Тaб

Кристина, два года назад Лимузин покинул улицы Vieux Carré, где царил вечный праздник, сам воздух был пропитан весельем, а солнце не заходило никогда, принимая обличье бесчисленных огней, горящих на каждом шагу. Теперь он ехал по другим улицам Нового Орлеана, куда менее ярким и притягательным, погружённым в полуночную темноту и траурное молчание, как и подобало, когда над головой светила луна. Был ли у их путешествия конечный пункт, или значение имела лишь сама дорога? Кристина Фальтз не знала, она лишь на мгновение заглянула за тонированное стекло, перед тем, как коснуться фигуры, вырезанной из слоновой кости и сделать свой первый ход. Странный трепет испытала Кристина, коснувшись белой пешки. Словно фигура была лишь символом, и за ней стояла чья-то судьба, в которую она осмелилась вмешаться, сделав одно неловкое движение. Вмешаться, не зная правил игры. И что страшнее — того, что стояло на кону. Старик, сидевший напротив, походил на искусно сделанную куклу, что пыталась сойти за человека, но лишь отторгала своей неестественностью. Он не раздумывал над ходом, делая свой, как только тонкие пальцы Кристины отрывались от белых фигур. Его движения был плавными, словно кто-то смазал шарниры. Его лицо не менялась, на нём застыла улыбка, вырезанная на податливом воске. Его глаза были скрыты за непроницаемым стеклом, и это пугало. Словно старик пытался спрятать фатальный изъян, что забыл исправить его создатель. Или, боялся, что, взглянув в них, кто-то сумеет узнать то, что не стоило знать никому. А быть может прятал последние искры ускользающей человечности, что таилась на дне бездонных очей. Или было что-то ещё, чего она никак не могла понять… Старик улыбнулся. Ещё сильнее, словно сумел прочитать мысли Кристины. А затем полетели головы. Он был мастером, она поняла это сразу, но, в полной мере, осознала лишь сейчас. Белые фигуры летели вниз, теряясь среди приглушённого света, и у каждой из них было своё лицо. Лицо, с безупречной точностью повторявшее облик её дальней родни. Тех, кто называл этот город своим, возносил хвалу Лонгину, чьи губы вкусили крови Христа, а руки написали завет, пронесённый сквозь века. Она не знала их имён, плохо помнила лица, но осознала — за каждой фигурой, и вправду, стояла судьба. А эта игра её всего лишь предвосхищала. Совсем скоро, в её руках осталась последняя фигура, белый король. Его звали Августо Видаль, он был князем Нового Орлеана, безраздельно властвую над ним многие годы. И прямо сейчас ему объявили шах и мат. — Очень жаль. — сказал старик, когда на поле не осталось белых фигур; в его голосе не было печали, не было и ликования, лишь сухая и безжизненная констатация факта. — Если бы ты продержалась чуть дольше, я бы предложил тебе настоящую игру. С высокой ставкой. Полагаю, ты уже догадываешься о чём я говорю. Твоя подруга совершила ошибку, и, должна была понести заслуженное наказание. Однако, мне стало интересно, как далеко ты зайдёшь, чтобы спасти её. Поставишь ли на кон то, чем дорожишь, чтобы ей помочь. Всё должно было закончиться шахматной партией, по одну сторону стояла бы её жизнь, по другую что-то равноценное. И где-то здесь и крылась ошибка. Моя ошибка. С возрастом начинаешь переоценивать противников. Забываешь, что кто-то может не уметь играть в шахматы. Поэтому, боюсь, дальнейшая игра лишена смысла. Похоже, Кэтрин Макбрайд не шутила, она, и вправду, перешла дорогу шахматному королю. Теперь она была обречена, и не только она, весь Новый Орлеан был шахматной доской, все фигуры — судьбами; жаль, Кристина Фальтз так и не смогла понять, кто был по ту сторону, чёрные фигуры терялись средь приглушённого света. Лишь одну фигуру она смогла распознать, ей был чёрный король, и он сидел напротив всё с той же бессменной улыбкой. Сидел и молчал, и всё, что ей оставалось — гадать, что за мысли роились в его голове. Возможно, всё было кончено, а быть может у Кристины ещё был шанс. Как и всегда, всё зависело от неё самой.

