Тaб

Тоже вариант)

@Laion, Чтобы определить, насколько Максвелл честен, пробрось Восприятие + Эмпатия по сложности 25. 

— Мне не нужно милосердие, — отвечает Максвелл, стоя под проливным дождём, и улыбка не сходит с его бледного лица. — И я позвал вас не для того, чтобы молить о пощаде. Пусть прольётся моя кровь, и если её хватит, чтобы сделать этот город чище — да будет так. Пусть я стану вечным изгнанником, и больше никогда не вернусь на родную землю, и если это сделает полуночный город лучше — да будет так. Пусть здесь свершится то, что предначертано судьбой, и, видят небеса, я приму любой исход. Каким бы он ни был, я вернусь во тьму, куда уже шагнул однажды, отворив дверь, что не должна быть открыта вновь. Стану ещё одной тенью посреди небытия, где нет ни звуков, ни света, ни любви. Лишь бесконечное отчаяние, боль и сожаления. Мне нужно лишь одно — отмщение. Знать, что никто не повторит мой путь, и не отдастся в услужении тварям, пришедшим из тьмы. Понимать, что при всей бессмысленности моей жизни, смерть смогла принести в этот мир что-то хорошее. — он замолкает, не отводя от них пылающего взора. Вновь мерный стук капель. Вновь завывания ветра. Осень властвует над полуночным городом, и никто не в силах это оспорить. — Возьми её у Миднайтских хищников, — отвечает Максвелл Волкодаву послед долгой паузы. — Или у Четвёртого рейха. Наверняка, у них осталось хоть что-то, коли не прогремели взрывы. Или найди подпольных торгашей, что продадут родную мать за карманы, битком набитые кровавыми купюрами. Не думаю, что это станет испытанием для тех, кто привык жить под луной.

Адаптация терминологии, красота, лаконичность и точность. Знаешь, как по мне, альтернативный перевод даже попросту лучше звучит на русском. Я их сравнивал как-то.

Уже есть в архиве) Там два разных перевода. Тот, что красивей оформен, хуже по содержанию Но второй ещё не окончен.

— Воля Эбберлайн не позволила им забрать её душу. Это значит, что они не боги. Не всесильные сущности, что играют нами, в отчаянных попытках развеять скуку, — Максвелл яростно качает головой. — Это значит, что их можно остановить. Стереть с лица земли. Изгнать в бездну, из которой они явились в наш мир. Это не шанс для меня, — он горько усмехается. — Моя судьба предрешена. Максвеллу Каннингему суждено стать лишь ещё одной тенью. Это шанс для всех остальных. Шанс для полуночного города.

— Значит… — голос Максвелла вздрагивает. Он замирает пытаясь ухватить ладонью незримую длань Эбберлайн Эррол, но ничего не выходит. Они остаются отрезанными друг от друга, лишь на мгновение сомкнув ладони в одной точке. — Её жизнь не досталась этим бездушным тварям. Она осталась здесь. Со мной, до самого конца, — Масквелл встряхивает головой. Холодные капли разлетаются во все стороны, а прядь сползает с мокрого лба. Его бледные губы трогает тень искренней улыбки. — Выходит, ещё не всё потеряно. У нас, и вправду, есть шанс остановить их. Положить конец этому порочному кругу, длиною в вечность. — Взрыв, — уверенно кивает он остальным. В глазах мелькают искры былого пыла. — Но не такой, что снёс бы с лица земли весь Новый город. Нет, нам нужен лишь особняк, и то, что таится под ним. Заложить взрывчатку у самой двери, ведущей вниз, а затем. — он резко разжимает кулаки, изображая взрыв. — Огонь пожрёт их порочные души. Заберёт тела, обратив их в серый пепел. Всё закончится. Навсегда. Больше не будет жертв. Если мои друзья покинут особняк, их не будет вовсе. Это ли не достойный конец?

