей помочь в той ситуации, в которой она оказалась эдак час назад. Меньше? Ощущалось однозначно как час, а то и больше. Бросив на прикрытую дверь настороженный, даже до ужаса сердитый взгляд, Валери поднялась с кровати (ноги по первому впечатлению и послушности вызвали ассоциацию с разваренными спагетти) и, постояв перед той буквально с минуту, дёрнула за ручку — убеждаясь, что открывается дверь внутрь, а не снаружи — невозмутимо приблизилась к растущему из пола комоду. Тоненькие, пусть и крепкие ножки придерживали природный предмет мебели неподвижным и относительно на своём месте, однако… Тр-р-р-реск~ Буквально через пару минут несчастный, пьяно покосившийся комод стоял вплотную к самой двери, обеспечив хоть какую-то… нет, вряд ли приватность или защиту, но по крайней мере никто не сможет во сне укусить её за задницу совсем уж беззвучно. Приведя, наконец, в порядок рубашку и стянув с себя джинсы, Валери со сдержанным зевком присела на кровать; кожа всё ещё казалась мегачувствительной, Ада всё ещё была мегасукой и заслуживала мести, а ей всё ещё мегахотелось спать. Вряд ли ведьма убежит… куда-нибудь далеко. Зевнув во второй раз — на этот раз даже не скрывая ровных, чуть заострённых зубок и чуть-чуть выделяющихся клычков — сонная, ещё клокочущая от гнева сирота плавно скользнула под одеяло, укрывшись с головой и поджав ноги к животу — эдакий клубочек под одеялом, только выбившиеся наружу иссиня-чёрные прядки блестящими змейками покоились на подушке. Месть — блюдо, которое нужно подавать холодным. В идеале — внезапно, когда этого не ожидают. Затолкать это блюдо между этих чувственных губ прямо в треклятую глотку!.. Клубочек, в который уютно свернулась молодая девушка-маг, недовольно зашевелился. С такими мыслями… сон? Ха-ха, сон для слабых! …плакать от раздражения и обиды хочется.

Осколок, утро — Почему ты залез на ту маленькую сучку? Я же твой брат. Я бы тебе помог справиться… со всем. Намару, до которого медленно, по тягучей капле постепенно доходило произошедшее, не мог почувствовать как его губы изогнулись в грустной, горькой усмешке; он не мог контролировать собственные руки, что без промедления и совершенно ненужных «стратегий и планов» скользнули по спине и шее его брата, которого он украл у сломавшегося преподобного. Невыразимо сложно для сознания падшего было разграничивать Чарли, растрёпанного мальчишку из далёкого прошлого, который в кои-то веки обрёл столь щемяще желанный для него покой, преподобного Чарльза — добродушного, пусть и обыкновенно тихого преподобного с извечной печальной улыбкой, словно приклеенной к вечно небритому лицу, который был счастлив хоть какому-то прощению от своего брата, и архивариуса адского воинства, упорно отказывающегося даже ассоциировать себя с прошлым этих двоих и притом столь лицемерно пытающегося отогреться в украденном тепле. Жгучий, слепящий стыд, столь резко контрастировавший с несоизмеримым покоем, вынудил растрёпанного мужчину зажмуриться на мгновение: стыд не от произошедшего, но от собственной гнусности. Вспышки готовного удовольствия от прикосновений брата невольно казались почти предательством, в то время как слова Рэя, вызвавшие у пробудившегося ото сна Чарли лишь слабую, пусть и унылую улыбку, резанули демона по живому, по уже кровоточащей ране: сущность бессмертного духа отталкивал, ужасал такой цинизм и пренебрежение к чужой боли, но вместе с тем… от этого принятия, в любом виде и прегрешении кингу, подозрительно притихший и позволивший части Чарли одержать верх над этим телом, почувствовал во рту привкус пепла. Рэймонд напоминал ему… кое-кого другого. Того падшего, ради которого Эшемаил был готов вернуться в бездну и обратно, умирать и воскресать бесчисленное множество раз, как угодно разбрасываться самым драгоценным, что у него вообще оставалось — собственным истинным именем, и даже... даже согласиться на собственное уничтожение. Глаза отчего-то защипало, а тонкий шрам на груди начал ныть. — Это… другое. Не было права голоса в вопросе, — хрипловато произнёс Чарли, неотрывно глядя в искрящиеся от смешанных чувств глаза брата. На какой-то миг показалось, что даже «чужой голос» куда-то делся, оставив тембр бывшего преподобного самому себе. Лишь на миг. Когда же Рэй подозрительно, грозно нахмурился, близнец с горькой усмешкой покачал головой. Настал его черед исповедоваться. — Помнишь Оливера? — неожиданно спросил Чарли, пристыженно смежив веки. Воспоминание о собственном грехе было… не из приятных, говоря откровенно. Преисполненным сверлящего мозг гнева и последующего осознания, за которым шествовал ужас. — Тот малолетний подонок, что решил «поставить нас на место» и заставил свою свору удерживать меня, заставив смотреть, как тебя били всей толпой? Слепящая ярость. Они прекрасно знали, что не сумеют одолеть близнецов, пока те отбивались вместе. Печальное напоминание о том, что он уже был не таков. Он должен был стать лучше… но он был обязан рассказать своему брату всю правду. — Мы отомстили, да, но… мне тогда этого оказалась мало, — Чарли со свистом втянул защекотавший ноздри тёплый, малость душный воздух в апартаментах. — Я хотел ударить в слабое место, так, чтобы мало не показалось. Чтобы навсегда запомнил, ударить туда, куда он ударил нас. И так уж вышло, что этим местом и для него тоже оказался другой человек. Эшемаил хотел убраться отсюда. Оказаться где угодно, только не здесь, не в этой голове с мерзким и постыдным воспоминанием. Он знал, что Рэй не мог этого знать, а ему самому отчаянно не хотелось даже задумываться об этом слишком долго. — Когда в мою тупую башку наконец дошло, что я сделал, было уже поздно, — тихо подвел итог Чарли, приготовившись к любому вердикту и осуждению. По этой причине он и ушел в церковь. Стыд, желание удержать в ладонях осколки осыпающейся личности, которую сам же и разрушил столь низко и подло, просто не позволили одному из близнецов спокойно жить дальше, в городе, куда после случившегося увёз братьев их отец. Реймонду, разумеется, не было нужды в буквальном смысле спасаться бегством, но тогда никому и в голову прийти не могло разлучать близнецов. Кто же мог подумать, что один из них «опозорит» семью, ударившись в религию? Забавно, если задуматься. Эшемаил же… ну, он, кажется, всё ещё пытался прийти в себя. Бедный, бедный демон. Лабиринт