Кристина, два года назад Снова улицы Vieux Carré расступаются перед победительницей, приветствуя её шумом вечного карнавала, что будет продолжаться до скончания веков. Смрад подворотни растворяется в свежем воздухе, пропитавшемся сотней разных запахов, будоражащих воображение, но неизменно приятных. Огни сияют со всех сторон, заставляя звёзды и луну, застывшие на синем небосводе, потерять первозданное великолепие перед лицом творений рода людского. Здесь жизнь побеждает смерть, словно следуя заветам мессии из старых времён, и даже мертвецы, отчего-то продолжающие ступать по земле, не в силах это опровергнуть. Кристина замечает одного из них, среди галдящей толпы тех, кому лишь предстоит ощутить, как смерть касается чела холодными губами. И он смеётся вместе с ними, то ли позабыв про тяжелое бремя проклятья, сдавившее хрупкие плечи, то ли играя очередную роль. В конце концов, мир, и вправду был театром, и все они носили множество масок. Сегодня, Кристина сменила не одну и не две. А сколько ещё масок ей предстояло примерить — оставалось лишь гадать. Она подошла к замызганной телефонной будке, и, застыла, сжав в руке клочок бумаги с небрежно накарябаным номером. Застыла, потому что, не знала, стоит ли ей заходить так далеко во имя… Во имя чего? Подруги, попросившей о помощи? Любопытства, что молило во что бы то ни стало докопаться до истины? Этого странного предчувствия, что сулило большую выгоду? А знала ли сама Кристина, что толкало её по дороге, ведущей в кромешную темноту? Или причины и следствия давно сплелись в клубок, что уже не выйдет распутать? Возможно. Возможно ничего из этого или всё вместе взятое. Возможно, ей стоило последовать своему же совету, и скрыться в ночи, прошептав лишь слова прощания на чистом французском с неизменной насмешкой в томном голосе. Ах, столько высокопарных слов, как жаль, что она уже сделала выбор; быть может, взяв этот номер, согласившись на предложение Кэт, или ещё тогда, сделав свой первый вздох. Тонкие пальчики Кристины отбивают музыкальный ритм на телефонных клавишах. Прикладывают трубку к уху, чтобы вслушаться в мелодию протяжных гудков. Жаль, но они обрываются слишком быстро, чтобы она могла в полной мере насладиться этой чарующей музыкой. Кристина не успевает пожалеть о том, что ввязалась в это дело. Обдумать: обманул ли её мулат, распознали ли ложь по ту сторону телефонной трубки, или всё было куда сложнее, чем можно себе представить. Она успевает лишь глубоко вдохнуть и… Ох, всё происходит как во сне: она слышит звук приближающегося автомобиля, и судорожно оборачивается, продолжая сжимать в руке трубку. Лимузин, чёрный как крыло ворона, или небо в хмурую осеннюю ночь, когда на нём нет ни звёзд ни луны, только всепожирающая чернота. Он словно вырос из-под земли, но Кристина замечает следы от шин на раскалённом асфальте. Открывается дверь, ведущая в салон, изнутри никто не выходит, кажется, что внутри пусто, словно там зияет чёрная дыра, жаждущая пожрать весь мир, но отчего-то Кристина понимает, что это приглашение. Возможно, Кристина смогла бы услышать отчаянные вопли внутреннего голоса, умоляющие бежать сломя голову и больше никогда не оборачиваться. Возможно, она бы прислушалась к нему, и навсегда позабыла про эту злополучную ночь. Возможно. Вот только завидев лимузин, Кристина уже знала, как поступит, и ничто на свете не смогло бы изменить её решения. С лёгкостью она оставляет весь мир позади. С изяществом, подвластным лишь немногим, скользит внутрь салона. С мрачной улыбкой, застывшей на прекрасном лице, готовится взглянуть в лицо чему угодно. И когда темнота расступается, уступая место приглушённой подсветке, первое, что видит Кристина — это шахматный стол, высящийся посредине салона. За ним, на кресле, обитом кожей, недвижимо сидит старик с восковой улыбкой, застывшей на бледном лице. Его одежда стара, сейчас такую никто не носит. Его глаза скрыты непроницаемыми очками вроде тех, что носят слепые. Застыв, он смотрит в никуда, и Кристине начинает казаться, что старик мёртв. А затем она понимает, что это действительно так: старик, и вправду, был мёртв, как и все, кто делил с ним проклятье, омытое в крови. Однако, было в нём что-то странное, что отличало его от других вампиров, встреченных Кристиной… Больше в салоне лимузина не было ничего. Только ещё одно кресло, стоящее по другую сторону шахматного стола. Даже водитель был скрыт от них непроницаемой перегородкой. — Ваш ход, — старик неожиданно поднимает ладонь, и указывает ей на шахматный стол. Его голос похож на скрип несмазанных дверных петель, в нём нет никаких эмоций, только пустота, зияющая подобно разбитым окнам. Кристина понимает, насколько же он стар; столько не в силах прожить ни один человек, и даже проклятые редко достигают такой отметки. Она чувствует, как лимузин трогается с места. Бросает взгляд на шахматный стол: короли и королевы, епископы и пешки, вся королевская рать Нового Орлеана взирает на неё, запечатлённая в слоновой кости. Старик складывает пальцы домиком, не издав ни звука: он будет играть чёрными, Кристина  — белыми.

