Mortar56

Мы хотели б к моделям набиться в друзья, Чтобы говорить: она — такая же как я, И я — такая же. Талия — тонкий цветок, И волосы — цвета солнечной пшеницы, И тонкие ресницы Сообщают воздуху желанья колосками. Величие в горах искать мы перестали И в глубине Марианы среди амфипод: Своих блеклых идеалов Представляли себе господ. Человек созданный океаном Ни за что не поймет человека, Чистым светом созданного, Или черною кошкой космоса, Или лесом папоротников заветных И деревьев кольцами столетних. Над их брегом взойдет Аурвандил, Сияя подобно утренней деннице, Испивает кубок от оранжевой зари И несет к ним нового человека Прекрасного и поражающего, Из самогó чистого разума.

Блестит у солнца пирамида — Вся обличает благородство. Побег — попытка без исхода, Но подчиняя неохотно, Уносит глубже — в темноту, И умолкает трубный тон, И в яме исчезает он. Эти пещеры — эхо моих движений. Эти пещеры — криков моих отражения. В твоих глазах песчинка: Бесконечность недостатков Неизмеримых. Твой идеал — тебе не слуга. Прятаться не стану в крыльях. Огонь в моей крови, Испепеляющий сердца Воспламеняет порох злости, Зубами перемалывая время. Твой хлеб я сделаю Добычей для огня, И дым скрывая, Гореть не перестану.

Чистый От всего освобожден Нет места Летаю в воздухе-эфире И огибаю шар земной Во мне он все черты теряет Соединяется со мной Сияя сверхновой Взрывом гигантов Красным Не знающим равных Отвлеченный Сама энергия Рвется И обнимает простор Рассеивается Покой в дрожаньи лилий обретает

Темнота темнот! Как меня занесло сюда?! Мне не встретить рассвет. Лишь луны лицо Проходит сквозь воздух, Находит везде меня И здесь держит грозами. Время! Время! Время! Старь быстрее Эти кости Чтоб свету ея Белели острые. Время! Время! Мне тебя бороть Бесполезно Что сделаешь с черною бездной? Как за горло тебя взять? Время.

День, постой, подожди! Видишь радугу? Перед блеском воды. Разовьет ветер Света парус Станет светел Лавровый венец Видишь радуга? Видишь радуга? Не заметив, Уйдешь — не оставь меня Обреченного! Я тебе сочетаюсь. День, постой, подожди! Дай вослед твою руку! Держать, Обжигаясь в последний раз. Видишь радуга?! Перед блеском воды? Я тебе сочетаюсь!

В подвале сыром холодном Лежал новый обращенный. Лето встречал в снах, Я ему на плечи ведро выливал. Рожден из хулы на почве шаткой, Жалами сдобренной и смешками усеянной: Зияет расселина чумная, Асоциальная, отрицающая всякого тирана. И между теми кто свыше: вражда, — а тем кто ниже — страшно. Пока есть семья, пока — еда, работа — едва. Хотя бы — семья, хотя бы — работать, хотя бы — семья. И всего им мало, и не вдоволь и не достача, И еще бы вволю и еще бы полную чашу и для себя чаще. Эта плоть розовела Дом никакой мне А во всех утешительных Пытках — ловил смех и взгляды на себе. Рвало от песен И не сбежать: белая пустошь. Как не в себе:"Тело — не ваше, тело — не ваше!" А как же? А кожа?

Я безногих сапожник искусный, Обхожий ночных улиц и стен, Я ездок на такси троллейбусном Свидетель невольный патрульных смен. Я бы столько этих лаек избил, Извел, исходил бы, измочалил, Чтобы всех, кто в могилах, Кто уже с Хароном отчалил, Заплатив монетой последней, С собой унести… И мне крылья даны не Богом, А провидением с расчетом тем, Что земные в пыли дороги, Уведут от небесных проблем. И нет мне дома и крыши, Летаю с ветром безногим, Вспарывай эти вирши, Пусть течет нектар озлобленный, Сок березы в печальном удивлении, С лицом осунувшимся ивы речной. И пройдут все увеселения, И обычаи нечаяной радости. Мне бездомному хлева не надо. Мне ломоть черствый дай истины, В уста пересохшие, горевшие, Без воды, тощие от жажды, У Крамского сижу на камне. Право на ночь имея, В ней властитель безраздельный, Мой в небе белизной горит глиф! Хоть на час, но во время его, я — халиф! Был плечиками для пиджака, И для брюк от костюма вешалкой. Но безволия богатств не жалко, Ведь истрачу на жертву, И бешеным, башенным, бесшабашным... Я безногих сапожник искусный, Обхожий ночных улиц и стен, Я ездок на такси троллейбусном Свидетель невольный патрульных смен.