Лабиринт Осколок, комната Реймонда Вероятно, что намару, растерянно взирающий на посапывающего под его боком мужчину с чудной смесью шока и какой-то необъяснимой радости, ещё не до конца осмыслил произошедшее. Как иначе истолковать эту лёгкость, которую Эшемаилу не довелось почувствовать ни разу с момента его появления в Лондоне и, вообще, мире смертных? Смешно, но даже кошмары не досаждали падшему этой ночью хоть сколько-нибудь упрямо; они никуда не делись, право, но в этот раз были почти безобидными. Лишь тени, шорох бумаги, зловещие шепотки да слепящая боль в грудной клетке. Верно, можно было списать произошедшее на счёт того участка его головы, что отводился Чарльзу. Небольшой, но нестерпимо яркий на фоне тусклых воспоминаний падшего аспект рассудка, по мнению пока не пришедшего в себя дьявола должен был буквально фонтанировать стыдом, шоком и опаской перед неминуемым пробуждением его близнеца, но… нет, ничего из вышеперечисленного. Вместо этого был Покой. Покой той невероятно редкой породы, словно недостающий кусочек его личности наконец-то вернулся на своё место спустя немыслимое множество лет, пустил на необжитой и холодной земле корни; притом сделал это с такой лёгкостью, будто это был плодородный чернозём. Не следовало путать — он всё ещё прежний «святоша», тот самый Чарли, что раскаялся и перешёл под крыло церкви с надеждой вымолить свой грех. Но и этот Чарли всегда ставил свою семью превыше всего! Именно этот Чарли по-прежнему любил ненавидевшего его брата, с тихой печалью принимая гнев и боль последнего во время их редких встреч. Именно этот Чарли окончательно сломался, только получив письмо отца с роковой, губительной для пошатнувшегося рассудка новостью. Именно этот Чарли теперь существовал лишь в виде воспоминаний и порывов, ибо его место занял дьявол, призванный из бездны двумя ничего не понимающими сиротами. Удивительно, насколько… счастливой сейчас казалась ему вчерашняя ночь. Неуютная мысль; Эшемаил вздрогнул и поёжился от пробежавшего по коже холодка, с нервным смешком отвернувшись от нагой копии самого себя. Хоть на мгновение, хоть на несколько жалких часов, но загнанный в угол архивариус, безропотно наблюдающий за происходящим буквально с первых рядов, чувствовал и самого себя... принятым. Это не был его брат; это не была его любовь, но тот крошечный, эгоистичный и затравленный клочок его сущности желал присвоить немного этого тепла себе. Отогреться в нём перед наступлением надвигающейся вьюги. Воспоминания тоже не давали намару хоть какой-либо передышки, и постепенно давали о себе знать с ненавязчивостью крепостного тарана: Эшемаил не мог забыть, что этой ночью состоялся аукцион, на котором кто-то наверняка купил Реймонда. Безмятежное лицо священника на мгновение скривилось в мучительной, болезненной гримасе. Эшемаил должен был… хоть что-нибудь сделать. Хоть что-то, проклятье! Почему его брат, да и вообще все модели с таким спокойствием относились к такому «мероприятию»? Не могло статься, что все они были под очарованием, других кингу иль нет. Когда дыхание Рэя на мгновение оборвалось, и мужчина недовольно зашевелился, дьявол на миг даже запаниковал малость. Когда-то он был полководцем и стратегом, тщательно просчитывающим тактику вплоть до мизерных возможностей и исходов. Кингу, дай ему волю, мог часами рассуждать над их положением, и в итоге избрать оптимальный план действий. Так было и с его архивом, в котором он знал положение буквально каждого сектора. Проблема заключалась в том, что ситуации в стиле «думай быстро» могли повергнуть его в ступор даже тогда. Наверное, именно поэтому, когда растрёпанная голова Реймонда слегка приподнялась, демон в теле Чарльза Салливана не придумал ничего умного, кроме как уткнуться лбом в макушку пробудившегося брата. Переносица и скула отозвались негодующей, саднящей болью, но это ничего: дело-то было в том, что этот жест был обоим близнецам до одури знаком. После него Рэй обыкновенно с шутливым негодованием «бодал» его в отместку. Взрослые, ответственные люди? Для начала, он даже не был человеком; да и позволительно в такой ситуации действовать на автоматизме.

