Тaб

Кристина и Джон Вдалеке слышится шум морского прибоя. Волны бьются о прибрежные скалы с невообразимым грохотом, но он становится далёким эхо, добираясь сюда. Свежий бриз бьёт в лицо. Капли солёной воды, растворённые в прохладном воздухе, остужают разгорячённые сердца, одаривая поцелуями лица. Песня зовёт, маня в пучину, но сладкая ложь становится пеной морской, стоит опустить взгляд: воды темны и окрашены в кроваво-красный, а путь по дну морскому устилают кости моряков… Легавый хмурится, в свете жёлто-красных ламп он похож на смертельно больного, доживающего последние часы, отпущенные свыше. Сомнения пробираются в его сердце; он хотел бы забыться, и топит своё горе на дне запотевшей бутылки, но — о горе! — он всё ещё помнит, помнит, что было и чего не было. Однако голос, её голос туманит рассудок сильнее опиумного тумана. Он стирает границы между сном и явью, воплощая в жизнь самые сладкие фантазии; фантазии, как обоюдоострый меч, они могут подарить будням краски, но стоит ослабить хватку — и ты не выскользнешь из их крепких объятий, что сжимаются кольцами морского змея, пока не затрещат кости, и из опустевших лёгких не вырвется последний ставленный стон. Предвечная грёза, он не знает этих слов, но отныне понимает, каково это — оказаться в её плену; пока что он видит лишь одну её ипостась, женщину, что дарит жизни смысл, меняя её на глазах; ту, ради которой стоит убивать и умирать; вторая ипостась ещё покоится на морском дне, и выжидает сокровенного мига, чтобы обнажить свой истинный лик жестокой богини. Он отдаётся её зову, всё ещё помня, что было, а чего нет, но приносит память в жертву во имя сладкого забытья, словно моряк, бросавший в бушующее море самое драгоценное, чтобы доплыть до спасительного берега… — А-а-а-, точно! — он смеётся, ударив рукой по колену, и едва не задев недопитый стакан, зазвеневший на самом краю барной стойки. — Помню-помню, как же, — он вздыхает, глядя куда-то в пустоту, заволоченную сигаретным дымом. — Я ещё испугался, что придётся пускать пушку в ход, когда увидел её бритоголового дружка. Такой голову оторвёт глазом не моргнув, — он нервно усмехается, и снова прикладывается к стакану с терпким виски, оставляя на дне лишь кубики льда. — Но я-то ладно, меня-то жизнь помотала, — он отмахивается, не отрывая от Кристины взгляда. — А ты-то, тебя-то как сюда занесло? — он смотрит на неё с неподдельным удивлением, и Кристина понимает, что легавый у неё на крючке. Он позволил сладкоголосому зову увлечь себя в страну мнимых воспоминаний. Теперь он пойдёт за ней хоть на край света…

Кристина и Джон Сирена зачинает песнь, и всё вокруг замирает, вслушиваясь в её переливы. Эта песнь стара, как море, давшее начало всякой жизни. Эта песнь — воплощение бесчисленного множества историй, таких разных, но непременно ведущих к одному концу. Эта песнь, обманчива, как сама жизнь, и в одно мгновение сладкие перезвоны могут обернуться оглушительным воплем боли. Эта песнь… Без слов, барменша протягивает ей запотевшую бутылку тёмного, холодную, как лёд, в океанских глубинах. Их взгляды встречаются; в глазах Кристины бездна океана, куда не в силах просочиться и одинокий солнечный лучик; в глазах барменши — зависть к её красоте, которой она могла бы позавидовать и в лучшие годы. Кристина благодарит её кивком, не прекращая улыбаться, совсем немного, одними губами, ставшими тонкой линией; она видит, как барменшу захлёстывает волна злобы, и она начинает задыхаться, не в силах вымолвить и слово… Легавый поворачивается к ней, чуть изогнув бровь. Озирается по сторонам, точно не веря, что она могла обратиться к нему. Ведь он — всего лишь человек, раздавленный грузом вины, жалкий, и обречённый на бесславное существования по нелепой ошибке названное жизнью. Она же… это не описать словами, можно лишь почувствовать, услышав чарующий голос; пусть он запечатлеется в мимолётном слове, брошенном невзначай, но и оно будет дороже всех остальных мгновений, сплавленных в один миг. Она… она это всё, богиня, восседающая на величественном троне в своем подземном гроте, пахнущем солью из слёз обречённых взирать, но не в силах коснуться. Она… она это женщина за которую стоит проливать кровь, свою и чужую, богиня, ради которой стоит умирать и убивать… — М-мы знакомы? — его голос вздрагивает, когда легавый касается взглядом её лица, но тут же отводит глаза, точно боясь ослепнуть. Он уже в её власти, и понимает это, но не сможет сказать ей «нет», и попроси Кристина устроить бойню в школе, где учится его сын. В конце концов, она богиня; богини всегда требуют страшных жертв в обмен на мгновение истинного блаженства. Сирена зачинает песнь, и всё вокруг замирает вслушиваясь в её переливы. Замирает барменша, точно соляной столб, сглатывая слова о закрывающемся баре, и сдерживая слёзы уходящей красоты. Замирает Джон, отчаянно пытаясь не поддаться чарам сирены, и всё сильнее впиваясь ногтями в кожу собственных рук. Замирает коп, пытаясь глядеть мимо её лица, но всё касаясь его краем глаза, и всё сильнее проникаясь этим страстным порывом, пропахшим солью слёз сотен обречённых мужей, подобных ему самому….