В красочном мире полным лесов, разноцветных растений и оттенков жил хирург, мастер или ремесленник. Он не препарировал животных, которые парили словно над землей, не касаясь верхушек трав, и пели нечеловеческими голосами. Там, среди бурых берез и фиолетовых дубов, он разложил свой стол, и все необходимое устройство его рабочего места. Он носил серую шинель и противогаз, чтобы самому защититься от безумия внешнего мира. В том мире не было темных времен, но черный цвет присутствовал среди прочих как правило. А хирург пытался найти именно его, среди всего разнообразия. Этот свет в красочном мире, присутствовал везде и давал краску всему сущему. Некоторые вещи отражали свет этот шедший отовсюду, однако попадались такие вещи, которые не отражали свет, а поглощали его. Вещи, связанные в основном с негативом. Этот безумец был в волшебном мире не один, помимо него в нем могло еще существовать с тысячу таких, как он, но либо пока их не встретил, либо не так их и много. Сам он сказал, что не знает, когда он появился на свет, знает только, что ему необходимо искать цвет, который поглощает. В отличие от живого и яркого мира, мир этого незнакомца был не менее ярким, но чудовищным. Его место украшали остовы белорогих оленей, вольных красных мустангов и пятнистых вепрей. Но изнутри они выглядели не так красиво, хоть и были пестрее, может быть, самых умопомрачительных цветов. Иногда такие располагаются где-нибудь в недосягаемых местах, и кажется сама случайность занесло туда их семя. Так они живут там, на вершинах гор или на дне самого глубокого рва. И чтобы привлечь кого-нибудь к себе они испускают очень запутанный цвет, озаряя пространство трудно понимаемым сочетанием красок. А хирург, наоборот, ловит все, что попадается в его силки и выворачивает наизнанку. И кажется, что у эфирных созданий нет чувства самосохранения или может быть оно им не нужно было, до сегодняшнего дня. А тем временем доктор разделывал какую ту яркую лозу или лиану. Он вырезал ее длинным ножом вдоль, чтобы показать мне мякоть. Она была не менее разноцветной, однако это обилие цветов внутри вызывало нездоровые порывы. Хотя внутренние ткани переливались золотыми бриллиантами, то индиговой синью, то красной зарей, — все равно оставалось какое-то чувство эмпатии. Будто бы чувствовалась боль и страдания этого растения. Оно безусловно мне ничего само не говорило.

Я бы на камне сидел В тысячу квадратов, Абсолютно длинном, Абсолютно плоском. И чувствовал себя тогда бы Пустым. На нем растянувшись, В мысли о небе звездном погрузившись, Трудно теперь из тягучего Стикса выбраться, Но не было василисков И горгон-медуз — Было пусто. И лежал я, и камень Меня обделял теплом. Он тоже от увиденного Стал бесконечно холодный. А орбита из темной материи Полнилась мириадами звезд И рыдала о потерях. Так мы на месте одном Остались, где-то посреди вечного, На плоскости бесконечного, Так эгоистично, алчно Вдвоем. Голова моя — сотни глаз, Смотрит на стоглавый космос. Рот — прекрасный завод Слов беззвучных и косных. Но таят его взгляды тепло. Из-за камня — абсолютный ноль, Но не перестану дрожать и брыкаться, Хоть и лежа в покое — двигаюсь. Из головы своей многоглазой Выкинь все. Но тепла еще мне хватает, Чтоб камень обогреть огромный. Тайно известно мне: Где-то есть Ты, Больная, маленькая, бедная, Крохотная. Я пролежал на камне все время, Ему многое отдал тепло, А тебе я Не оставил, увы, ничего. Чувством не первым знаю, Что там, в отдалении, Ты занимаешь пространство, Меняя свое положение. Но оттого грустно, Что в камне столько тепла, Абсолютно длинном, Абсолютно плоском, А к тебе — пустота Всплеском, Вкрадчиво, Воском.