Осколок, комната Реймонда   — У, я чувствую за этим кинжальным молчанием какую-то ужасную историю.   Чарльз, медленно снимающий с рукавов чужого костюма дорогостоящие запонки и совершенно не спешивший каким-либо образом поддерживать разговор, поднял на сладкую парочку потерянный взгляд тусклых серых глаз. Несложно было заметить, тем паче — бессмертному охотнику, как лихорадочно тряслись пальцы экс-преподобного, насколько рваным и прерывистым стало дыхание в широкой груди. Предсказуемо, говоря откровенно — такое поведение других в присутствии её Рэя уже давно стало привычной, пусть всё столь же до умопомрачения сладкой традицией. Но кое-что казалось донельзя неуместным, неправильным, как лишний кусочек в коробке с мозаикой — кусочек, который невозможно было подставить в общую картину, но который всё же существовал. Что-то, что не до конца можно уловить. …в отличие от слабого запаха крови в апартаментах Реймонда. Крови чужой.   — Ужасно скучную историю, — фыркнул Реймонд, приосанившись и гордо расправив плечи, в то время как его брат как-то съёжился и поспешно отвёл взгляд в сторону прежде, чем алая женщина сумела уловить то, что же скрывалось на самом дне этих глаз, столь похожих на глаза её мужчины. Манекенщик скривил губы в хищной усмешке. — Но думаю, мой брат сумеет рассказать её, дорогая. Он, видишь ли, и сам такой.   Близнец ничего не возразил в ответ на укол — лишь прикрыл глаза и сцепил ладони в замок, как если бы пытаясь унять дрожь. Дочери Каина с её многовековым опытом понимания смертных без особого труда удалось определить по мимике и по языку их тел происходящее пред ней противостояние — не в виде драки, не в виде словесной перепалки, но в лишь присутствии этих двоих в одной комнате. Если всё тело её Рэя было напряжено, словно тело тигра, готовящегося к прыжку, то тело прислонившегося к стене Чарли расслабленно и с печальной обречённостью невозмутимо неподвижно, невзирая даже на бьющий его озноб и сбивчивое дыхание. Если в глазах её Рэя плескалась чистая, незамутненная ненависть и презрение, то в глазах Чарли…   Она наконец разглядела. В них было не того, что следовало и что было привычно ожидать. Ни страха, ни трепета: лишь невыразимая, мучительная тоска и боль. Лайла уже видела такие взгляды; кажется, эта история была даже интереснее, чем она могла ожидать.   Для того чтобы воодушевить Рэя на более активный диалог, кому-нибудь другому пришлось бы заключить контракт с дьяволом. Лайле же было достаточно сохранить своё прикосновение к крепкому, подтянутому и о сколь знакомому телу, достаточно воодушевляющей улыбки: и вот он с усмешкой приподнял подбородок, глядя на даже не пытающегося обороняться близнеца. Волна липкого, тягучего гнева и отвращения, хлынувшая от него в этот момент, была слаще патоки:   — Не дай этому святоше тебя обмануть, дорогая. На этом безгрешном солнышке больше одного пятна. К примеру… малышка Джулия? — издевательски промурлыкал Рэй, наслаждаясь видом того, как маска на лице Чарльза дала трещину: тот не вздрогнул и даже не дёрнулся, но того, как дёрнулись его скулы, было предостаточно. Реймонду пришлось приложить усилие на то, чтобы сдержать рвущийся на свободу поток всего, что скопилось в поражённой ядом душе: как верно сказала Лайла, он должен сохранять свою невозмутимость. Показать этой подделке, кто здесь был настоящим. С раздражённой усмешкой хрустнув затёкшей шеей, мужчина удостоил своего брата презрительным смешком. — У него даже не хватило храбрости признать самого себя, что уж говорить о правде.   От взгляда алой женщины не ускользнуло, с каким усилием «преподобный» протолкнул комок в своём горле, как сдвинулся при этом его кадык. Он по-прежнему молчал, словно воды в рот набрал; и кажется, Рэя это лишь раззадорило. Лайла превосходно помнила и знала этот задор — немного ребяческий, но лишь в аспекте его жестокости, которую кто-нибудь более узколобый мог назвать «бессмысленной». Как что-то столь притягивающе тёмное и обжигающее всех, кто осмелится приблизиться, могло называться «бессмысленным»?   — Я ведь уже рассказывал о том, что наш… о, прошу прощения. Мой отец от него отрёкся? — с притворно-ласковой усмешкой поинтересовался Рэй, даже не нуждаясь в каком-либо ответе и тут же устремив взгляд к затихшему брату. — Наш праведник решил наведаться в то захолустье, из которого нам едва удалось выбраться, невзирая на предупреждения и здравый смысл… просто потому что это правильно. Мистер Салливан был в ярости.   — Почему ты так меня ненавидишь, Реймонд?   Голос Чарли, который ещё недавно поверг Рэя в недоумения, звучал невыразимо тихо и устало — так мог говорить человек, с лишком зачерпнувший дополнительную порцию рока на своём веку. Лайла пробежавшим по бледной коже электрическим разрядом почувствовала, как напряглись под её ладонями мышцы на животе её мужчины, как по его груди прокатился рокочущий, задавленный лишь перед самым выходом рык.   — Потому что ты жалкий вор, и это всё, чего ты заслуживаешь, — медленно произнёс по слогам лишь чудом сохранивший самообладание близнец, исподлобья уставившись на свою половинку. Казалось, что от злости у него вот-вот искры из глаз посыпятся. Последний, наконец, осмелился поднять на него взгляд — с непониманием и растерянностью.   — Это… долгая история, — «преподобный» с удручённым вздохом покачал головой, явно чем-то раздосадованный. — Я не думал… красть твой костюм. Я верну его в целости и сохранности.   — Я не об этих жалких тряпках говорю.   Судя по интонации и тому, как приподнялась верхняя губа Реймонда… тот был как минимум зол. Как максимум — готов наплевать на грядущую фотосессию и голыми руками разодрать глотку жалкой копии. Обыкновенно он был более сдержан, но присутствие Лайлы добавляло свою щепоть пороха в эту заряженную пушку. С нею на его стороне он просто не мог быть неправ.

Лабиринт Осколок Впрочем, у Чарли сейчас было множество других причин для беспокойства. И одна, самая главная из них, сейчас взирала на него с неприкрытой усмешкой и таким злорадством, что несчастный священник вполне мог бы почувствовать себя в точности так же, как буквально несколько минут назад чувствовала несчастная ассистентка, почти в слезах пронесшаяся мимо Лайлы. Когда две с небольшим недели назад брат прибыл в церковь лишь для того, чтобы передать письмо отца, Чарльз был... хоть сколько-нибудь на своей территории. Теперь же вторая, отверженная половинка Реймонда находилась в месте, стены которого в буквальном смысле этого слова сочились враждебностью, в месте, в котором сам Реймонд чувствовал себя словно рыба в воде. Прудик, холодная вода, и забытая на дне банка с запертым в ней светлячком. — Неплохо выглядишь, брат. Принарядился к оказии, как погляжу, — манекенщик с красноречиво-издевательской усмешкой окинул взглядом его костюм. Костюм, на его вкус, был так себе и носил он его всего единожды — на похороны какой-то важной шишки понадобилась официальная одежда, и отец потребовал, чтобы он оделся как подобает. Мужчина давно сжег бы бесполезный и лишь занимающий место предмет гардероба ко всем чертям, да вот только... мало ли, кто-нибудь ещё умрёт. Кто-нибудь, чьё существование совершенно не желанно, например? Уж коли его брат каким-то образом оказался в его апартаментах и решил одеться в его одежду... неудивительно, что из всего гардероба Чарли выбрал именно это. Губы Реймонда на мгновение скривились, исказив красивое в общем-то лицо. Не Чарли. Копия, позорящая оригинал. Человек перед ним вздрогнул, растерянно кивнув в ответ на приветствие парочки, созданной в Аду. — Благодарю, мисс Лайла, — учтиво кивнул Чарльз, не обратив внимание на вспыхнувшие в глазах брата искорки недоумения и подозрительный прищур. — Я... не мой брат, но постараюсь поспевать за вами. Вот уж действительно — поспевать. Человеку, который ни разу в жизни не участвовал в фотосессии, придется работать с ненавидящим его братом и, по всей видимости, девушкой этого самого брата. Девушкой-вампиром. Не самый лучший старт карьеры, если задуматься; дьявол, сидящий в шкуре Чарльза, не мог не почувствовать смятения и почти ужаса последнего. Как незаметная струнка, которая вот-вот лопнет. — Что у тебя с голосом. Растрёпанный экс-преподобный быстро поднял на нахмурившегося Реймонда непонимающий, ошеломлённый взгляд. Близнец Чарльза сощурил серые глаза и разглядывал его почти с презрительным подозрением. Ну, не так он представлял себе эту встречу. Совершенно не так.