Джон — Конечно, — отвечает полицейский чуть хрипловатым голосом, и слегка улыбается, скорее любезности ради, чем от большого восторга. В свете красно-жёлтых ламп его лицо кажется совсем измученным, а глаза — пустыми и безжизненными. Это верный признак конченого наркомана, не расстающегося с иглой, или человека пережившего что-тоочень-очень плохое. Его поза выдаёт сильную неуверенность в себе, полицейский постоянно меняет положение тела, не в силах найти места. А ещё скрещивает руки на груди, явно пытаясь отгородиться от окружающего мира. Ему есть что скрывать, и похоже, это сильно тяготит полицейского. Он начинает писать адрес на салфетке; руки трясутся, но похоже, что это не алкоголь — сильное волнение. Выходит так криво, что первую салфетку он сминает, полушёпотом чертыхаясь и пряча взгляд, суёт в карман брюк, и начинает писать по новой. Ведёт себя так, будто боится показаться каким-тоне таким, подозрительным, неправильным. — Вообще-то отделение у нас одно, — начинает говорить он, как бы невзначай, продолжая выводить пляшущие буквы на салфетке, впитавшей капли виски. — по крайней мере осталось, — неловкий смешок вырывается из груди. — проблемы с финансированием, год за годом, всё хуже и хуже, а людей только меньше становится, — его голос дрожит, и полицейский понижает его, пытаясь звучать уверенней; может быть с кем-то это бы и сработало, но не с настоящим детективом. Наконец, он заканчивает писать, и передаёт Джону салфетку, улыбаясь, теперь уже слишком натянуто. Он явно не пытается оставить о себе хорошие впечатление — просто пытается делать вид, что всё в порядке; жаль, люди редко понимают, что поступая так, лишь привлекают ещё больше внимания. Джон берёт салфетку, отблагодарив кивком головы и спокойным «спасибо»: буквы можно разобрать, но почерк явно говорит о серьёзных проблемах с нервами, похоже, полицейский на пределе, и глушит внутреннюю боль крепким алкоголем; и никто не знает, сколько ещё он продежится. Вчитываясь в салфетку, краем глаза, Джон замечает, как полицейский на него поглядывает. Точно тот кажется ему смутно знакомым, но полицейский ещё не понял, откуда именно. Это может сыграть с ними злую шутку, особенно если они решат устроить семейный пир с полицейским в роли главного блюда. Суммирую увиденное, Джон приходит к неутешительным, но тешащим его профессиональное самолюбие, выводам: полицейский совершил что-то страшное, в первую очередь для самого себя, и теперь не может найти места, мучаясь от угрызений совести, или боясь, что о совершённом могут узнать посторонние; вряд ли это просто взятка или необходимость прогнуться под давлением власть имущих; скорее что-то гораздо более простое, прямолинейное и откровенно неприглядное для всех, от мала до велика.