Томной ночью, точно и не помнить. Тропами глухими, черными, до дома, Спотыкаясь в лужах, и смотря в оврагах: не упало ли туда кого, В блеклых отражениях посторонних окон, Шел не пьяница, а гордо наступал на грунт, Худощёкий и русавый фрунт. Долгою дорогой, жалкой и убогой. С устали упал на асфальте чемодан. Ветром порывным унесся галстук. Солнцем получил пиджак удар. Только братья брюки С белою рубахой — оставались в единении со мной. Так прошло и поле, и хребты березы по бокам. Их оставленные грезы спину прикрывали в вечерах. Мимо проносились, подвезти, проехать. Дорого мне время, что прожить хочу. Мне зачем дороги избегать, увиливая. Я к тому тянулся, чтобы До конца пройти далекий путь. Чтоб придя на место, мне б гудели ноги, Сбитые стонали башмаки. Пылью занесенный, сквозняком застуженный, Yа краю cидел бы своей пропасти. Но — идти домами, что на улицу глядят, Верно все подметив, вижу и домов последний ряд. А дорога та — уже старуха, дряхлая иссохшая карга. Ты ее переведи через дорогу — на запястье останется ее рука. Тихим дуновением шатнется — упадет клюка. И кого ты перевел? Окинь взглядом окрестности и увидишь, что тут только дома и никого кроме них. Так продолжив путь, сбросив обувь, Обретя свободу птиц, пуговиц глаза освободив, Балансируй на холмах пологих и крутых, На пригорках стой — держись тропин, Что предательски не скинут тебя вниз. А схождения в трясину чтобы избежать, Крепче ухватись за корни. И не отпускай их, вдруг устав держать. Корм твоим стенаниям — прохладный красный весь в росе, Им питай ты страсть свою, чтобы тлела, не успев истлеть совсем. Зясика, цветки, соцветья и у трав раскрыты рты! Корчит криво глаз колючий лоб. И цепляют уговорами тебя, Рвут, царапают колючим боком, С ними просят оставаться. Ненароком не посмей поколебаться, Но шагни чрез это, перейди чрез них. И услышишь пение красавиц нимф, И увидишь танец их девической природы, В дождево-туманных хороводах мглы, Освещенных месяца усердным взглядом. У ручья в плену, у трав высоконогих На спину надавит демон водяной, Заберет дыханье, и утопит ступни ног. Но рубаху сбрось, скрутив ей рукава, Лес пролазай на руках деревьев, Крылья из рубахи белые имея, Мимо взглядов ошарашенных ракит несись, А в подъемах, перелогах отвесных, Пологих и распутных от весны, Про корения не дай себе забыть, Поднимайся, делай в тех подножиях углы. Опираясь в землю, волю всю свою ты к той вершине преломи. И найдешь несметные пути, К цели, что мечтал достигнуть, покорить, На которую один смотрел за горизонт. Вот ушли холмы, склоны землянистые заборы. Видишь: мост изогнут пред тобой, узкий, криворогий. Ты пройди вперед: в сторонах овраги, ямы и пробоины во тьму. Мост пускается едва с ними в глубину, Прыгая пройти его возможно, Сохраняя равновесие души, уклоняясь от когтей захватов Злых берез, деревьев-великанов. Из оврагов корни их вели сюда. Под присмотром ледяных морозов, Осени дождливой песни, В облаках лицо тая, Ждали терпеливо, устрашая криками зверей, людей, Ждали появления тебя. Через путь низинный непростой Предстоит спуститься в сгусти пустоты, Твой размах коленей и движенья бедер, сочленений — ограничены. Так долой те брюки, что бегущего обвивают чернотой. Так ступись с наскока: тяжесть, зной телес преодолей, Не сворачивать в пути незримом — главный путевод, Так беги минуя темную в низинах тину, и безверхих веток путы. Если бег усилий всех достоин был и не миновал вершины твой прыжок, То поднявшись над мостом изогнутым кривым, Будешь встречен видом благолепным. Дом початый синий в 5 окон. Двор покатый старый серый. Кладовая с гаражом полупустая сера. Ты один и вечер компаньон, И бетоновый фонарь белел в ночи, Подпевая песням светлым ласковым луны. Ты пришел под взгляд сумбурный, мрачный дома. Он встречает твой приход нежданный каменным порогом. И крыльцо свое тебе из досок бежевых откроет, Скинув надоевшую в века щеколду. Он попросит наступить на крашенные доски пола, Чтоб размять их вид, Был он одинок, окнами забит и людьми забыт. Пропускал он без тебя и праздник всякий и сочельник. Пропадала вдовствующая печь. Но, вернувшись, ты наполнил старый дом значением! Предками незримыми он был поставлен И покинут был он нами всеми уж давно. Я вернулся, принимает снова меня дом.