И его вылечат.  :girl_hospital: 

Там из него сделают человека доброго ангела!  :Connie_threaten:

<злобное шипение поджариваемого святостью герцога до хрустящей корочки> Фели не было один день, и то из-за отключенного света! ОДИН ДЕНЬ, А ТЫ УЖЕ СОГРЕШИЛ, ПАСКУДА! Нет, точно веником аггравированым отметелить надо.  :ermm:

Осколок   — А потом я покажу тебе, что значит подлинная страсть, - шёпот алой женщины лился в уши и сердце, разжигая и без того яростный пламень гордыни в груди.   Гордыни, что заполнила всю его сущность. Не осталось места ни былым сожалениям, ни мёртвым и потухшим надеждам — уверенное знание и цель, которую он должен был достичь. Которой мог достичь только он.  Это началось с крошечных шагов. В детстве, находясь рядом с братом, он лишь чувствовал себя неуязвимым; тогда ему казалось, что сам факт наличия близнеца делал их - делал его - лучше остальных. Не стоило недооценивать связь между двумя абсолютно одинаковыми людьми. Порой ему казалось, что даже их сердца бились в унисон. Ну а потом... он убил его Чарли.  Этому не было прощения.  — Ты, как всегда, права, — промурлыкал одурманенный прикосновениями алой женщины человек, изогнув губы в хищной усмешке. Показать кому-то его место всегда было одним из любимых их занятий. — Почему бы и не переброситься с этой копией словцом-другим? Насколько я видел, он даже не в своей одежде заявился. Впрочем... показывать кому-то место? В этой жизни существовало лишь одно место.

Осколок, зал   — Пока что… почему бы тебе не поговорить с братом? Мне не хотелось бы видеть завтра ваши кислые лица на фотосессии. Решите уже свои проблемы, взрослые мальчики.   «Почему? Потому что он меня ненавидит, возможно?» Проследив за удаляющимися демонами — одна из который вызвалась «купить» его собственного брата — падший медленно покачал головой и прислонился спиной к стенке двери, ведущей из зала, размышляя, как же ему потом посмотреть Рэймонду в глаза. Что он ему скажет? «Тебя собираются продать на аукционе и тебе срочно требуется бежать отсюда как можно дальше» Он над ним попросту посмеется. Возможно… возможно Эшемаил мог бы его проклясть — так, чтобы никто не захотел ни тела, ни того, что это тело могло предложить? От этой мысли у него мурашки по коже пробежались. Нужно… нужно было поговорить с Рэем. Хотя бы поговорить. Осколок, зал   — Ты был великолепен. С каждым новым показом убеждаюсь в том, что все местные шоу держатся только на тебе. Но почему ты не доволен, м?   Рэймонд с усмешкой расправил плечи и прямо таки зажмурился от удовольствия — точно большой кот, которого почесали за ушком. Но не стоило обманываться этой самодовольной, горделивой безмятежности — будь на месте бледных пальчиков Лайлы чья-то иная рука, вряд ли бы несчастной душе понравилось бы то, что последовало за этим. Рядом с нею уходило даже раздражение и острая, граничащая с ненавистью неприязнь к докучливой помехе на фоне. Лайла была тем островком спокойствия, что в любой момент мог обратиться бушующим огненным штормом. За это он и позволял ей столь многое.   — Учитывая, что моя жалкая пародия на брата решила заявиться гораздо раньше времени… — он полуобернулся, окинув прильнувшую девушку… аккурат-таки довольным взглядом. В глазах вспыхнула обжигающая искра желания. Им было некуда спешить, а докучливая чернь освободила помещение, так почему бы и да. — Сейчас, впрочем…   Рядом с ней становилось легче. Даже мысль о фотосессии со святошей не казалась настолько отталкивающей как тот момент, когда его вообще довели до сведения. Может, тогда он и вспылил малость, но право, им пришлось с этим смириться. Достаточно знать себе цену. 

Лабиринт

Осколок, за кулисами   Рэймонд в ярости пытался сорвать с широких плеч дорогую, стильную одежду, которая теперь по чёрте знает какой причине стала вызывать отвращение словно кишащая блохами власяница, в ответ на робкие попытки ему ассистировать лишь одаривая "помощниц" взбешённым взглядом. Прямо сейчас к нему без препон мог прикоснуться только один человек, и вот её-то как раз сюда обычно за кулисы не пускали. Это не значило, что они не находили способов, однако прямо сейчас... Почему-то у Рэймонда возникло ощущение, будто он увидел призрака. Он сам подписал контракт, но будь всё проклято, появление его «брата» сегодня вызвало у мужчины почти изжогу. Едкая, клокочущая злость от взгляда на близнеца в его одежде перемешивалась с робким огоньком, забитым в самой тёмный уголок его сознания. Однако модель чувствовал бесплодность этого света — как если бы светлячка заперли в банке и погрузили под воду. Даже коли насекомое вырвется на свободу прежде, чем задохнётся, вокруг будет лишь холодная, немилосердная толща воды. Ни одного шанса на спасение.  Эта надежда давно превратилась в фикцию. Его Чарли был мёртв. Мужчина с низким, злым смехом покачал головой, подняв взгляд серых глаз на своё отражение в зеркале. Неясно, что этот святоша делал в агентстве сейчас, но Рэй убедится в том, что это зрелище тот запомнит надолго. Возможно, даже дольше письма, в котором их отец от него отрекался.   Осколок, зал Во время объявления Ребекки Чарльз молча сидел, опустив взгляд на сцепленные в замок ладони. Побелевшие от напряжения пальцы едва заметно подрагивали, с легкостью выдав происходящую в голове кингу мысленную борьбу: несмотря на предупреждение Тирана, несмотря на собственную попытку не отсвечивать, он просто не в силах не смотреть. Его брат - не брат вместилища, не брат Чарли, его брат - мог умереть из-за его оплошности, и он сам при этом не способен сделать ровным счётом ничего. Эшемаил с порывистым вздохом прикрыл веки, силясь успокоить бушующие в голове мысли. Намару хотел запомнить это лицо. Похожее, и столь невероятно отличающееся от его лица, он должен был его запомнить.  — Требуется ли моё дальнейшее присутствие, герцог? — тихо спросил Эшемаил сошедшую к рядам Ребекку, когда из зала постепенно начали выходить гости. Нетрудно было заметить, что каждое слово этого бархатного голоса буквально проталкивалось через его глотку.