@Laion, брось Манипулирование + Убеждение по сложности 25)

— Как ты можешь говорить о том, чего не понимаешь?! — яростно кричит он, сжимая кулак. Ливень хлещет Максвелла по лицу. Бледные щёки краснеют. — Этот город был для меня всем. И я своими глазами видел, как он падает на дно самой глубокой ямы. Это была моя жертва, и я был готов пойти на всё, чтобы спасти наследие наших предков. Полуночный город был прекрасен в своей первозданной ипостаси, и я хотел вернуть ему подлинный облик. Сделать всё, как и должно было быть. — он закрывает глаза ладонью. Худое тело дрожит. Сквозь ветер и стук капель слышатся тихие всхлипы. — Эбби просила подарить ей смерть. Она пережила слишком многое, чтобы продолжать видеть свет в этом порочном мире. Она верила, что в их объятиях её будет ждать лишь вечный покой. Лишь красота в отсутствии всего. Однако, — он запинается. Капли барабанят по металлу. Воет ветер, гуляя по пустым улицам полуночного города, — в глубине души я знал, что там будет лишь боль. И до последнего не хотел отдавать им её. Мы пришли на место, — его голос становится всё тише. Лишь отчаянная хрипотца и всхлипы прорываются сквозь ровный тон. — она хотела, чтобы её увидели все. Последнее представление, которое завершится смертью. Однако, там было пусто. Пусто, как на кладбище. Ничего кроме луны. Она подарила мне последний поцелуй, сказала, что посвящает эту смерть мне одному, и никому иному. Мне пришлось улыбнуться, сделать вид, что я правда этого хочу, и не знаю, что ждёт её по ту сторону. Потом было лезвие. Платье. Кровь. Всё как всегда. Её душа должна была достаться им, — он смотрит на Агнес, качая головой. Полосы соли стекают по раскрасневшимся щекам. — Она не может быть здесь! — Склеп не будет открыт, — добавляет он ещё тише. — он будет стёрт с лица земли вместе с особняком. Вместе с тем, кто покоится внутри. Иначе всё будет повторяться до бесконечности. Снова и снова. Вы правда так этого хотите?

— Это не просто желание отомстить, — отвечает Максвелл спокойным тоном. Весь пыл исчезает из его голоса без следа. Остаётся лишь болезненное принятие, что бы ни крылось за ним. — Эти твари привязаны к Гранитным холмам ни одну сотню лет. Каждое поколение они находят тех, кто готов служить им верой и правдой, в обмен на сладкие обещания. Или не только обещания, — кривая ухмылка трогает его тонкие губы. — Как бы там ни было, всё повторяется, снова и снова. Они заманивают людей в гробницу и делятся с ними крупицей своей первозданной мощи. Люди приносят им жертвы, пока не становятся бесполезными. Тогда от них избавляются. Затем находят новых. Спираль совершает очередной виток. Кровь льётся, заполняя улицы, а твари пируют, вкушая самые сладкие дары. Виновный получает заслуженную кару, но те, кто стоят за ним всегда остаются безнаказанными. Погибни я, и ничего не изменится, — он лихорадочно качает головой, взгляд, полный отчаяния устремлён в пустоту. — Они найдут нового слугу. Не сегодня так завтра. Не завтра, так после ваших смертей. И тогда некому будет защитить полуночный город от зла, что скрывается в земных недрах. — Есть лишь одна возможность разорвать в клочья этот порочный круг, — говорит Максвел, устремив свой взгляд к остальным. В его голосе читается мрачная решимость. Нотки стали пропитали каждый звук. — Нужно стереть гробницу с лица земли. Пусть горит огнём, и больше никто не соблазнится на увещевания этих тварей.

>Называть суперегройские костюмы в MMXVII колготками.

Да, остальным тоже включиться надо, это ещё одна причина  ;)  Доброй ночи, Лео)

Если серьёзно, то я намеренно не стал выдавать всю инфу в одном монологе, чтобы вы вопросы там позадавали, отреагировали, все дела. Монолог и так больно длинный получился. Но это меня понесло, ничего не попишешь. Но, в принципе, тут можно и сходу догадаться, о какой мести речь идёт)