Мы вышли из квартиры, с нами связались и не отпускали... Вместилище остался там, ему взбрело в голову погеройствовать, сказал уходить, возражать не стали: человека в охапку и бегом, через стены, окна, двери. И того, другого к себе я пригвоздил. Как найду место получше отпишусь. Ну вот, а то прозябать ещё у меня станете, господа хорошие,- хлопнув в ладоши, сказал я им, правда ни о Кедре я не слышал, ни о Вместилище, ни о ком, что удивительно я даже время не считал. Может когда приходиться что-либо срочно предпринять оно ускоряет свой скромный ход...может статься, что прошла хорошая неделя или две, пока мы бежали. Сейчас сяду и распишу всё как следует, попросил персону и человека не отвлекать и проводил их в комнату, соседнюю с моей, чтобы если что случится можно было быстро до них добраться. Значит, дело обстояло следующим образом: сидели(а кто и стоял) на жаре, я, наверно, забыл уточнить, что в квартире нашей распространилась чудовищная жара, все изнемогали и утирались рукавами рубашек... Солнце светило, не переставая радовать своими лучами. Квартиру я эту облюбовал уже давно, долгое время она оставалась неприглядной, однако же мне она быстро приглянулась, я увидел её потенциал и, поразмыслив, понял, что следует заняться этим безжизненным помещением: со скоростью света был установлен свет или иллюминация, чтобы можно было вдоволь обсматривать своих гостей с ног до головы и сказать им: "Спасибо, что пришли!",—потом, может быть выпить с ними чаю с конфетами, поговорить о жизни и так далее... Но вот конструкция нового убежища была завершена и засияло помещение небывалыми красками, гм... То есть одной краской, правильно одним даже цветом – белым. Почему же белый цвет был лейтмотивом всего дизайна квартиры? На этот риторический вопрос не даст ответа даже свидетель стремительно несущейся тройки лошадей, честно говоря, его на этот и другие счета лучше не спрашивать, а расплачиваться. И разумеется в виду одна большая комната, с углом, ведь такая квартира ничем не отличается от этой комнаты, к тому же я непременно хочу со всеми гостями и посетителями поговорить, побеседовать о том, о сём, так к чему стало быть мне прибегать к гостиным, к шкафам, в конце концов, в добавок хорошее освещение предоставляет неоспоримо бесценную возможность узреть гостя и, при должном старании, его намерения. ... Дальше впопыхах подорвались, за нами с человеком только персона эта незнакомая увязался, преград не помню, ничего не осталось в голове с тех пор. А так, это всё конечно великолепно, этого надо было подождать долгий полдень и ещё некоторое время вкупе с несколькими минутами. Наверное Вместилище страдает теперь, или упивается геройскою удалью навешивая нашим преследователям за их наглость и наготу. Здесь ко мне подходит благообразный мужчина в белом костюме в чёрную, почти тёмно-синюю, полоску, в белых перчатках и чёрных лакированных туфлях, с зализанными редкими волосами и небольшим вспухновшим чубчиком чёрного цвета, узкими чёрными глазами, усами, касавшихся щёк, отличные такие усы. Он мне сказал, что я мёртв, в повелительном тоне сказал мне умереть, нет приказал, топнув ногой и кольнув землю своей тростью, которую описать представляется невозм... - "Спасибо, конечно за телефон, но зря вы с ним так..." Ответил мне неизвестный, что же теперь можно его и Григорием назвать. Я закрыл вас в комнате? -"Этот? Да, сказал посидеть там, прийти в себя. А кем будете вы?" Не должна заботить такая информация разумную личность, но спешу предупредить я вам соратник и помощник, ненавязчивый друг и неуёмный энтузиаст. Во всяком случае меня успеет кто-нибудь сменить через определённое время... -"Вы что-нибудь собираетесь предпринять? Ну хотя бы объясните ... Почему я оказался здесь, я ведь помню как... как, ну, я помню как...там в кузнице!",- произнёс свою речь неизвестный человек, окидывая опасливым взглядом мужчину в костюме, такой поворот событий не устраивает многих и иметь дело с дилетантами, не охотно представляя себе всю опасливость ситуации, оценивая только какие-либо субъективные ощущения превыше всевозможных знаний в своей голове, не понимая сути того места где находишься и сути тех с кем находишься, не понимая смысла слов и их веса, силы, скорости и плотности, никто не собирается, даже в самых безнадёжных ситуациях бросая на произвол высших Сил, и правильно поступая, ведь здесь и сейчас как никогда оголены амбиции и желания, несмотря на любые убеждения в их прозрачности и незаметности, все способны их видеть и проникаться духом или ненавистью по отношению к кому бы то ни было. Величины разумных и нет пределов, в таком случае, не поддаются закономерному знаковому исчислению; всё, что осталось: неподдельная паника и страх, стыд, непонимание в глазах каждого окружающего его, неоправданная , но от этого не менее сильная и неотвратимая обида на собственное естество, а далее доступ или даже выход, выглядящий абсолютно случайным, к самым низменным и нежеланным страхам как ключам к избавлению от заветного страдания, обретённого под предлогом полной непреклонности ума, тщетности бытия и материальных оценок, и макетов приближенных и усреднённых к совсем не логичным значениям,- ведёт к максимально возможному выходу и исчезновению; непростительно, в грубой форме, пренебрегать такими определяющими главным образом естество понятиями как Слово и Звук... Если это не даёт ответа, то пожалуйста верните аппарат и перестаньте питать иллюзии или долго не протяните!