Все Возможно, это было сущей правдой: весь их проклятый род — всего лишь пережиток прошлого, когда людям ещё нужно было бояться того, что творилось в тёмных закоулках мира. Пуповина, не отсечённая от тела Земли, и отравлявшая её, точно присосавшийся паразит. Они не давали ничего взамен, лишь приносили боль, ввергая Землю, и всех, кто называл себя людьми, в пучины страданий, из которых не было спасения. Одним нужны были оправдания, слова, так похожие на мудрость, ниспосланную из глубин веков, а на поверку оказывавшиеся червивой ложью, сглодавшей сердца тех, кто искренне верил в её истинность. О да, они мнили себя отвергнутыми пастырями рода людского, вечно гонимыми, ненавидимыми и непонятыми; теми, кто шёл на меньшее зло во имя высшего блага; обречёнными исполнять эту роль, столь отвратительную, грязную, но такую благородную, некой высшей силой; одни называли её Тёмной матерью, другие — судьбой. Это детали, в конце концов, всех их объединяло одно — лицемерие, возведённое в абсолют. Были и другие, слова о морали претили им, высокопарные речи о высшем долге вызывали раскатистый смех, доносившийся из окровавленных пастей, а мольбы о пощаде заставляли лица кривиться в отвратительном подобии жестокой насмешки. Они знали о своей природе лучше прочих, их сердца бились в такт с сердцами Тварей, замерших в самых мрачных чертогах Предвечной грёзы, точно и те и другие готовились к смертоносному прыжку. Они понимали простую истину, хоть она никогда не облекалась в стройные мысли, предпочитая форму необузданных инстинктов и нездорового блеска в глазах. Они были монстрами, жестокими и необузданными реликтами давно забытых времён, по неведомой прихоти природы, дожившими до наших дней. Были ещё третьи, наверное, такие, как и сам Джон. Они не видели себя пастырями рода людского. Они не хотели быть монстрами, с концами потерявшими облик людской. Они просто… — Жили, — закончил он вслух, глядя на свинцовые тучи, тяжко повисшие на небосводе. Тучи спрятали луну, и она стала бледной тенью себя былой; пятном, что было легко принять за мушку, промелькнувшую перед глазами. Звёзды; они ещё горели, но так тускло, словно доживали свои последние часы. Отчасти так и было, они ведь и вправду умирали с каждым восходом солнца; а затем загорались, стоило темноте хлынуть на улицы городков, поля, тянувшиеся в бесконечность, сени лесов. Бесконечный круговорот, когда-то люди придавали ему особый, сакральный смысл. Наверное, кто-то придавал и сейчас, особенно в таких местах, в глуши, далёкой от шума больших городов. Они ошибались, это всего лишь тени прошлого, пустые и безжизненные. Они ошибались это всего лишь отголоски старых времён, пленявшие людей, точно песнь сирены. Они ошибались, конечно же ошибались; как жаль, что перестав быть человеком он всё чаще стал замечать, как суеверия обретают кровь и плоть, а обыденный, с пелёнок, взгляд на мир боязливо жмётся в тёмный угол… — Ладно, — бросил Джон, когда холодные капли, лившиеся с хмурого небосвода, стали ему досаждать. — Тогда разделимся! — крикнул он посреди громового раската, вскинув руку, точно собирался вести Хищников в последний бой. Иногда он был вынужден взять на себя роль голоса разума, старшего сына, закончившего колледж в семьи потомственных деревенщин-недоумков. Это было тяжкое бремя, но, осознание того, что без его зоркого глаза, крепкого словца и твёрдой руки, их семья давно бы лежала кучкой костей в придорожной канаве какого-нибудь Мэриленда, не могло не тешить самолюбие Джона. Они переглянулись напоследок, стоя посреди безжизненной травы, хрустевшей под мокрыми подошвами. Переглянулись подозрительно молча, точно кучка отбросов, встретившихся в одной подворотне и смерявших друг друга взглядом, перед тем как начать крушить черепа и выбивать зубы. Переглянулись, а затем растворились в ночи, став едва различимыми силуэтами среди дождя и тумана…   Серб и Джейми Серб взял с собой карту; старую, пожелтевшую, едва не разлезшуюся под проливным дождём. Она уже подвела один раз, кто знал, не подведёт ли второй. Однако, заскрежетав зубами, в бесплодных попытках различить мелкие надписи в почти что кромешной темноте, Серб решил довериться этому куску бумаги. В последний раз. Он молча кивнул «папочке», зашагав по безжизненной траве в сторону заколоченной церкви с ярко-алым крестом, виденной на пути. Возможно, им нужна была другая церковь, но, какая, к чёртовой матери, разница? Пока они видели только эту, значит нужно было начать с неё. «Папочка» ответил Сербу хмурым взглядом; у него всегда был такой взгляд, и всё же, стоило увидеть её, на лицо Серба выползла эта жуткая улыбка. Больше улыбки пугали только глаза. Это были глаза человека, способного убить с той же лёгкостью, что и щёлкнуть пальцами. Они петляли не один десяток минут, проходили мимо старых особняков, похожих на дома с привидениями. Мимо ржавых заборов с острыми навершиями, похожими на зубы неведомой твари. Мимо огородов на которых росли лишь сухие и уродливые подобия настоящих плодов. О да, им пришлось побродить, прежде чем вдалеке, среди иссохших крон, не показалась верхушка церкви с отломанным крестом. Странное отношение к религиозным символам для тех, кто назвал свой дом Землёй обетованной, но какая, к чёртовой матери разница? Когда Хищники выходили на охоту, спасти от них не мог даже Бог. Они обогнули церковь, и оказались в небольшой рощице; облезшие деревья, точно пожранные неведомой болезнью, так и норовили зацепить их своими ветвями, оставив на коже кровавую отметину. Среди разросшихся кустарников, колючих, и безжизненных, стояла пара лавок с ободранной зелёной краской и насквозь проржавевшим креплением. А ещё несколько могильных плит, старых-престарых, различить имена на них вряд ли удалось бы даже при свете солнца. И вот, их усилия оказались вознаграждены; из утробы Серба вырвался сдавленный смешок, который, с лёгкостью можно было принять за звериный рык. Впереди возвышалась глубокая котловина, усеянная нагромождёнными остовами ржавых машин — ещё один символ всеобщего упадка. Серб не был тупоголовым амбалом, семья знала об этом, те, кто переходил им дорогу — нет, и они всегда дорого платили за свою неосмотрительность. Они двинулись к котловине, цепляясь за стволы хрупких деревьев, чтобы не поскользнуться и не полететь вниз; почва здесь была глинистая, коричнево-красная, а размывший её дождь стекал вниз потоками грязных ручейков. Как и положено истинному Хищнику, Серб был чертовски хитёр, и лишь благодаря этому до сих пор ходил по земле. Внизу им путь преградила насквозь ржавая сетка-рабица, но калитка оказалась настолько хлипкой, что ей хватило одного пинка в четверть силы, чтобы распахнуться с протяжным скрипом. Помятая жестяная табличка, небрежно выкрашенная в жёлтый, с надписью «Не входить!» и рисунком хиллбилли с ружьём, отвалилась и