xxx_М Е С Т Ь_xxx

— А вы думали, я брошусь на вас с ножом, как только увижу? — болезненной смех срывается с сухих губ, изогнувшихся в жалком подобии подлинной улыбки. Куда больше это напоминает звериный оскал. Животное, загнанное в капкан отчаянно пытается спугнуть охотника, уже предвкушая собственную гибель. — Заставлю молчаливо принять смерть, как сделал это с ними, затем оборву ваши жизни одним быстрым взмахом. И ещё одни души попадут в цепкие лапы тех, кто не может вырваться из своих оков. Это было бы славно, — говорит он чуть приглушённым тоном, что сливается со звуком ливня. Кивает собственным мыслям, опустив взгляд. Непослушные волосы липнут на бледный лоб, но Максвелл не обращает на них никакого внимания. — Однако совершенно бессмысленно. Или вы полагали, что я попробую убедить вас встать на свою сторону? Покажу, насколько отвратителен мир, взращенный всемогущими корпорациями. Явлю вам всё их презрение к роду людскому, к природе, которую они безжалостно загубили, и к самому полуночному городу, лишённому своего подлинного облика! А потом… — он разводит руки в стороны, точно фокусник-недоучка. — Поведаю, как прекрасно всё было в старые времена, когда наши отцы безраздельно владели Миднайт-сити. Пообещаю сладкие соблазны: власть, деньги, женщины. Или благо для всех, и чтобы никто не ушёл обиженным, для самых честолюбивых из вас? — он молчаливо качает головой, не говоря ни слова. Отчаяние заполняет бездонные глаза, грозя выплеснуться наружу каплями соли.  — Поздно. Слишком поздно. Как махать кулаками после драки, — пыл с концами покидает его голос. Тон становится безжизненным. Точно с ними говорит живой мертвец, что отчаянно цепляется за отпущенные ему секунды. — По правде говоря, меня до конца не покидало это странное чувство. Оно свербило в груди, как при волнении. Но не таком волнении, когда ты предвкушаешь что-то грандиозное, глаза загораются тысячей огней, трясутся руки. Скорее такое, когда, в самой глубине души, ты понимаешь, что делаешь что-то чертовски бессмысленное. Но, всё равно, до последнего прогоняешь эту мысль, цепляясь за свои планы, желания, мечты, как за спасительный трос. Потому что, где-то там, — он касается сердца бледной ладонью, — понимаешь, что без всех этих откровенно бессмысленных мелочей останется только пустота. И она будет жрать тебя изнутри, пока не останутся только кости. И посреди этих пустых костей останется только отчаяние, только злоба, только ненависть. И презрение к себе, которое будет толкать тебя ещё глубже, веря, что где-то на самом дне этой ямы просто должен быть спрятан смысл. А правда в том, что его нет. На дне есть только пустота. И кажется я уже нащупал его ногами. — он шмыгает носом, и смотрит в сторону, открывая им свой гордый профиль. Нахмуренные брови, дрожащие губы, руки, что цепляются за ремень, пытаясь найти место. Он то ли прячет слёзы, то ли не знает, что ещё сказать. — Они не получили своей жертвы. Самой большой из всех, что только можно себе представить. Тысячи людей. Эти шлюхи — просто смех, по сравнению с тем, на что они рассчитывали. Поначалу я был рад, мощь переполняла меня, а они требовали так мало. Наши цели сошлись, мне было нужно вернуть наследие, им были нужны жертвы. Наследие нельзя было вернуть в наши руки, не пролив ни капли крови. О, они были счастливы, я уверен, быть может, это не те жертвы, что приносили им в былые времена, но я одарил их тем, чего никто из них не знал много лет. Красотой, найденной там, где нет ничего. Шлюхи сами молили подарить им забвение, стоило мне приоткрыть завесу. Не знаю, была ли за ней правда, или всего лишь искусная ложь, — он горько усмехается не встречаясь с ними взглядом. — однако я вкладывал в каждое слово частичку себя. Затем они попросили о по-настоящему большой жертве. Знали, что я и так готов ступить на эту скользкую тропу, даже без их обещаний. Нужна была лишь крохотная искра, чтобы полуночный город взлетел на воздух. Однако, вы и сами знаете, чем кончилась эта история. — в его глазах, полных слёз, мелькает лихорадочный блеск. Вязкое отчаяние выплёскивается из них, становясь почти осязаемым. Каждое слово — кристально чистая правда. Сомнений нет ни у кого. — Их силы слабеют, полагаю вы сами это чувствуете, — Максвелл горько усмехается, обводя их взглядом. Шум дождя сливается со словами. Тучи становится ещё темнее и тяжелее. Словно полночь опустилась на Миднайт-сити, но вместо лунного блеска на небосводе царствует лишь солнечная тень. — Никакого благоговения, никакого трепета, ничего не остались. Лишь крохи, и те ушли, когда я решил встретиться с вами лицом к лицу. Они не дадут мне больше ни капли, однако, — он остервенело хватается пальцами за грудь, пока не белеют костяшки, — я запятнан, — отчаянно цедит он сквозь стиснутые зубы. — Повязан с ними узами, которые не выйдет разорвать. Они заставят меня служить, или оборвут мою жизнь, как тонкую нить, низвергнув в бездну. Так или иначе, меня ждёт один конец, я видел его тогда, и буду видеть целую вечность. Вы можете сделать это сейчас, — он горделиво задирает нос, окидывая их взглядом, в котором читается толика презрения. Но и она тонет в бездне отчаяния, что пропитала собой всё. — Или я сделаю это сам, — он пятится, застывая на самом краю, разведя руки в стороны, и рискуя сорваться в любую секунду. С грохотом, вниз падает один из камней, летя навстречу окраинам Миднайт-сити. Точно также может сорваться и тело Максвелла Каннингема, прозванного полуночным душегубом. — Сам мир презирает самоубийц, вы ведь знаете? Он плюёт на них, позволяя расстаться с жизнью без лишних мучений. Но лишь ради того, чтобы они страдали в посмертии. — он делает осторожный шаг вперёд, дальше от пропасти. Смахивает волосы со лба почти театральным жестом. Они вновь встречаются взглядом. В глазах Максвелла сверкает болезненный блеск. — Как бы там ни было, теперь мне нужно только одно. Моё последнее желание, которое мы можем разделить, даже презрите вы меня. Это месть. — звучит набатный колокол. Слово, как жгучее клеймо. Слово, как открытая рана. Слово, как смертный приговор.