Я, как вы уже поняли, некая нематериальная личность, которая существует в тексте, а может и в чьем-то сознании и переносится в текст. Прежде чем мы продолжим путешествие в приятной компании с всеми этими другими чудаками, я пожалуй отступлю назад... Так, еще чуть-чуть отступить надо... Подождите — нет, это слишком далеко. Вот так. Тогда пожалуй, начну. Когда я стоял в своем белом обворожительном костюме с полосатою тростью в руке, передо мной открывался прекрасный пейзаж: белые стены так искусно переходили в белый потолок и полы, что хотелось попеременно то удавиться от единообразия, то убежать от однообразия. У Человека свело пальцы в кулак, и он принялся бить им по всем стенам и полам. — "Да что же вы делаете, уважаемый! Вы же мне тут все стены побьете! Перестаньте, а то я вас подвешу вот под это черное солнце! И будете висеть и таять на глазах, как воск на крыльях Икара." Человек немного осунулся, перестал биться в истерике и осел на тот самый белый пол. В его пустых глазах терялась всякая надежда найти хоть какой-то выход из дурацкого положения, в которое он попал, когда решил встретиться с полоумным батюшкой из их деревни. Тот, как я уже описывал, проглотил несчастного искателя справедливости и он, о несчастный, попал сюда. Ко мне. Бывало нередко и так, что ко мне попадали и из-за более курьезных происшествий: по самой невероятной глупости спустив себя в унитаз, подскользнувшись и угодив в прорубь или открытый люк, случайно выпав из окна, при попытки купить манной крупы для того, чтобы держать режим здорового питания и сбросить вес, непонятным образом провалившись в киберпространство и расщепившись на субатомном уровне, преодолеть подпространства космоса, достигнув сверхсветовой, оказаться здесь; заснув в холодной ванне или ударившись мизинцем об фурнитуру... Как видите — людей особого предназначения полным полно. В общем все эти истории глупы и печальны, ровно так же, как и их обладатели. Не в пример им я обладаю историей куда более интересной и интригующей, но здесь я не для того, чтобы ее рассказывать.