покатилась куда-то вниз с глухим металлическим звуком… Хищники зашли внутрь, и Тварь Серба зашевелилась в странном возбуждении. Вряд ли дело было в лабиринтах машинных гор, скрипевших на промозглом ветру. И не в зловонии застарелого машинного масла, бензина, размоченной земли и ещё Бог знает чего. И даже не в предвкушении сладкой охоты. Просто Тварь Серба, впервые за долгое время, ощущала себя в своей тарелке. В конце концов, её стихией была именно разруха. Они стали продвигаться вглубь, чтобы как следует изучить охотничьи угодья. Обошли огромный ржавый экскаватор, напоминавший необъятного левиафана в море мусора. Поглядели на двери закрытого офиса, изрисованные неразборчивыми граффити, с другого края свалки. И замерли, как только стали приближаться к центру «Могильника». Они не могли видеть, что там творилось — ещё предстояло обойти пару-тройку мусорных гор — но из сердца свалки доносились странные шорохи, смешки и едва различимые голоса. Похоже, Хищники были не единственными гостями этого места. К добру это или к худу — ещё предстояло выяснить…   Джон и Кристина Ливень хлестал, как из ведра, словно плетьми по коже. Похоже, годовая норма осадков решила выпасть в честь их прибытия. Символично, ничего не скажешь. Видать, они, и вправду, вызывали у природы одно лишь отвращение. Или это здешняя природа давным-давно сошла с ума? Сказать было трудно, особенно когда глаза слипались посреди бессонной ночи, а они всё шли и шли по Богом забытым полям. Однако, интуиция Кристины, это почти сверхъестественное чутьё, которое — как она верила — было одним из подарков Тёмной матери, упорно твердила, что случайности не случайны. Нужно было лишь вслушаться в звуки, доносившиеся из предвечных глубин. Связать воедино мириады нечаянно брошенных слов, сотни полунамёков, оставленных на виду, и скрепить их драгоценными прозрениями, что только предстояло отыскать в холодных водах Предвечной грёзы. И тогда бы она узнала об истинной природе места, что решила избрать новым домом. Ну, а пока, единственное, что Кристине подсказывала интуиция, которая — как она верила — была одним из подарков Тёмной матери — что случайности не случайны. Ливень хлестал, как из ведра, словно плетьми по коже, и, впервые за долгие часы, Кристин чувствовала себя превосходно… Джон бы, наверное, закурил, но его никогда не тянуло на сигареты, в отличие от многих коллег по работе. Бывших коллег. Он прищурился, оглядывая округу, точно птица, взмывшая в небеса, что высматривала будущую добычу с невообразимых высот. Пелена дождя вкупе с густым туманом, похожим на — какое забавное сравнение! — сигаретный дым, здорово мешали разглядеть хоть что-то. Однако, Джон не сильно-то и старался. Он больше прикидывал, где могли быть злачные заведения в этом диком краю, полном религиозных фундаменталистов и закоренелых консерваторов. Конечно же в более-менее обжитом городском центре, где нравы были не столь суровы, а люди, хотя бы издалека, напоминали представителей цивилизованного общества. Однако, и полудиким жителям пригорода нужно было где-то расслабляться, не могли же они постоянно ездить в центр. Он хмыкнул и поскрёб подбородок, глядя вдаль, туда, откуда они прибыли, оставив следы грязи на мокром асфальте; он не помнил там баров или закусочных, а прятать их вдалеке от дороги было попросту глупо. Он, конечно, мог проглядеть, но, учитывая все факторы, полагаться на это было бы, как минимум, нерационально. Значит, оставался только один вариант… Похоже, все спали. Пригород Ханаана пустовал, и даже свет, горящий в окнах попадался исключительно редко. После Нового Орлеана, горящего сотней ярких огней даже в самый поздний час, такое зрелище было чертовски непривычным. Однако, чему было удивляться, пригородам полагалось быть тихим и спокойным местом. А любой, кто пытался нарушить покой соседей, мог рассчитывать на пинок под зад от господина полицейского. И, всё же, учитывая насколько упадочной выглядела Земля обетованной даже такие детали невольно приобретали зловещий оттенок. Хищники брели по бетонному тротуару, полному трещин, сквозь которые пробивалась трава. Ливень хлестал, как и прежде, и им всё больше хотелось найти крышу, или поскорее вернуться в фургон. Начинало казаться, весь их план был одной большой глупостью. Однако, как только семена отчаяния стали прорастать в сердцах Джона и Кристины, они заметили бар, стоявший чуть поодаль от дороги и домов. Его окна светились красно-жёлтым. Над входом, на скрипучих цепях, висела потрёпанная вывеска с названием. «Нераскаявшийся грешник», похоже, в Земле обетованной не могли даже выпить, не вспомнив лишний раз о Боге. Внутри было тепло и сухо, капли дождя мерно стучали по крыше, но не могли забраться внутрь. Облегчённо вздохнув, Джон прищурил глаза; тусклые лампы, закреплённые на стенах и под потолком, после ночной темноты, слепили хлеще фонаря, направленного в лицо. Свет отливал красным, но не как кровь, этот красный был мягким, ближе к красному дереву. Из него же, судя по всему, была сделана барная стойка, столики и стулья, пустовавшие у стены. На стене за барной стойкой висела куча причудливых безделушек. Воздух был пропитан запахом дешёвых сигарет, крепкого алкоголя и каких-то пряностей. Непохоже, чтобы тут собирались банды байкеров, или ещё какая шваль; слишком узко, им было бы негде разгуляться. Скорее простые люди, уставшие после работы, что заходили пропустить по стаканчику виски, но сейчас не было даже их, лишь один мужчина, сгорбившись, сидел за стойкой. В баре играло приглушённое кантри — кто вообще слушал кантри?.. — Мы скоро закрываемся, — услышал Джон женский голос, не успев толком опомниться, и пройти дальше порога. Бросив взгляд, он увидел женщину, ей было за тридцать, может даже за сорок, но красилась она прямо как малолетняя потаскуха. Она протирала скрипучий пол шваброй, и застыла, глядя на него исподлобья. Он бросил в ответ что-то вроде «я только пропустить стаканчик», и шагнул внутрь, плюхнувшись за барную стойку, вода стала стекать с серой куртки прямо на вымытый пол. Откуда-то из внутренних помещений доносился мелодичный свист — похожа эта женщина была не единственной работницей бара. Джон снова бросил взгляд на единственного — помимо него — посетителя, и в ту же секунду, услышал вопль Твари, повязанной с ним узами крепче кровных. Она захлопала крыльями, поднимаясь ввысь, мечтая камнем броситься за добычей, и утолить ненасытный голод. Засосало под ложечкой, Джон понял, что этот мужчина был виновен, хоть и не знал, в чём. Хуже того — мужчин был одет в полицейскую форму… — Вам помочь, сэр? — спросил мужчина, оторвавшись от стакана и явно заметив странный взгляд Джона. Ему было под сорок, блондин, чуть неряшлив. Джон вновь ощутил, как Тварь жаждет вцепиться ему в глотку. Но стоило ли связывать с полицией, только приехав в пэриш?