Кристина, два года назад Стало ещё темнее, серебряные отблески звёзд заволокло тяжёлыми тучами, огни Vieux Carré, померкли за лабиринтами бетонных сводов, готовых обрушиться в любую секунду. Засвистел ветер, колыхая небрежно выстиранное белье, полное жёлто-красных пятен, что висело на трещащей верёвке, натянутой между безжизненных балконов, зияющих непроглядной чернотой. Кристина Фальтз была готова поклясться, что вместе с ветром в вонючую подворотню ворвалась свежесть морского бриза, но растворилась среди душного смрада, не успело пройти и мгновение. Сверху, где провода сплетались, сходясь у покосившегося столба раздался шорох; Кристина задрала голову, не выпуская ствола из рук, но увидела лишь птицу, взгромоздившуюся на столб, и её ярко-жёлтые очи, похожие на фары старого автомобиля. — Срань господня, милая, с такими талантами тебе стоит поискать работу в клубе для извращенцев! — послышался голос раба, покорного исполнившего каждый её приказ. Он всё ещё пытался скрыть стыд, боль и страх за вуалью шуток, но она трещала по швам обнажая его подлинное естество. Оно было столь жалким и неприглядным, что даже сам раб не решался заглянуть внутрь себя; но Кристина видела всё, каждую мелкую деталь, что, соединяясь воедино, составляли его никчёмную личность. И, быть может, она заставит увидеть правду его самого. Возможно. Если он и дальше будет послушным, но не настолько, чтобы это набило оскомину. — Ладно, я вижу, что тебе не до шуток, — раб поднял голову, и ледяные очи сирены вонзились ему в глаза, заставив, тут же, опустить взгляд. Кристина успела поймать лишь отблеск его взора, однако, ей хватило и того; он пытался вызвать к себе жалость, но, в глубине души, до сих пор надеялся её провести. Она была не против; в конце концов, какой интерес в игре с добычей, если она не сопротивляется? — Ты хочешь правды? Хорошо, ты её получишь. Только сразу предупрежу — она тебе ой как не понравится… — ей не понравился тон, слишком насмешливый для того, кто должен подчиняться каждому её слову, и Кристина ещё сильнее вдавила ствол ему в промежность, пока раб не начал причитать. В этот раз, вполне искренне. — Воу-воу, полегче! Сейчас я всё расскажу! Но если ты думаешь, что я знаю что-то хоть сколь-нибудь важное, то глубоко ошибаешься! — раб глубоко вздохнул, точно собирался закричать, что есть мочи, но вместо этого начал очень быстро тараторить. — Всё началось месяц назад, мне была нужна работа, но не такая, где нужно просиживать жопу в офисе, тараторить по телефону, или таскать ящики, сечёшь, да? Не скажу, что я сильно старался, но ничего путного не попадалось, а если и попадалось, то это было @#$%ец как подозрительно, словно УБН понабрали стажёров, которые и не думали стараться, зато часто зырили ящик. — слишком быстро и сбивчиво, но Кристина могла понять, что к чему. Пока что. — И, в общем, однажды я гулял по Тримею, и откуда-то из-за угла выплыл грёбанный лимузин. Странноватое зрелище, сама понимаешь они редко появляются в таких районах, поэтому я ускорил шаг, не хотел влипнуть в неприятности, но тут из него выскочила пара сраных дуболомов, и силком затащила меня внутрь! — раб поднял голову, взгляд Кристины оставался всё таким же холодным и непроницаемым. Он тяжело вздохнул, точно пробежал километровый кросс. — Не веришь, да? Ладно, не верь, если хочешь, но я говорю грёбанную правду! Внутри лимузина был старик, англичашка, судя по выговору он сказал, что знает о моих проблемах, и готов предложить хорошую работу. Знаешь, мне это дерьмо сразу не понравился, но разве ты откажешь, если предложат вот так? Он описал мне твою подруженцию, и сказал, где её можно найти. Сказал, чтобы я нашёл что-нибудь интересное, а затем позвонил. Ни своего имени, ни бумажек с подписью, ничего кроме грёбанного номера. И эта формулировочка «что-нибудь интересное», она мне как жало в мозг въелась, никакой, @#$дь конкретики! Он словно решил