Следующие выходные, без разницы, какой именно день. В эти выходные мне бы не хотелось стартовать.  

Это было слишком просто, чувак. https://yadi.sk/d/kCfl1S7B3NDYSn

— Здравствуй, — едва слышно отвечает он. Порыв ветра заглушает голос Максвелла, взъерошив его непослушные волосы. Они, и вправду, не видят перед собой полуночного душегуба, что обрывал чужие жизни с непостижимой простотой и грацией. — Вы славно потрудились, — горькая улыбка трогает плотно сжатые губы. — видят небеса, я до последнего не думал, что у вас получится. Миднайт-сити стоял на зыбкой почве, казалось, нужен лишь крохотный толчок, и он с обрушится с грохотом, что заглушит собой всё вокруг. Сама земля поглотит своё нечестивое творение, а затем мы построим новый мир на обломках старого. Сами, как сделали наши далёкие предки, что пустились в путь по морю, который прежде нёс только гибель. Это вдохновляло меня, до последнего, — он отводит мечтательный взгляд, бросив его на тяжёлые тучи. — Но вышло, что вышло. Не знаю, может это и к лучшему… — он чуть морщится, будто больной, что принял безумно горькую пилюлю, затем киваем Джессике, чуть улыбнувшись. — Валяй, у меня так и не вышло. Этот ливень гасит последние огни. Эбберлайн Эррол обхватывает незримой дланью его плечо. Он то ли не видит, то ли просто не хочет.

Временной, потому и пункт, а не точка  :sweat:    Они на выходе встретились с Джеком взглядом, и интуитивно поняли, что им нельзя вмешиваться в это дело. Не просто свалили в тихую, в общем. Я в посте кратко это упомянул, чтобы не делать сильного акцента на лишних моментах.

@Beaver, Джессика ощущает присутствие знакомой силы, исходящей от Масквелла. Той самой, что она чувствовала возле двери ведущей вниз. Сила эта ничуть ни слабее, и тоже вызывает у неё чувство тревоги, заставляя потерять пункт Воли.    Спецназовцы их отпустили, панки пошли отсыпаться  :D:   