Места с дурной славой неизменно притягивали внимание всех, кто устал от серых красок повседневной жизни. Они словно сулили разорвать в клочья фасад мещанского благополучия, и обнажить очертания бездны, что скрывалась за ним. Однако, такие места редко притягивали внимание людей, довольных своей жизнью, сытых и счастливых. Лишь подобных себе самим, несущих на челе печать упадка, с красными полосами на щеках от неустанно льющихся слёз, с лицами, бледным, как у тех, кто должен быть предан земле. Такие люди не видели смысла в сытом благополучии, что давно стало олицетворением американской мечты; или просто не сумели его достичь, оступившись на скользком краю, и полетев вниз; туда, где ждали одни лишь тени, порабощавшие и менявшие изнутри, становившиеся болезненным шёпотом в голове, который было всё труднее отличить от внутреннего голоса. Они нашёптывали людям одну простую мысль: подлинное счастье кроется там, куда не отчается заглянуть ни один обыватель, привыкший бежать от душевной боли в страну мнимого благополучия. Оно было в упадке, отражавшемся на лицах наркоманов с синеющими венами, в глазах малолетних проституток, продававших себя, чтобы накормить младших братьев и сестёр. Оно было в домах, где не включали свет после полуночи, боясь представить внешнему миру те изуверства, что творились внутри. В конце концов, оно было в сердцах людей, что шли проливать кровь на чужую войну, когда могли доживать свой век в сытости и довольстве… Они продолжали медленно катиться по бездорожью, колёса ревели, отчаянно вязнув в грязи, холод испариной застывал на ледяном стекле, мешая разглядеть очертания мира вокруг, капли ледяного дождя всё громче стучали по крыше, медленно сводя их с ума. Всё труднее было держать руль в руках, и не давать им ослабить хватку, усталость медленно нарастала, туманя рассудок сильнее любого наркотика. Возможно, лишь она не давала Джейми заснуть. Кошмарная тварь, что всегда хотела больше, и беспокойство её разрасталось, прорываясь сквозь границы реальности, и оседая в смертном теле. Он не ощутит покоя, пока не накормит её до отвала, осознание этого наполняло разум Джейми мрачным желанием вывернуть руль вправо, и на полной скорости врезаться в чахлое дерево, стоявшее у обочины. Лишь бы ощутить покой без нужды отрекаться от своего естества, ощущая как кошмарная Тварь сворачивается в Сердце Логова, словно младенец в животе у матери, отрезая его от предвечной мощи. Нет, он не может, ещё остались незаконченные дела, слишком важные, чтобы доверить их сплетениям случайностей. Нет, он не может подвести обретённых братьев и сестёр, слишком важны они друг для друга. Нет, он знает, это всего лишь наваждение, обуявшее обессилевшую плоть, нужно всего лишь потерпеть, совсем немного…   Были ли такими Хищники? Находили ли они неестественную радость, когда видели мёртвую землю, проплывавшую за окном? Когда, вместо свежести озона, ощущали в воздухе запах застоявшегося тлена? Когда чувствовали, как ветер, одичало ревя, просачивается сквозь щели в обшивке салона и врывается внутрь, жадно впиваясь в покрытую мурашками плоть? В конце концов, это было частью их естества, о которой нельзя было забыть, от которой не вышло бы отказаться. Лишь вырвав с корнем ту Тварь, что заменяла каждому из них душу, став хладным трупом с остекленевшим взором, что погрузят в сырую землю и забудут во веки веков. Им было написано на роду видеть прелесть в ужасе, застывавшем в чужих глазах. Находить радость в упадке, сжимавшем сердце в порыве тревоги. Принимать неприглядную сторону мира не как необходимое зло, но как неприглядное благо. Постепенно грязное бездорожье начало сменяться асфальтом; он был неровным, полным выбоин, с застывшими в них мутными лужицами, на поверхности которых можно было разглядеть лик бледной луны; но всё-таки это был асфальт. Джейми тяжело выдохнул, и, на мгновение выпустил руль из потных рук, тряхнув волосами, налипшими на измождённое лицо. Одинокие домики по обе стороны дороги начали сливаться в стройные ряды; они были не такими грязными, не такими заброшенными, не такими упадочными. Простой пригород в самом сердце американской глубинки; но нутро чуяло, что за выкрашенным в белый фасадом крылось нечто неприглядное, что люди так отчаянно пытались скрыть. Вот, за окном промелькнула церквушка с заколоченными окнами и дверью; поверх прогнивших балок кто-то начертил ярко-алый крест, и потёки краски, стекавшие до самого порога, напомнили ему нечто совсем иное. Джейми вновь тряхнул головой, отгоняя уже не сон — дурные мысли, поганое предчувствие, злость, поднимавшуюся где-то внутри, и, словно желчь, готовую выплеснуться наружу; они начинали приближаться к городскому центру, что сиял на горизонте одинокими огнями, но всё ещё не знали, где остановятся. Тварь оживилась, точно чувствуя людскую близость, и он крепко стиснул зубы, точно боясь, что она завладеет его телом и погонит его на охоту. Придорожных баров видно не было, если они и существовали в этой округе, их ещё предстояло найти; логично, вряд ли консервативные христиане станут терпеть под боком гнездо греха и порока. Вновь, Джейми ощутил голод; нет, желудок был полон, они набрали еды на заправке, другой голод; он знал: Твари всегда было мало. А стоило ли въезжать в городской центр на грязном фургоне, когда на небе светила луна? Они знали, к незваным гостям в этом месте относились с большой неприязнью; стоило ли говорить, что встречали их всегда по одёжке, а одёжка их была далеко не самой чистой и выглаженной. Тварь не была голодна, но была недовольна, он чувствовал это без лишних стараний; ещё, ещё, ещё, умей она говорить, он бы явно услышал именно это. Быть может, им стоило поискать парк трейлеров за чертой города? Но снова съезжать в грязное, липкое и ледяное бездорожье, от одной мысли об этом кожа Джейми едва не покрывалась мурашками… Или же нет, всё было не так просто? Они видели обе стороны медали, и понимали, что в мире нет чёрного и белого. Но, в то же время, картины грязи и упадка не дарили им радости. Лишь повод задуматься над природой этого мира, отыскать что-то прекрасное даже в навозной куче, не забывая, что она такое. В этом и заключалась природа Хищника, разве нет? Находить пользу в самых неприглядных гранях жизни, зная, что они таковы. Обращать самое отвратительное действо в полезный урок, осознавая, что сотворил. Он покрутил ручку приёмника, желая впустить в фургон музыку, чтобы не заснуть. Однако, салон наполнил лишь шум помех, сквозь который, едва слышно, пробивались звуки госпелов. Ничего другого радио здесь не ловило; возможно дело было в погоде, а быть может сигнал здесь всегда был таким плохим. Приятного было мало, это сразу навевало мысли о Богом забытых городках из старых ужастиков, отрезанных от большого мира, где всегда творились жуткие вещи. Однако, они были не заплутавшими путниками, что не могли постоять за себя; о нет — губы Джейми невольно изогнулись в болезненной ухмылке — они были живым воплощением всего, чего стоит бояться… Места с дурной славой неизменно притягивали внимание всех, кто устал от серых красок повседневной жизни. И каждый искал в них что-то своё: следы полузабытого прошлого, тайны, что давали повод и дальше цепляться за жизнь, возможность воплотить в жизнь мечту, окрашенную в тёмные тона, или и дальше жить, ходя по острию блестящего лезвия…