поиздеваться, выбросить меня из своей машины, и посмотреть, что будет! — раб говорил всё громче и громче, его тон отчётливо сквозил злобой и недоумением, непохоже, чтобы он врал, но видя его в действии, Кристина не могла быть уверена, что вся эта гора слова — не враньё с три короба, придуманное на ходу. — Но я-то не лыком шит, сечёшь? — хохотнул раб, чуть успокоившись. — Если старикан хотел выяснить, на что я способен, то я решил выдать ему грёбанное представление! Подгадать удачный момент, чтобы втереться к твоей подруге в доверие, ты же знаешь, у меня талант в импровизации. Потом затащить в койку, навешав лапши на уши, и методично вытащить из неё все секреты, совместив приятное с полезным. Ха, ты думала, только вы так умеете? Красотка, я настоящий профи! — кажется, раб стал забывать своё место, и Кристина упёрла ствол ему в пах ещё сильнее. — Ладно-ладно! Всё оборвалось ещё на первой стадии моего плана. Но, думаю, если бы не ты — у меня бы всё вышло. А теперь… — он разочарованно — или притворно разочарованно, сказать было трудно — вздохнул и покачал курчавой головой, — думаю, всё кончено, мне будет стыдно смотреть старику в глаза. Если ты хочешь, чтобы я отвалил — лады. Если хочешь поболтать с тем старикашкой — вообще без проблем, я, конечно, даже не пробовал по нему звонить, но номер всё ещё лежит у меня в шортах. Нет, правда.

Кристина, два года назад Здесь воняет плесенью, затхлостью и канализацией, настоящий букет отвратительных ароматов, не имеющий ничего общего с привычными запахами Французского квартала. Света мало даже для полуночи, лишь одинокие серебряные лучики с невообразимым трудом протискиваются сквозь переплетения ржавых балконов и пожарных лестниц. Белье, свисающее на уровне вторых и третьих этажей, одиноко покачивается вслед за порывами ветра, но этот ветер не в силах прогнать смрад и духоту. Лишь насмехается, маня Кристину поскорее покинуть тёмный закоулок, оставить изнанку Vieux Carré, позабыть про обратную сторону блестящей медали, и вернуться к свету, где праздник не закончится никогда. Однако, единожды шагнув во тьму, всё труднее вновь обратиться к свету, Кристина не просто шагнула, она давно приняла тьму в своём сердце и сделала её частью себя. Отныне, неприглядные стороны бренного мира, вызывали у неё не только отвращение, но и нечто большее. — Merde! — срывается испуганный возглас с губ мулата, но даже в нём Кристина различает насмешливые нотки. Он застывает на месте, точно спешно обдумывает: сорваться ли с места, или поднять руки вверх, как порядочный уголовник, услышавший приказ офицера полиции. Однако, не успевает мулат обернуться, чтобы самолично убедиться, есть ли в девичьих руках револьвер, как в его голове что-то щёлкает. Он не знает, что, но смущение из-за собственной трусости едва не вгоняет мулата в краску. Он осознаёт, что сопротивление бесполезно. Он понимает, что должен подчиниться, и это чувство со всей силы бьёт его по достоинству, заставляя чувствовать себя нашкодившим мальчишкой, стоящим на коленях перед строгой матерью. Он не знает, откуда взялось это странное чувство, но знает Кристина Фальтз. Знает и вторая её ипостась, избравшая своим домом воды Предвечной грёзы. Она обошлась бы с ним куда грубее, но знает, когда нужно отступить, затаившись на дне морском. В конце концов, Кристина Фальтз никогда не даёт ей быть слишком голодной… — Ладно, моя прекрасная госпожа! — бросает он всё так же насмешливо, да вот только теперь его слова насквозь пропитаны горечью разочарования. Мулат поднимает руки, и медленно разворачивается к Кристине лицом. На его собственном лице отпечаталось раздражение, словно кто-то, кому он не в силах отказать, оторвал мулата от любимого дела. — Спасибо за испорченный вечер, родная! — он ехидно улыбается, но эта улыбка слишком уж натужная, чтобы поверить в её искренность. — Перед тем, как прострелить мне яйца, будь добра, расскажи хоть за что.