Глава четвёртая: Предчувствие грядущего конца Автомобиль проносится мимо, едва не окатив их водой из грязной лужи. Капли без устали барабанят по его жёлтой металлической крыше. Крыше цвета солнца, что отчаянно пытается пробиться сквозь тучи, висящие над их головами. Они не видели солнца много лет, лишь его отблески касались полуночного города, даря крупицы тепла. Заводской смог, взращённый людьми стал завесой, навсегда отрезавшей их от подлинного дня. Полдень становится неотличим от позднего вечера, стираются границы времени, и неизменным остаётся лишь серый цвет, окрасивший полотно города. Всё меняется, когда восходит луна, что одаривает всех и каждого своим серебром. Серость уступает место буйству красок, что заливает город. И главным цветом в этой палитре становится кроваво-красный. Цвет крови, что проливается в отчаянных попытках подарить серой жизни хоть каплю смысла. Наполнить её подлинными чувствами, а не их отблесками, что застыли во времени, меняя лишь облик, но не подлинную суть. Это цена, что с радостью платят и те, кто проливает кровь, и те, чья кровь стекает с их лезвий. С протяжным скрипом открывается потёртая дверца, ведущая в мягкий салон. Они садятся как можно ближе друг к другу, точно боясь, что скоро настанет последний час этого долгого дня. Всё закончится, как предрассветный сон с первым звоном будильника. Они улыбнутся друг другу на прощание, молчаливо кивнут, оставив невысказанными слова, полные трепета. Повернутся спинами, и каждый пойдёт своей дорогой, навстречу судьбе, что предназначена ему одному. Слёзы застынут в глазах, но никто не подаст виду, и не обернётся, боясь дрогнуть и отказаться от своей судьбы. Они будут идти, пока не устанут ноги, а в горле не начнёт першить от нарастающей жажды и голода. Лишь тогда они повернутся, и с грустной улыбкой поймут, что остались одни, и теперь перед ними открылись все дороги. Они исчезнут в ночи, но будут помнить друг о друге до конца своих дней. А блюз продолжит играть до тех пор, пока на небе светит луна. Машина едет по улицам города, окрашенного в серый цвет. Он снова засыпает, как и положено городу, что коронует луна. Пустеют улицы, стихают последние звуки, лишь одинокие дети дня бредут навстречу делам, лишённым смысла. Как жизнь. Как смерть. Как и всё вокруг. Полуночный душегуб не был слепцом, готовым пойти на всё ради исполнения мечты, что он лелеял долгие годы. Он не был глупцом, что продал свою душу тем, кто находится за гранью понимания простых людей, лишь бы исполнить сокровенное желание. Он был одним из тех, кто умел находит прекрасное даже там, где другие видели только тлен. Он видел красоту даже в смерти, и дарил своим жертвам конец, достойный королевы. Это та грань, которую могли разглядеть лишь единицы. Остальные избегали полутонов, привычно деля мир на чёрное и белое. На ночь и пламя. На кроваво-красный и чёрный, как ночь. Как и многие в этом городе, что расцветает под луной, подобно прекраснейшей из роз, он избрал оба этих цвета. Он, до последнего, пытался пройти по крохотной тропе посреди них. Но сорвался вниз, не в силах унести крест, что взвалил на свои хрупкие плечи… Они просят остановить у подножия долгой дороги, что ведёт наверх. К смотровой площадке, куда их пригласил тот, кого они так мечтали остановить. Трудно понять, что ведёт его в этот день. Возможно лишь горькое осознание того, что все надежды рухнули, подобно карточному домику. Быть может последний отчаянный порыв покончить с ними, раз и навсегда, а затем выйти в ночь. А может просто желание взглянуть в глаза тем, кто пожертвовал стольким, чтобы взглянуть в его. Нельзя сказать, почему они приняли его слова и согласились. Быть может, это мрачная готовность пойти на всё, лишь бы положить конец пролитой крови, платьям, застывшим взглядам. Возможно, это влечение к подлинной смерти, и желание поставить точку в собственных историях, написанных кровью. А может они просто желают взглянуть на его лицо, и осознать, сколь же зыбки границы между «мы» и «он»… Путь наверх всегда труднее, чем стремительный спуск вниз. Однако, отчего-то они понимают, что должны проделать его сами. Без помощи стальных машин, пышущих бензиновым жаром. Без несущихся галопом коней. Без подъёмников, одиноко скрипящих на ветру. Только они. Только он. Только полуночный город. Всё остальное исчезает в сумеречной дымке. Он стоит на самом краю, точно готовясь шагнуть навстречу неизбежности. Отдаться городу, ради которого он пошёл на всё. Вверить ему последнюю жертву — собственную жизнь. Полуночный город высится позади. Он бы переливался тысячей огней — но сейчас день, пусть он и неотличим от ночи. Каменные здания одиноко стоят вдалеке, ожидая прихода луны. Лишь тогда Миднайт-сити пробудится ото сна. Оживёт, подобно Лазарю. И всё начнутся сначала. Он одинок, как сам город. Одинок, как они. Одинок, как тысячи заблудших душ, отвергнутых этим обречённым миром. Лишь Никос знает, что это неправда. Её звали Эбберлайн Эррол. Она не оставила его даже в посмертии. Капли барабанят по крыше машины, стоящей неподалёку. Они молча смотрят на него, не в силах сделать первый шаг, пока он не делает его первым. Медленно поворачивается к ним лицом. На губах застыла улыбка, полная немой горечи. Отчаяние покоится на дне бездонных глаз. — Вот мы и встретились, — говорит полуночный душегуб Максвелл Каннингем, и его голос похож на одинокий порыв холодного осеннего ветра.