Помню, раз или два я скитался по прериям — и не мог отделаться от чувства, что кто-то следит за мной. Кто-то, кто хочет лишь одного: чтобы я стал им. Гарт Эннис, «Проповедник: Аламо» …Нет ничего страшнее кровных уз, он понял это, когда снова услышал о ней, много лет спустя. Они связывают надёжней самых крепких цепей, и их не выйдет разорвать, как ни старайся. Впрочем, последнее было ложью, и, в глубине души, он это понимал. Кровные узы не могли устоять перед пролитой кровью… …Нет ничего страшнее чем жить, не ведая собственной природы, она поняла это, как только услышала о Тёмной матери. Столько сестёр и братьев, не знающих, кто они на самом деле. Столько благословлённых, не ведающих о своём предназначении. Столько агнцев, сбившихся с пути. Тогда же она осознала: ей суждено возложить на себя это бремя, и вернуть их всех в лоно Тёмной матери… …Нет ничего страшнее загадок, неожиданно для себя подумал он стоя на той самой крыше. Они увлекают тебя туда, где не стоит появляться никому на свете. Они отбирают всё, чем стоит дорожить, и ты не замечаешь этого в своих бесконечных поисках. Они превращают тебя в одержимого безумца, готового поставить на кон всё ради вожделенного ответа; иногда даже собственную жизнь. И всё же, заключил он после долой паузы, загадки — одна из немногих вещей, ради которых стоит вставать по утрам… … Нет ничего страшнее меня самого, он не думал, он знал. Эти слова были не бравадой — сухой констатацией факта. Однако, самые проницательный могли различить в них нотки мрачной гордости… Луизиана всегда была особым местам, она хранила множество тайн, о которых было не принято говорить публично. Лишь шёпотом вверять тайну самому верному другу, не сводя с него глаз в страхе быть принятым за сумасшедшего. Отправлять анонимные письма в газеты, которые никто в здравом уме не станет читать. Обсуждать в баре, где по вечерам играют живой джаз, как следует выпив для храбрости. Луизиана всегда была особым местом, и хранила множество тайн, но были в ней такие места и такие тайны о которых нельзя было подумать, не содрогнувшись; и это место было одним из таких. Поля тянулись по обе стороны, никаких посевов, лишь сухая трава. За окном моросил дождь, мерно постукивая по крыше фургона, и оставляя следы на лобовом стекле. Холод проникал внутрь вместе с порывами ветра, который выл, словно старый больной зверь. Сегодня Хищники не спали, несмотря на поздний час. Они пытались выехать к пэришу весь день, петляя по Богом забытым автострадам. Старая пожелтевшая карта, позаимствованная на придорожной заправке, подвела. Ни одна из нарисованных там дорог не вела в нужном направлении. И, когда солнце начало садиться, превратившись в раскалённый докрасна шар, застывший у линии горизонта, они решили рискнуть, свернув прямо в лес. Это было опасно, фургон мог завязнуть в земле, размоченной дождём, или перевернуться на ухабах. Но рисковать им было не впервой, и в этот раз риск оказался оправданным; жаль, так было далеко не всегда. Поля, безжизненные, словно их собственные лица, навевали тоску; казалось, люди давно покинули эту землю, но они знали, что это не так; и это было ещё страшнее. Откуда они узнали об этом месте, никто из Хищников уже не помнил. Однако, Богом забытый городок в самом сердце дикой Луизианы быстро привлёк их внимание. Слишком много слухов ходили о нём, таких, за которые уцепился бы всякий любитель странностей. Оставалось лишь выяснить, были ли слухи правдивыми, или их только предстояло претворить в жизнь. Поля продолжали тянуться до самого горизонта, но теперь среди безжизненного пейзажа стали попадаться доказательства того, что здесь, и вправду, жили люди. Единственная дорога размокла из-за моросящего дождя, и превратилась в грязное месиво. Приходилось ехать медленно и осторожно, но после стольких часов без сна делать это было всё труднее. Сами собой, слипались глаза, точно моля окунуться в мир пугающих грёз, давно ставший для каждого из Хищников вторым домом. Однако, они не поддавались этому навязчивому желанию, зная, что тормозить посреди открытых полей было плохой затеей. Перевалило за полночь, и по обе стороны от полей, заросших сорной травой, стало появляться всё больше покосившихся домишек. Луизиана всегда была особым местом, она хранила множество тайн, о которых было не принято говорить публично, и они были источников многих из них. Они ушли, и в Луизиане стало немного спокойней. Но теперь блудные дети вернулись, чтобы обрести новый дом, и лишь они сами знали, какими будут их первые шаги…