Кристина, два года назад Прохладный ветер, дующий со стороны Миссисипи становится всё сильнее, прогоняя летний зной, но лишь распаляя разгорячённые сердца. Луна, застывшая над их головами, посреди бездны чёрного неба, усеянного серебристыми отблесками звёзд, смеётся, готовясь лицезреть представление, что затмит собой Марди Гра. А в Vieux Carré, раскинувшемся под ногами, ярком, шумном и насмешливом, жизнь продолжает идти своим чередом. Официант, обливается потом, переводя взгляд с Кристины на мулата, и постепенно его лицо приобретает выражение беспокойства. Он сжимает шариковую ручку так, словно готовится воткнуть её кому-то в глаз. Кристина Фальтз знает — кому, и прекрасно понимает, почему: всему виной она сама, и разве можно представить что-то более уморительно прекрасное, чем кучка мужчин, готовых расшибить лбы во имя той, кто никогда не уделит им и секунды драгоценного внимания? Официант ловит её взгляд, полный показной печали, столь неискренней, что любой в силах понять, что она всего лишь играет, любой, но не тот, кто поддался её чарам; они всегда безнадёжны. Он раскрывает рот, силясь что-то сказать, но из него вылетает лишь сдавленный хрип; на лице официанта застывает выражение неподдельного удивления, он натужно сглатывает слюну и прочищает горло, чтобы… — Прости милая, кажется этой милой девушке нужна помощь, — говорит благородного вида блондин своей измученной пассии тоном оператора, повторяющего заученную фразу очередному дозвонившемуся клиенту. Он опрокидывает звенящий бокал шампанского, и брызги летят во все стороны, орошая его изящный галстук-бабочку. Его пассия, с лицом женщины узнавшей о том, что у неё рак молочной железы последней стадии, беззвучно шевелит губами, смотря не на своего кавалера, но сквозь него. А он отвечает ей широкой и белозубой улыбкой во все тридцать два зуба, столь ровной и идеальной, словно он каждый день репетирует её перед зеркалом, десять подходов по пять раз. С лёгкостью отодвинув пассию, застывшую в кататоническом ступоре, благородного вида блондин делает широкий шаг, к столику, за которым сидят мулат и Кристина, а на его лице отражается поистине рыцарская решимость… — Срань, — слетает с губ мулата едва слышный возглас, но для Кристины он становится белым флагом, высунутым из окопа. Он застывает, как вкопанный, смуглое лицо, впервые за их встречу, украшает выражение плохо скрываемого шока. Похоже, он понял во что вляпался, отказавшись составить ей компанию и теперь горько об этом жалеет. Кристина больше не в силах сдерживать улыбку победительницы, она уже готовится добить соглядатая-недоучку, выражаясь языком метафор, но тут… — В-вам нужна помощь, да? — запоздало спрашивает официант, впиваясь в Кристину круглыми глазами преданного щенка, ждущего хозяйку под проливным ливнем. Жалкое зрелище, он выглядит так словно, не хочет помочь ей, но вынужденно задает формальный вопрос, безмолвно моля всех возможных богов, чтобы услышать ответ: «нет». Однако, не успевает Кристина сказать хоть слово, как официант продолжает. — Мне вызвать полицию, да? Н-не отвечайте, я вижу это по вашим глазам, — официант произносит это с такой вселенской грустью, словно уже готов расплакаться. Он начинает озираться, словно ищет телефон, но не успевает опомниться, как… — Ах ты подлец! — раздаётся возмущённый крик блондина, и он подлетает к столику, метя кулаком в смуглое лицо мулата. Каким-то чудом, мулату удаётся уйти от удара, вскочив со стула, и, с грохотом, опрокинув его на пол; кулак свистит, рассекая воздух, но так и не достигнув цели. Однако блондин не отступает, продолжая идти напролом, пока мулат, на лице которого Кристина замечает до боли странную ухмылку, пятится к выходу. Официант, совершенно неожиданно хватает блондина, и пытается оттащить его подальше, снова и снова повторяя что-то про «приличное заведение», но очень скоро отлетает прямо на злополучный стол, получив мощный хук справа. Стол падает вместе с официантом, балкон заполняют испуганные крики и пьяные вопли подбадривания. Откуда ни возьмись, появляется пассия разгорячённого блондина, разъярённая, словно фурия, она начинает полосовать его острыми ногтями, обзывая тварью с маленьким членом. Одним словом, начинается шум и гам, и лишь чудом Кристине удаётся остаться в стороне от этого балагана, незаметно отойдя к пустующим столикам. Только там она осознаёт, что упустила злополучного мулата из виду. — Прости, крошка, — слышит она его бархатный голос со стороны выхода, — но я понял, что люблю мужчин! — мулат машет ей рукой, и бросается по лестнице вниз; последнее, что видит Кристина — это его белозубая ухмылка. Шум и гам не стихает, она определённо спугнула ищейку, но если Кристина хочет докопаться до истины — ей определённо стоит поторопиться…