Итак, прошло около минуты...немного правда? Я за это время успел поругаться с человеком, а Вместилище не трогал, потому что у того выход, здесь понимаете ли, мешать нельзя. Потом вошёл какая-то персона, начал пальцы ломать, не успокоить, по комнате забегал(а я что, я не в себе был, ни на что не годился, да и настроения с характером не было, было ли вообще что-либо уже понять сложно, ведь пошла вторая минута, пока я тут вам всё описываю, ну для вас вторая, а по мне они там все похожи, одну от другой не отличишь)я вдруг припомнил, что слышал минуту назад как что-то там бухало у правого уха и так и не додумался, что некто захочет нам визит нанести, а мне румянец на правую щёку за то, что много описываю, не понравилось этой персоне такое моё свойство, ну и потом, не может же здоровый человек в ясном уме, нет это уму не... [Вы слышите оборвавшийся звук, затишье...затем некто берёт трубку?] -"А ну хватит! В прошлый раз чуть не угробили! Не позволю! Ироды проклятые, что за наваждение на меня навели?! Я вас спрашиваю!"- уставился персона на меня, а я ему тотчас же... -"Перестать! Что это, как вы смеете меня прерывать в такие переломные моменты!",- взбаламутился было некто... -"Это кто взбаламутился-то?! Уух, убью",- кинулся на меня персона, а что мне делать, я же на потолке стою, достать-то меня никак не получается у этого грубияна, как уже вторая минута пошла, быстрее, чем в прошлый раз получилось. А он всё кричит, тонитронирует, видите ли... -"Кто тут тонитронирует-то? Ах ты, ух ты, ох ты...эх",- повернулся он от меня и сел в угол, в тенёк, там прохладно, жарит, знаете, не так как у окон. Устав стоять на потолке, я медленно осел на стул, со скрипом разумеется, как же без него? Да, Вместилище ведь тоже также сюда попал, (кажется характер появился, пишу с четвёртой минуты, кстати на третьей попрохладней оказалось) кинул взгляд на часы: три. Ну спросил Вместилище чего он так, сказал про эстрадный юмор. Может к дождю... А человек, про него совсем забыл, этот наверное за углом своим от нас прячется и выходить не хочет. Мне от этого не холодно не жарко. Я сам по себе, вне зависимости и независимости. Вместилище сюда первый пришёл, уже потом был человек, его помню долго трясло и не вытягивало, но я ему мешать отказался, перешли в квартиру, потом ещё что-то было, не помню всё..не помню...Вот помню одно, человек в себе закрылся и к нам долгое время оставался враждебен...Кедр? Его не знаю(я знаю, пишу с восьмой минуты, этот дурак пренебрегает щепетильностью, впрочем как всегда) на часах четвёртая - пора за упокой. И тут на меня снизошло, о нет, не озарение, просто снизошло, а так это, стало быть характер, надо будет вписать потом вверх, ну да ладно, как там у нас некто поживает, он весь выдохся и сидит себе посапывает, ну пускай, почему бы и нет... -"Так что это, дай сюда, кыш, не подходи." -... -"Даже не проси не отдам." -... ... ... -"Так вот оно что! Ты тут всё это пишешь, интересно." -... -"Что? Нет не отдам ты опять что плохого напишешь!" -... -"Как? Через трубку всё слышно?!" -... "Я мог бы докричаться и позвать на помощь." -... -"Нет не отключай!" [Вы услышали как оборвалась связь по телефону, ужас, там что-то ужасное, но решили оставить трубку рядом, чтобы понять, что произойдёт дальше.]