Лес окутан тьмой, сквозь крючковатые ветви не пробивается лунный свет. Тишина властвует над ним, лишь изредка, из самой глуши, доносится протяжное воронье карканье. Холодный и влажный воздух не даёт насладиться первозданным пейзажем, лишь напоминает об осени, что властвует над этой землёй. Она не ждёт гостей, и никогда не встретит их с распростёртыми объятьями. Она безжалостна к каждому, даже к тем, кто называет её домом. Она больна, и эта болезнь затронет всех, кто задержится здесь хоть немного. Лес высится со всех стороны, он не внушает страх — страх их вотчина — но тревога, цепкими пальцами забирается под кожу. Здесь нет дорог, и заплутать проще, чем найти смерть. Лишь вдалеке, где расступаются согбенные деревья, виднеются поля, заросшие сорной травой... Поля уходят за горизонт, белёсый туман стелется у самой земли, скрывая её очертания. Ветер завывает над ухом, вторя погребальную песнь умирающему миру. Запах сухих трав вьётся в воздухе, кружа голову. Среди молочно-белой пелены проступают очертания покосившихся домишек, тронутых тленом. Люди внутри отчаянно цепляются за жизнь, но знают, что обречены. Они хранят секреты, и унесут их в могилу, не доверив незваным гостям. Они несут печать упадка, и поделятся с каждым, пусть он и не потребует вслух. Поля больше не дают всходов, принимая лишь сорные семена, вороны облюбовали последние пугала и клюют их со скрипучим карканьем; это зрелище не внушает страх — страх их второе имя — лишь навевает тоску, сжимающую сердце. Здесь нет надежды, и впасть в отчаяние проще, чем найти что-то светлое. Лишь вдалеке, в самом сердце опустевших полей, виднеются железные буквы; «Земля обетованная», гласят они, и всё больше походят на жестокую шутку...