Джон Палец байкера нажимает на спусковой крючок. Раздаётся громкий хлопок. Всё вокруг заливает кровью. Теперь всё кончено. Лишь чудом Джон успевает отскочить, не столь из-за страха замараться, сколь из отчаянного нежелания видеть жизнь, оборванную своими руками. Нет, он убивал и раньше, но тогда ему приходилось; он защищался, попадая в страшные передряги, оказывался лицом к лицу с отбросами, коптящими небо, с пустыми глазами и руками, по локоть вымазанными в ещё тёплой крови. Когда их тела, с глухим звуком, падали на землю, он чувствовал облегчение и толику жалости из-за того, что не сумел придать их суду и позволить, на своей шкуре, испытать, что значит жизнь страшнее смерти. Здесь же всё было совсем иначе; этот парень не был безгрешным, хватило бы одного взгляда, чтобы это понять, но заслуживал ли он такой кончины? Вряд ли, нет, уж точно не так; не быть подстреленным в спину из-за того, что кто-то обосрался, не расстаться с мозгами на холодной земле, даже не увидев своего убийцу в лицо. И всё же сделанного не воротишь, оставалось лишь двигаться дальше. Поднявшись на ноги, Джон не сдерживается и смотрит ему в лицо. Кровь вперемешку с кусками черепа и ошмётками мозгов залила мокрую грязь. Его левый глаз смяло, на лице так и застыла эта странная гримаса болезненно неестественного умиротворения. Комок подступает к горлу Джону, и он отшатывается в сторону, отчего-то схватившись за собственное лицо. В конце концов, он делал это ради семьи, единственных, кто принял его таким, каким Джон был на самом деле. В глубине души, он ненавидел их за всю кровь, пролитую просто так, во имя кровожадной ярости психопата, или мнимой воли мифической богини; она всегда оставалась кровью. В глубине души, он день ото дня просыпался с одной и той же мыслью: исчезнуть из потрёпанного фургона, не оставив после себя ничего, и навсегда позабыть о днях, прожитых вместе. В глубине души, он до последнего пытался быть гласом рассудка, поборником наивной морали, привитой с детства, он пытался быть верным принципам, в которые верил сам, но… кажется он запутался, свернул не туда и назад уже не вернётся; и не он один: они все были тяжело больны. В кармане кожанки, заляпанной кровью что-то блестит. Джон не подходит ближе, отсюда видит радостное лицо маленькой девочки на старом и потрёпанном полароидном фото. Отчего-то внутри становится так пусто, словно из Джона выжали последние капли того, что делало его человеком. Смешно, он никогда им не был, всего лишь прикидывался, словно крыса, плясал под чужую дудку. Быть может пора, пора наконец перестать прятаться, взглянуть в лицо самому себе, и признать, кто ты на самом деле? Он не знал, и не знал, хочет ли знать, но чувствовал, как стихает дождь, а пустота внутри разрастается, пожирая его живьём. В самом сердце пустоты, где когда-то была душа Джона, кричала тварь с телом льва и мордой орла, взмыв в небеса своих чертогов. И крик её был до боли похож на смех…

Кристина, два года назад О да, Кристина Фальтз не могла поступить иначе, в конце концов, само её естестве требовало изумлённых взоров, полных немого восхищения. Она была сиреной, что соблазняла моряков сладкоголосым пением, и окропляла их кровью острые скалы, что становились кладбищами для сотен кораблей. Время шло, прибрежные скалы сменялись улочками Vieux Carré, вечно шумными, живыми и сияющими, моряки мельчали, становясь праздными людьми, променявшими жизнь, полную опасности и восхитительных открытий на сытое существование в бетонных загонах для скота, сирена обрела людские очертания и рыжие волосы, скрыв свой истинный облик в водах Предвечной грёзы. Но суть, суть не менялась, сколько бы времени ни прошло: всегда была сирена, моряки, и скалы окроплённые кровью… На открытом балконе