Желающие могут пробросить Восприятие + Оккультизм по сложности 25, чтобы получить кое-какую дополнительную инфу.

Максвелл Каннингем Миднайт-сити, здесь всё началось, здесь и кончится. Тень бледного солнца довлеет над городом, возвышаясь посреди свинцового небосвода. Прохладный осенний ветер стихает, остаётся лишь едва уловимый шёпот у самого уха. Его въедливый тон проникает внутрь, не ведая жалости. Мечта, горящий взор, принесённые обеты. Смысл жизни, разбитый вдребезги теми, кто даже не знал, почему; остуженный пыл, ставший пеплом, развеянным по ветру, возмездие, что страшнее любых предсмертных агоний. Холодный порыв сметает шёпот прочь, туда, где стихают последние звуки, а солнце не имело власти от зари времён. Он подносит зажигалку к промокшей папиросной бумаге, заполненной отсыревшим табаком. Пламя не загорается, пока он не стирает палец в кровь, но оно не загорается и тогда. Безмолвный стон, полный отчаяния срывается с дрожащих губ. Он смыкает их, пытаясь удержать боль внутри, но она, трупными пятнами, проступает на бледном лице. Свинцовые тучи нависли над городом, подобно вечному проклятью. Все его секреты как на ладони, но от них больше нету прока. Небеса издают тихие всхлипы, взирая на людской род, обрекший на верную гибель себя самого. Стихают последние мысли, есть лишь он и мерный стук капель по крыше машины, отливающей серебром. Пиджак давно промок до нити, остановились часы, предвещая скорую гибель, исчезла во тьме не зажжённая сигарета. Он хотел бы оторвать взгляд от города, сокрытого за стеной дождя, но больше не в силах. Их силуэты теряются где-то вдали, становясь неразличимыми точками на городской карте. Но он знает, вершители его судьбы, близки, как никогда; он выбрал свой путь, и пройдёт его до конца, каким бы он ни был. Промокший пиджак, со следами запёкшейся крови, остаётся висеть на сутулых плечах. Машина стоит рядом, но он не намерен бежать. Звучат нотки печального блюза. Миднайт-сити, здесь всё началось, здесь и кончится. Все Последний честный коп прощается с ними, обещая, что скоро он всё уладит, город не взлетит на воздух, а все пережившие бойню понесут справедливое наказание. Трудно верить обещаниям, данным в полуночном городе, он они верят, сами не зная, отчего. Тоннели встречают их неизменной тьмой, затхлый воздух заполняет лёгкие, а электрические разряды взращивают тревогу в честных сердцах. Поезд кажется отдушиной, новые лица — лишь ещё одними мазками на картине полуночного города, слова — пустыми звуками, лишёнными крупиц смысла. Они сидят в тишине до конца пути, лишь вслушиваюсь в мерный грохот мчащегося вагона. Свинцовые тучи нависли над головами, точно дамоклов меч, ледяные капли щекочут кожу, воздух, наполненный свежестью, походит на величайший подарок судьбы. Панки молчаливо кивают Волкодаву, словно чувствуя, что этот путь он должен пройти без них. Бойцы в зеркальных забралах, отливающих синевой, скрываются в тумане, молчаливо отдав им честь. Туман расступается на глазах, словно открывая им последнюю дорогу. Измученные тела преисполняются силой, её хватит, чтобы поставить жирную точку в этой истории, окрашенной в кроваво-красный и чёрный, как ночь. Спираль судьбы совершает последний виток, и они чувствуют это своими сердцами. КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЫ

Купить какой-нибудь боевой навык? Мало ли, пригодится ещё, да и смотреться будет весьма логично после заварушки в метро  ;)

Не извиняйся, мы и так игру закончим раньше оговоренного срока, так что торопиться особо некуда)