«Лавка редкостей»   — Если речь о Тори, то я согласен только если она извинится за вторжение. В письменном виде.   Плеск воды резко оборвался; молчание на мгновение стало почти гробовым. — Она мертва, — хрипло откликнулся кингу неестественно фальшивым голосом. По всей видимости, за этим крылась... какая-то история. — Та падшая, что нуждается в помощи... она не связана со Двором прямо, если на то пошло. Но я опасаюсь, что её могли в одиночку отправить на задание, с которым она просто не справится. Мужчина из динамика неровно выдохнул; донёсся шорох ткани. — Её попросили разобраться с какой-то аномалией на Хайгейтском кладбище. Не знаю, насколько это вообще опасно, но сам понимаешь, какое нынче время. Бель славная; не думаю, что она будет против помощи. И... спасибо. Я твой должник. Пауза перед тем, как Эшемаил повесил трубку, была более чем красноречивая. Не возникало ощущения, будто намару о чём-то умолчал, однако интонация у него была какой-то болезненной. Наверное, от недосыпа.   Осколок   Он ещё некоторое время простоял там, разглядывая собственное отражение в зеркале, как если бы пытаясь рассмотреть там невидимые на первый взгляд изменения в поблескивающем от влаги лице. Ничего — помимо измученного, почти мёртвого взгляда и непривычной одежды. Ледяная вода, которая должна была привести в чувство, не помогла совершенно. Медленно отпрянув от раковины, намару опустил почти недоверчивый взгляд на раскрытую ладонью, ещё влажную после попытки умыться — словно вместо воды ожидал увидеть на ней кровь. ...это ведь не предел, разве нет? Эшемаил медленно покачал головой. Разумеется, нет. Дальше наверняка будет хуже. Да вот только вряд ли будет столь же плохо, как в Бездне. Он справился с тем. Он справится и с этим. Бросив на своё отражение прощальный взгляд, Эшемаил медленно развернулся и зашагал обратно, в зал, где шёл показ. Вряд ли он сумеет после этого с лёгким сердцем смотреться в зеркало, каждый раз видя взирающие на него оттуда глаза Чарли, но оставалось надеяться, что из этого урока он сумеет что-нибудь извлечь. Дьяволы не плачут.   Лабиринт — Меня зовут Ада.   — Валери, — на одном дыхании произнесла девушка, до боли прикусив нижнюю губу и сдерживая рвущийся наружу стон. Слишком быстро и слишком сладко: она не успела толком успокоиться после более чем тёплого приветствия остальных вербена, и тут... ещё и этот запах! Ей едва удалось замаскировать вырвавшееся рычание сдавленным стоном. — И каков же... вердикт? Её собственные руки, совершенно отказываясь подчиняться банальным приказам ополоумевшего мозга, упрямо приказывающего повалить Аду на кровать и сделать, собственно, то, чего требовало тело. Ладони ахнувшей после более откровенного поглаживания Валери жадно, даже нагловато скользнули по изгибам талии Ады, едва задевая невидимый пушок; пальцы ненавязчиво скрылись под пальто ночной гостьи, тёплым и гладким шёлком очертив линию позвоночника.

"Лавка редкостей" — Да?   Голубка с негодованием фыркнула и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Деловой костюм, в который и была облачена святая, сейчас казался немного... помятым, а на её щеках герцог Адского воинства неожиданно заметил... легкий румянец. Спросонья, вестимо. — Лайлитам? Забавные ощущения складывались, когда кто-то произносил его божественное имя по телефону. Одновременно чувствуешь эту тяжесть в груди, как при упоминании имени вне его доступа, и вместе с тем... прекрасно это имя слышишь. Голос, произнесший его, был мсье Реберу знаком; по факту говоря, он не так давно владельца этого голоса упоминал. — Прости, что звоню посреди ночи, — вымученно рассмеялся Эшемаил; до ушей нуску донесся не самый приятный для огненного дьявола звук льющейся из крана воды. — Ты сейчас спишь, наверное? Ну... говоря откровенно... — Дело в том, что моя подруга... — кингу на противоположном конце провода тихо вздохнул. — Я надеялся попросить тебя помочь одной моей подруге. Это связано со Двором, и я не уверен, что... она сумеет справиться в одиночку. Она падшая, и возможно, нуждается в помощи. Я... в долгу не останусь. Странный у святоши был голос. Словно каждое слово ему приходилось буквально вытаскивать из себя раскалённым крючком.