морского ресторанчика «Bourbon House» было лучше, чем на улицах внизу. Ветерок дул со стороны Миссисипи, даря вожделенную прохладу в эту жаркую летнюю ночь. Открывался хороший вид на Бурбон-стрит, и, что самое важное — на джаз клуб «Black Bricks»; отсюда он смотрелся не так величественно, как с земли: всего лишь старый склад из красного кирпича, потемневшего после дождей и наводнений, с любовью, но без лишнего усердия переоборудованный в то, чем он был сейчас. Вполне возможно, с высоты птичьего полёта, весь мир обретал невиданные доселе черты, но Кристина Фальтз никогда не пыталась смотреть над него под таким углом. Она предпочитала, с головой, погружаться в морские глубины, будь это правдой или всего лишь метафорой, ведь именно в глубине таилось всё самое важное и интересное: все тайны, забытые за давностью времён, все чувства, подавленные теми, кто не желал встретиться с ними лицом к лицу, все воспоминаний, вырванные из чьих-то рук, или отринутые добровольно. И всё же, даже Кристина Фальтз разглядела некую прелесть в том, чтобы возвыситься над бренным миром, пусть и совсем ненадолго. Только поднявшись по железной лестнице с коваными перилами, украшенными причудливыми узорами, ещё не позволив себя заметить, она огляделась по сторонам. Столики были полупустыми, лишь за несколькими из них сидели полуночные посетители; все как один, радостные и богатые, наслаждавшиеся видом, изысканными блюдами и приятной компанией. И вот, он, сидит за одиноким столиком у кованого парапета, что отделяет его от падения на оживлённую улицу. Прежде чем начать свою песнь, Кристина Фальтз вглядывается в его естество своим предвечным взором, но ответом ей становится лишь одинокий порыв прохладного ветра, треплющий рыжие волосы… Либо он обычный человек, либо настоящий мастер маскировки, водящий её за нос; в первое ей верилось куда больше. И, о да, она переходит к тому, ради чего всё и затевалось: слова, брошенные будто бы невзначай, ускользающие взгляды, соблазнительные жесты. Любой сдался бы, не устояв перед её чарами, и мулат медленно разворачивается, отрывая усталый взгляд от джаз-клуба «Black Bricks». Он хорош собой, хоть и пытается скрыть это всеми силами; его улыбка многих свела бы с ума, его глаза с поволокой горят странным огнём, его неловкий смех… Краем глаза, она замечает взгляды, он не один, кто купился, конечно же нет. Официант, скользнувший мимо, едва не расстаётся с подносом, врезавшись в соседний столик, потому не отвел от неё взгляд. Благородного вида блондин с бокалом шампанского в руке, сидящий рядом с девушкой, всё меньше развлекает её праздными беседами, и всё больше глядит на неё. Его пассия начинает замечать, и в её глазах всё легче прочитать злобу, кажется, она уже готова зарядить ему хлёсткую пощёчину, но продолжает сдерживать этот порыв. Взгляды, взгляды, взгляды, всё всегда начинается с них, но конец никогда не бывает одним и тем же. …приковывает внимание, ведь в этом смехе чувствуются нотки его голоса, томные, низкие, соблазнительные. Он определённо хорош собой, и однозначно не так прост, как казался на первый взгляд, Кристина Фальтз понимает это уже сейчас. Быть может, всё это — искусная шутка, а он хотел привлечь её внимание, чтобы?… Чтобы что? Слишком нелепое предположение, но отчего-то оно проскальзывает в её мыслях. А затем, затем мулат начинает говорит — Прости, крошка, — каждое его слово звучит, как искренний смех, и пронизано этой странной уверенностью в каждом своём слове, движении и поступке, доступной лишь избранным мужчинам, — но сегодня я не в настроении, хочу побыть один, — и он вновь возвращает взгляд джаз-клубу «Black Bricks». Пока Кристина Фальтз… Краем глаза, она замечает жесты. Вот официант, почти небрежно передав порцию креветок за дальний столик, подходит к ней, широко улыбаясь, но обливаясь потом из-за волнения, и спрашивает, будет ли она что-то заказывать. Благородного вида блондин наблюдает за сценой со странной смесью отвращения и восхищения, застывшей на лице: он недоумевает, как этот ниггер посмел отказать ей, а в то же время начинает осознавать, что у него появился вожделенный шанс. Его пассия всё с большим недоумением косится на блондина, и на неё; в отчаянных попытках вернуть его внимания, она начинает трепать его за пиджак, но всё бесполезно. Жесты, жесты, жесты, как первые раковые метастазы, что проходят среди тех, кто слишком слаб. …испытывает очень необычные чувства. Она привыкла видеть, как мужчины сдаются, только завидев её издалека, но кажется, прямо сейчас кто-то изменил правила игры. Это вызывает недоумение и… азарт, точно, азарт. В конце концов, она ещё даже не начала…