Шёл двенадцатый час дня, хотелось пить и есть. Тем не менее человек лежал на полу, на ковре, растянувшись, да так что трещали засохшие кости и старушки у входа в подъезд. Жара давала по губам, голове, желудку и желтку яйца человек был не рад, когда разбил одно. И в один миг всё перевернулось вверх дном, задрожало, задребезжало, заструилось, перевалилось за подол и бухнуло где-то у правого уха! Что это было? Человек недоумевал..часа два, потом взял себя в руки, руки взял в ноги и улепетал за угол. Я смотрел на всё это, долго стоял в ступоре, потом вышел, прошёлся и снова зашёл, так как, видите ли, жара, а в ступоре всё замирает и не так жарко становится. Ну, значит, смотрю, мыслю, думаю чудно, чудно, и сомневаться не пришлось. Может это Витя из столовой, что упросил сбегать за куском хлеба, которого ему не хватало, а может некогда упомянутый Кедр, надоедает он мне, если честно, своими похохатываниями да покакатываниями...периодически...время от времени. "Но что нам реальность и материя, что нам стены и барьеры, преграды и цензура, чернуха и эстрадный юмор"- думал про себя Вместилище, стоя недалеко от меня угадайте в чём!? Да-да, в том самом, в ступоре. Так вот сказал он мне затем, что много в голове я перебрал ненужных тем, что чтобы стать здоровым, бодрым, надо питаться, умываться, всем руку дамам подавать, пинать людей в одном ботинке, спя на ходу и на поминках, уметь раздыхивать ладан и поднимать губой стакан за нездоровье милых дам, которых БАМ вдруг, ненароком увезёт в Владивосток, но думал ли в руках прекрасных дамы тот щенок, что мать его была лишь су**ой, что он пародист - нет, О, нет, пускает ЧТО он раз без звука не даст дышать ни мне ни вам, вот так раздыхивать ладан вам может, верно, пригодиться, спасти и научить нас: быть чесными, знать набивать себе цену, своей рукой чесать спину, а оказавшись в душе с мылом на полу... что ж здесь лекарства нет, по случаю,и кстати, передаю Кедру привет!"-говорит из-за угла человек, никогда он мне не нравился со своими поэтическими этюдами левой пятки, воды много, а мыться никто,решительно, не хочет - все против, что с ними сделаешь? Уголком глаза я заметил включённый телеприёмник с каким-то шоу, персону в жёлтом пиджаке и зализанной гелем причёской чёрных блестящих волос, он улыбался и произнёс в возбуждении:"А что случится дальше узнаете в следуещем выпуске!" Я подумал про себя,опять, что ведущие нонче совсем от рук отбились: допускать такие ошибки в трансляции...

"Играю я, значит, в пятнашки. Прихожу в кузню, а там поп без друзей сидит. Я ему: - Поп Попович, а что делаете, сторонкой - за сугроб,- повторяю я ему- спрашивается что делаете здесь?" - " Молчание " - Это как понимать прикажете?- взял я первую попавшуюся табуретку в руки и метнул в сторону сидящего, тот и глазом не повёл, глаз у него и не было, только балахон, то есть ряса до пола и шапчонка смешная такая с бергамотом. Тут вытаращил я глаза на него, чуть из орбит не повылазили, и кричу не своим голосом:"ТЫ - кричу - ты хоть что такое, а?"- и в панике разбегаюсь и прыг из окна, а там невесомость, корабли бороздят просторы галактики; " Ничего не попишешь",- говорю... Через полчаса подъём, с кровати, с простынёй, с бергамотом... Встаёшь, говоришь себе:" ещё один день Имярекл, и всё, придёт она звезда пленительного счастья и на обломках самовластья напишут наши, ваши, мои, твои... Имена! С бергамотом? Ну, так -говорю- что делаете? Наконец Поп соизволил открыть свой рот, огромный с коричневой кожей, и проглотил меня... Сижу я, значит, в поповьем брюхе и думаю: " Вот возьмут с тебя фотографию, да в интернеты дадут, а там быстро в ремарках памфлеты злобные о тебе объявятся. Скажут, мол, "Съел человека-простил грех" или ещё чего поизворотливей",- сказал Василий и ушёл прочь, однако я всё-таки не понимал как можно быть таким антисемитом как Василий Бергамот...СТОП! Подождите-ка, а..он..разве..БЫЛ??!" Тут Марк Кедр проснулся в смерительной рубашке и осознав что это был всего лишь сон повалился с детским хохотом на кровать, смеялся, катался по полу до коликов так и укатился...в подвал