Осколок, первые ряды   — Наказанием за твой проступок тоже станет моё бездействие, Эшемаил.   Слушал он безмолвно, не прерывая и не пытаясь вставить хоть слово в своё оправдание: только растрёпанная голова с каждым чётким словом хорошо поставленного, властного голоса опускалась всё ниже и ниже до тех пор, пока он не начал разглядывать шнурки на собственных ботинках. Разношенная, но хорошая обувь, в этом отношении он не попытался даже обворовывать Рэя, даже не зная, кого именно он тогда обворовывал. Если бы «добрый сосед» Ур-Лагуш не рассказал ему, чьи именно то были апартаменты, бывший преподобный бы и не догадался, наивно полагая, что они уже принадлежали убийце. Что он там говорил… «надо бы больше халаку»? Если Бель преуспеет, его желание вполне может исполниться. Закостеневший от охватившей его паники и ужаса мозг ухватился за эту мысль, как за спасительную соломинку. Где-то на задворках сознания вспыхнула робкая искорка мысли, зажёгшая склад с бензином: насколько пустячным ни могло бы показаться это поручение, оно исходило от Тирана. Если на задание отправили не члена Двора, но падшую, которая и не зарекомендовала-то себя, вполне могло статься, что это было куда опаснее. Может, Эрзсебет и была права в отношении интеллекта этого конкретного индивида, шестерёнки у него были не только на запонках. Нужно было попроситься отправиться вместе с нею, помочь быть может, но… Рэймонд. Вперившись мутным взглядом в самое начало сцены, в проход который вёл за кулисы, намару вот уже во второй раз почувствовал скользнувший по лицу могильный холодок и отпрянул, вжимаясь в спинку кресла. Серая радужка то и дело умалялась под напором зрачка, расширяющегося каждый раз, стоит очередной модели элегантно выскользнуть на подиум. Тиран действительно знал, куда ударить так, чтобы было больнее. «Сохранить благодать»? От этих слов в груди порывисто вдохнувшего разгорячённый воздух Чарльза заклокотало от хорошо сдерживаемого гнева и подступающей к горлу ярости. И что же дала эта благодать? Кому она помогла, кого защитила? Эти слова казались даже большей издёвкой, нежели роковой приговор о смерти его брата. В последнем была хоть какая-то честность. Осколок, за кулисами   Любопытное это чувство — раздражение и насмешливая, презрительная гордость одновременно. Когда Рэймонд мрачно разглядывал снующих «побратимов», блестящих и помазанных настолько, словно их с головой окунули в чан с маслом, он мог чувствовать разве что раздражение. Не жалость, как можно было бы подумать: они хоть и были хуже, но сами вызвались на свою роль, совсем как он. Плохие новости, котятки: вы все — лишь бутафорская, низкопробная заготовка, которую всегда показывают пред тем, как продемонстрировать образчик истинного мастерства. Он знал это — знал, что был лучше. Не гордыня, но понимание собственной цены. А ведь подумать только, он вбил себе в голову эту идею лишь для того, чтобы лишний разок позлить отца, рычащего о позоре на их фамилию. Иронично и весьма… неприятно то, что куда лучше с этим справился кое-кто другой. Его лицо на мгновение скривилось. Сколько это… две недели назад? Ещё столько же, и отец опять отправит его с «посланием», словно мальчика на побегушках. Это злило сверх всякой меры, и всё же каждый раз он соглашался быть посредником. Неясно лишь, зачем: надежда уже давно погасла и выгоревшей спичкой валялась в золе. — Свет оттуда кажется почти как свет в конце тоннеля, — весело фыркнула присевшая рядом Эмили, наморщив носик и сдув рыжеватую прядку. Блондин, невозмутимо восседавший и с ленцой сытого льва наблюдающий за суетящимися перед ним бабуинами, изогнул бровь и взглянул на неё без тени интереса. Она могла напомнить ему другую девушку, тоже рыжеволосую, но эта мысль заставила Рэймонда лишь снисходительно усмехнуться. Куда там. Не такая же хищница, напротив: маленькая птичка, малиновка быть может. На один зуб. «Для тебя — возможно, дорогая. Но уж точно не для меня». Самоуверенность? Знание собственной цены, скорее. — Рэй, твой выход! — окликнула его темнокожая женщина с собранными в хвост вьющимися волосами, ткнувшая пальцем в компьютерный планшет в свободной руке. Новенькая, кажется. Салливан нарочито медленно поднялся и прошествовал к ней, одарив непонимающе нахмурившуюся женщину, нервно замявшуюся и прижавшую планшет к груди, более чем холодным взглядом. Когда она окончательно скисла под презрительным взглядом, блондин с раздражённым вздохом отвернулся. — Имя — Рэймонд. Постарайся не забывать, если работа по-настоящему дорога, — рыкнул он, зашагав в сторону выхода на подиум. Право называть его так ещё нужно было заслужить. Как и на всех частных показах, щелчков фотоаппаратов можно было и не ждать, но стоило ему появиться в проходе, тут же замелькали краткие, но о сколь яркие вспышки. Свет в конце тоннеля? Как бы не так. Нужно лишь знать себе цену. Осколок, показ   Злость, не направленный ни на кого конкретного гнев, боль и бессилие в одном пакете: как иначе можно не охарактеризовать кого-то, кого буквально минуту назад называли «светлым ангелом»? Возможно, исключительно из-за цвета волос, которых с момента рождения ни разу не коснулась краска. Неудивительно, зачем святому отцу вообще красить волосы и иначе следить за внешностью? Они должны врачевать души, а не услаждать взгляды, кесарю кесарево, а Божие Богу. Можно ли было назвать эмоции эти праведным гневом и скорбью об утерянном, решать следовало не Эшемаилу. Но и злость, и гнев с жалобным шипением погасли словно очутившиеся в вакууме свечки, едва он увидел высокую фигуру, выросшую в ведущем за кулисы проёме. Раздались щелчки фотоаппаратов, по гостям прошлась волна возбуждённых шепотков. Бессилие, боль и стыд; на мгновение показалось, словно кто-то выкачал весь воздух из его лёгких. — Я... прошу прощения, — хрипло выдавил дьявол, вцепившись в ткань брюк на его коленях. — Могу ли я выйти? Тиран воззрилась на него с нечитаемым выражением, слегка изогнув бровь. Мгновение спустя губы стильно одетой женщины изогнулись в лёгкой, почти снисходительной улыбке, но глаза... Когда она кивнула, он поднялся и буквально пулей вылетел из зала, проигнорировав возмущённое шипение тех, кому внезапно сорвавшийся Чарли помешал глазами вкусить оставленную напоследок «вишенку на торте». Ему даже не потребовалось так уж много времени на то, чтобы отыскать мужскую уборную, ныне абсолютно пустую. Право, следовало удовлетворять все нужды гостей, обнаруживших себя в домене Двора, разве не так? Мужчина почти навалился на белоснежную раковину для мытья рук и порывисто схватился за своё горло, словно повязанный на том галстук вдруг начал его душить; он попросту не заметил воплощённые им крылья, неслышно скользнувшие на скользкий кафельный пол, не заметил пропитавшее рубашку и пиджак золото и тусклое, умирающее сияние темнеющих к центру глаз. Каждый глоток воздуха приходилось буквально проталкивать в глотку; отражение в зеркале, висящем прямо перед его носом, взирало на него со скривившемся в гримасе ярости выражением. Он не был уверен, что это выражение сейчас было на его лице. Его брат умрёт, умрёт из-за того, что поселившаяся в его теле тварь оплошала перед другой, ещё худшей тварью. Это не так. Он пытался, пытался... ...всё, что он пытался, это портить. Это его брат! Как он смел... Он не знал! Это слишком... Он неудача. Лучше бы его и вовсе не вытащили из бездны.  Эшемаил зажмурился, не в силах более выдерживать взгляд этого искажённого гневом и болью лица. Когда он медленно распахнул глаза, выражение уже исчезло, но боль и отвращение к самому себе... о, они остались. «Моё бездействие — вот самая страшная кара». Белитруахим... Дьявол со стеклянными глазами быстро похлопал по карманам и нащупал мобильный телефон. К счастью, он не умудрился забыть его в кармане куртки во время панического и преисполненного тупого ступора переодевания. Устало воззрившись на глючный аппарат, мужчина быстро набрал знакомый ему номер. Хоть кого-то... спасти хоть кого-то. Крылья с печальным шорохом рассыпались горсточкой пепла, растворившегося в воздухе и даже не осевшего на полу. Золото же впиталось в его кожу, как и всегда. Как и всегда. Прости, Лемуэль. Знаю, что ты спишь, но... вряд ли этот номер есть у кого-либо, кроме тебя.   "Лавка редкостей", чуть позже   Герцог Лайлитам даже не успел ответить на тираду устало позёвывающей фанатички, когда мобильный в его кармане призывно завибрировал. Номер оказался... барабанная дробь... даже незнакомым. Кому вообще могло приспичить звонить в такое время суток?   Лабиринт   Когда Валери медленно присела на скрипнувшую кровать, её всё ещё потряхивало. От негодования и обиды: всё тело буквально ныло от жгучей, нестерпимой неудовлетворённости, между ног покалывало так, словно кто-то использовал её бёдра вместо подушечки для иголок. Была бунтарская мысль стянуть с себя штаны и разобраться с этой проблемой самостоятельно, однако... Чудно, но это казалось ей донельзя плохой идеей. Словно взять и заспойлерить себе весь сюжет невероятно хорошего сериала. Гневно запыхтев и нахохлившись, словно очутившаяся под дождём птичка, Валери запрокинула голову, с лёгким удивлением уставившись на потолок. Всё здесь — и сам потолок, и стены, и даже пол — были из шероховатой древесины. Не из досок, разумеется — в буквальном смысле древесины, местами даже покрытой тёмной, жестковатой корой. Никаких оконцев, вместо ковра блестящие в свете мягко мерцающих люминесцентных цветов изумрудные листочки, густым покровом укрывающие древесный пол. Выросшие прямо в лиственном покрывале кровать, тумба для одежды, да причудливо выглядевшая бадья — вот и всё, что здесь было из «мебели». Но пахло тут, бесспорно, чудесно. Так и хотелось свернуться клубочком на одеяле и забыть о каких-либо невзгодах. Даже учитель, чья филактерия с её лёгкой руки оказалась во владении тех магов, казался таким далёким. Словно воспоминание из детства. За этим спокойствием Валери даже не вздрогнула, когда дверь в её комнату с тихим скрипом распахнулась, и внутрь... вошла незнакомая ей девушка.  Густые каштановые волосы, пушистые, но самую малость взмокшие от пота — словно девушка пробежала марафон, или что-то в этом духе. Голубые глаза воззрились на Валери, недоумённо и по-птичьи склонившую голову набок, с покровительственным и лёгким интересом, чувственные губы со слегка смазанной помадой чуть приоткрыты. Сирота — пока ещё Сирота — настороженно сощурилась, окинув расслабленную, не слишком-то заинтересованную её скромной персоной незнакомку вопросительным взглядом: на той, помимо небрежно наброшенного осеннего пальто из серой ткани, не было почти ничего. Вряд ли колготки и чёрный, явно дорогой бюстгальтер можно было внести в разряд, ну одежды. Нетрудно было разглядеть поблескивающие на груди и плоском, но мягким и лишённом очерченных мышц животе бусинки пота; если приглядеться, то даже в красноватом свете сияющего багрового цветка можно было заметить россыпь веснушек на щеках и носу ночной гостьи.   Запоздало, но до чуткого носа Валери донёсся и запах. Девушка почти инстинктивно свела бедра, вздрогнув от пронзившего её тело разряда: от незнакомки пахло знакомо, очень. Слабый аромат зелени и мха, аромат лесных ягод и самого леса, угасающий и явно не принадлежавший самой гостье, но буквально прильнувшей к её взмокшей коже.  От неё пахло Ядвигой. Валери сглотнула; не от страха, но оттого, что буквально вмиг её рот наполнился слюной. 