Вынужден признать, это я.

Если нет цели — предлагаю тянуть жребий!

На будущее всем, кто хотел в игру, но не успел занять место игрока: если игра заинтересует вас ещё на стадии анонса — смело пишите мне в личку, так у вас будет куда больше шансов в неё попасть :)

Вот и всё, ребята.

Начинаю потихоньку вбрасывать справку по механике.

Для южной готики характерен повышенный интерес к религии, обращение к социальным проблемам, мотивы отчуждения и безумия; герои южноготического романа — глубоко повреждённые, несущие на себе бремя вины или отчуждения персонажи, место действия — американская глубинка, часто характеризующаяся как «обнищавшая» и «запустелая». Выдержка из Википедии

Прочитал God Country, небольшую серию из шести номеров от Донни Кейтса и Джеффа Шоу. Одним холодным зимним утром я взялся за первый номер, и не смог оторваться, пока не прожил эту историю до самого конца. Пусть God Country и пронизан ледяной грустью, но после себя он оставляет очень много душевного тепла. God Country — это история об Эмметте Куинлане, старике, который потерял память из-за болезни альцгеймера, став пугающей тенью себя былого. Он живёт в одиноком доме где-то в Техасской глубинке, не помня ни сына, ни внуков, ни себя самого. Когда сын со своей семьёй приезжает навестить Эмметта, он лишь пугает их, вместо того, чтобы крепко обнять. Эта история была обречена на плохой конец. Но всё изменилось, когда небо заволокло тучами. Когда воздух наполнил запах озона, а с неба полились холодные капли. Когда ураган обрушился на дом Эмметта Куинланна, словно желая положить конец его долгому жизненному пути. Однако, Эмметт Куинлан не умирает. Словно боги из старых легенд, он возрождается, обретая былого себя. Немощный старик вновь вспоминает лицо родного сына, узнаёт имя внучки, вспоминает об отнятой у него жене. На глазах Эмметта Куинлана выступают слёзы, а его жилистая рука сжимает огромный меч, что обрушился на землю из глубин бездонного космоса, подарив ему второй шанс. Пройдёт всего мгновение, и он узнаёт о богах, что спустятся с небес на землю, лишь бы вернуть орудие, которому нет равных. Он поймёт, что лишившись меча, вновь станет пугающей тенью себя былого. И он вступит в схватку с целым миром, даже зная, что обречён на провал. Только бы помнить свою семью, и никогда не причинять ей боль. Только бы знать себя самого и не забывать о годах, что пришлось прожить. Только бы быть счастливым, пусть и совсем чуть-чуть.   От God Country очень сложно оторваться. Донни Кейтс не играет с читателем. Не пытается обмануть его и удивить. Он просто рассказывает историю, которая щемит сердце, оставаясь понятной всем и каждому. Историю о семье и о том, сколь важна они в жизни каждого человека. Историю о старости, что может изменить тебя в корне, и от которой не выйдет сбежать. Историю о том, что значит помнить, кто ты такой, и как же страшно об этом забыть. Своим рисунком, Джефф Шоу мастерски воплощает в жизнь историю Донни Кейтса. Он отлично показывает как сцены, полные динамики и действия, так и спокойные моменты, где весь упор делается на эмоции героев и их окружение. В конце концов, мне не остаётся ничего кроме как порекомендовать прочитать эту серию, всем и каждому. Она действительно заслуживает вашего внимания. Поверьте.

Но зачем тогда анонсить?

@R¡ddler, Ты же вроде завязал?