Осколок, подиум   — Я попросила халаку упокоить аномалию на Хайгейтском кладбище. Не самое сложное задание для её Дома, вы согласны, цветик? Надеюсь, она вернётся невредимой и сможет получить ту миловидную обёртку, о которой так мечтает.   Эшемаил медленно, немного рассеянно кивнул, самую малость успокоенный. Показ всё ещё длился, и вряд ли Тиран стал бы мучать Бель… без каких-либо на то причин. И так же вряд ли халаку своей просьбой вызвала бы гнев герцога… раз уж моделей действительно продают. От этих мыслей к его горлу подступал комок тошноты. Люди… он любил людей. Вся сущность кингу оперировала исключительно с народом праха, и он не мог понять такого пренебрежения, более свойственного Небесного воинству. Разве они не оказались здесь именно ради них? Однако когда он украдкой посмотрел в глаза аннунака, сосредоточенно разглядывающего вышагивающих по сцене моделей, дьявол быстро отвел взгляд. Кажется… он понимал. Вкупе с тем, что Ур-Лагуш говорил о сокрытой усыпальнице, его интонации и мимике… Больно. Им просто было невыразимо, до преисполненного ненависти скрипа в зубах больно. Слишком много ярости и муки, которую не в силах заглушить даже тепло человеческого тела. Эшемаил порывисто моргнул, скрыв зарождающийся в глазах влажный блеск. — Уверен, она справится, — ровно отозвался он, разглядывая ладони.   — Хороший, дерзкий мальчик. Иногда мне кажется, что я могла бы привязаться к нему сильнее, чем к собственным детям. И... к Ториэль.   — Это моя вина, — хрипло отозвался Чарли, в прострации наблюдая за тем, как побелели кончики стиснутых пальцев. — Они... они не сделали ничего дурного. Это лишь моя вина и моя глупость. Я готов понести любое наказание, но прошу: Ториэль до последнего вздоха защищала интересы Двора, а Рэй... Мужчина глубоко вздохнул, пытаясь успокоить шалящие нервы.  — ...он даже не подозревает о том, что стало с его братом, — тихо завершил он.   — А, и ты. Да, она выбрала новое тело. Рыжеволосая такая, в коже и латексе - я всегда говорила, что она та еще извращенка. А впитав в себя воспоминания нового тельца, наверняка пуститься во все тяжкие - удачи, хе-хе. Я про вас фанфик напишу.   В ответ дьявол лишь туповато моргнул. Но глашатая незамедлительно воспользовалась возможностью вытянуть ножку со спинки кресла Тирана и... хлестнула его по щеке. А? Он... дернулся? 

Осколок, подиум   — Дама не дождалась вас, цветик мой.   — Добрый вечер, герцог, — сдержанно-учтиво кивнул кингу, не без секундного колебания присаживаясь на указанное место. Послушный дьявол. — Приношу извинения за опоздание. Его взгляд скользнул по подиуму, как если бы пытаясь отыскать знакомое лицо, которое он каждый день может увидеть в зеркале, скользнул по девочке, сердито заёрзавшей на своем месте, и наконец вернулся к безмятежно взирающей на показ Ребекке.  — Вы желали меня видеть? — тихо произнес он, сцепив ладони в замок и разглядывая ничего перед собой. — И... моя подруга?.. Он запнулся, зажмурившись и быстро тряхнув головой. Нехорошие предчувствия начали царапать стенки черепа, от. Если и Белитруахим причинили вред из-за него... Фантомная боль от раны, остающейся где-то там на задворках сознания, в истинном его облике, на мгновение дала о себе знать. 

Осколок, апартаменты   — А братец твой тут хорошо устроился. Не понимаю я, правда, зачем заселять во Двор рождённых в прахе. Лучше бы ещё халаку сюда поселили, а то мне совсем скучно. Устраивать жатву в одиночку — всё равно что… кхм. В общем, не особенно кайфово.   Забавно дьявол отреагировал на эту фразу, очень. Медленно обратив к осматривающемуся демону взгляд стеклянных глаз, он вдруг быстро-быстро заморгал и с прерывистым вздохом вернулся к переодеванию, разве что с утроенной энергией. — Не думал, что он решит окончательно отдалиться от отца, — ровным голосом заметил кингу, сосредоточенно приступив к сражению с пуговицами.  Это комната Рэймонда. Он прямо сейчас надевает костюм своего брата. Рэй уже нас ненавидит. Вряд ли из-за кражи костюма он возненавидит нас только сильнее, не так ли? Забавным было именно то, что выражение при этом было настолько до нелепости нейтральным, словно лицо стало обычной такой кожаной маской. Только за стекляшками глаз ещё вспыхивало пламя.   — Бабуля-то? Полчаса назад она была готова продать Тирану душу за какое-то молоденькое тельце. Полагаю, они уже скрепили сделку и наслаждаются показом. Там сегодня и твой братец должен выступать. Хотя... скорее, завершать. Тиран говорит, что это его последний круг почёта на подиуме.   ...пламя, которое погасло. — Что? — сдавленно прохрипел Чарли, почувствовав пробежавшую по коже исступлённую дрожь и тошнотворный ком, поднимающийся к его глотке. — Из-за... из-за того, что я не рассказал о приюте... Из-за того, что он был самонадеянным кретином, Рэймонд умрёт. Ещё одна смерть на счету его глупости, на счету его неспособности отвечать за свои поступки самостоятельно.  Ему нужно было поговорить с Тираном.   — В общем, когда будешь готов, я отведу тебя к Тирану. Только не затягивай - для поддержания хорошего настроения мне нужно убивать как минимум три разумных существа в день. Поэтому моё хорошее настроение, как ты понимаешь, штука довольно зыбкая.   —... ясно. Кингу выпрямился, окинув напоследок помещение чересчур... эмоциональным, не очень хорошо читаемым взглядом. По разграбленному шкафу, по неряшливо сбитой кровати, по потухшему телевизору и монитору компьютера в огороженном от кровати пятачке. Это слабо ощущалось комнатой Рэя, говоря откровенно: казалось, словно её владелец... пытался убедить самого себя в чём-то, что не было правдой. Последнего, прощального взгляда удостоилась пара часов с белым и чёрным корпусом, висящих над диваном. Теперь стало ясно, почему время на них было разным. Те часы, что были с белым корпусом, не шли. Секундная стрелка отчаянно дергалась, всё ещё движимая каким-то механизмом, но кто-то словно поставил на её пути палец, о который она могла лишь беспомощно биться и отступать на какой-то миллиметр. В отличие от чёрных часов, на этих было время не ночи, но скорее очень позднего вечера.  ...Он вспомнил нечто забавное. — Прости за ожидание. — мягко произнес Эшемаил, неровным движением закрепляя изящные запонки, исполненные в виде часового механизма. Не циферблата, но именно нагромождения шестерёнок за стеклянной преградой. — Я готов.   Лавка редкостей   — О, у меня есть совершенно сумасшедшая теория. Может это всё из-за того, что при одном взгляде в твою сторону у них выгорают глаза, а голова грозится разлететься на куски, как перезрелый фрукт?   — Лишь у тех, кто и не отличается благодетельностью и любовью к детям Его, — поморщившись, поправила святая, невозмутимо разглядывая, как дьявол уплетает индейку с хлебом. — Насколько я вижу, ты сгорать пока не спешишь. Забавно, но в голосе у неё было почти разочарование.    — Недурная индейка. И раз уж у нас тут наметилась милая застольная беседа, ты не расскажешь больше про это своё «общество»? Любопытно, насколько далеко они могут зайти в священной войне против страшной демонической угрозы.   Голубка фыркнула, откинувшись на спинку стула. — Ты льстишь себе. Демоническая угроза стоит далеко не на первом месте, напротив даже: некоторые из братьев даже не до конца верят в то, что ад исторг своих обитателей. Само общество же... Она смежила веки, почти неодобрительно покачав головой. Разочарование же в глазах отчего-то сменилось на... самодовольство? Не может быть, что дело было в комментарии об индейке. — ...не что-то, о чём тебе следует заботиться. Я уже отправила им послание: до поры до времени время есть, — задумчиво произнесла она, коснувшись перевязанной ладонью губ.

"Лавка редкостей"   — Чувствуешь себя как дома, золотце, обжилась?   — Нет. Женщина хмуро тряхнула головой и прижала перевязанную белоснежной тряпицей ладонь к затёкшей шее, зажмурившись и основательно ею хрустнув. На мгновение могло даже показаться, что она сама себе её свернула. Впрочем... с этих святых станется и после такого драматично воскреснуть или, на худой конец, перед смертью дать залп сырой веры.  — Этот город... отравлен до основания, — гулко произнесла она, поморщившись и помассировав висок. — Я вышла лишь на час, и на меня напали дважды. Ума не приложу, по каким причинам тут столь много демонов. Она гневно тряхнула копной светлых волос. На первый взгляд и не скажешь, что на неё "нападали".  — Если так пойдет и дальше, общество может приступить к решительным мерам, — проворчала Голубка, расправив плечи и беззвучно зевнув, прикрыв рот ладошкой.