Серб Серб морщится, слишком громкие вопли выбивают его из колеи; сводят нутро в спазме ярости, подталкивая поскорее закончить начатое. Оборвать жизнь этой лишайной псины, сдавить её черепушку в пудовом кулаке, видя, как в раскрасневшихся глазах гаснет свет, сменяясь ужасом, что не исчезнет, пока черви не выжрут глазные яблоки, оставив лишь зияющие дыры глазниц. Он чувствует, как ярость расползается сыпью по коже, а тварь внутри буйствует, сотрясая стены своей темницы в предвкушении сладкого пиршества. Ярость — словно желание кончить, но Серб не поддастся ей, пока не выжмет весь возможный кайф. Ярость стихает, когда старый байкер, изуродованный его собственными руками начинает сбивчиво вопить; осталось совсем немного, скоро он нажрётся досыта, и стены ржавого гаража окрасятся в кроваво-красный… — Су-у-у-ука! — истошно вопит он, срывая голос и закатывая глаза, вслед за очередным гвоздём, пронзающим податливую плоть. Боль в зубах — ничто по сравнению с мучениями, достойными ада Данте, и Старый байкер стискивает их, пока рот не заполняет кровью, и из него не выпадает жёлтый и подгнивший зуб, отлетая под ноги спятившего от ужаса механика. — Стой, стой, я всё скажу! — ещё один надрывный вопль, после которого старый байкер заходится надсадным кашлем туберкулёзника; свист пронизывает каждое слово, но он больше не шепелявит, как старая беззубая бабка: то ли прекратил претворяться, то ли перестал себя жалеть. — Всё, что @#$дь знаю, всё, что слышал, только остановись! — и Серб останавливается, начиная вертеть между пальцев последний гвоздь, а на его лицо выползает улыбка конченого садиста. — Это всё главный, — сбивчиво начинает он, впившись в Серба выпученными глазами, полными полопавшихся сосудов, — он не говорит нам ничего лишнего, только то, что делать, — видя, что Серб, и вправду, остановился, старый байкер издаёт нервный смешок, словно, и правда, верит, что его мучения окончены. — обычно, ничего важного, но в последний раз нам попалась очень крупная сделка. Оружие, наркотики, транспорт, всё для кого-то из местных, точно эти @#$ки решили устроить здесь сраную революцию. Ты — конченый идиот, если не попытаешься выяснить, в чём тут дело, — ещё один смешок перерастает в хриплый смех задыхающегося висельника. — Иначе всегда можно вляпаться в такое дерьмо, что не ототрёшься. И тогда мои парни, мои славные мёртвые парни, — он снова заходится истерическим хохотом, и лишь пинок Серба заставляет старого байкера прийти в чувства. — Они… они стали рыскать… . — Свои, чужие, любые слухи… но ничего, ничего интересного…. пока, пока… — он сглатывает кровавую слюну и скалится, пытаясь сдержать очередной порыв смеха, а Сербу становится всё труднее держать себя в руках…. — В-все проверяли сходки, бары, притоны, но мой младшенький… он всегда был падок на всякую чушь… только дай повод, и он все уши прожужжит своими байками. Он решил пойти в лес, один, чёртов болван, — взгляд байкера тускнеет, точно перед Сербом сидит бездыханный труп привязанный к стулу; потерял слишком много крови, или?.. — Сказал, что слышал что-то, но что именно не сказал, боялся стать чёртовым посмешищем. И, хоп, исчез на добрые три дня, ни слуху ни духу, все решили, что его волки задрали, они в это время… особенно дикие, уже столько людей, что городские струхнули, и стали городить чушь, — он смотрит в глаза Серба, с этим нездоровым блеском, что виднеется даже в полумраке, и очередной хриплый смешок вырывается из груди старого байкера. — Но я бы не стал тебе рассказывать, если бы его, и правда, съели волки, да? — он криво лыбится, точно старый пьяница в баре, что готов травить байки каждому, кто проставится, — Он вернулся на пятый день, прямо сюда, когда мы собрались, чтобы поговорить о деле. Весь худой и ободранный, трясётся, глаза бегают… Мы его сразу в чувства привести пытаемся, даём поесть, выпить, но он и крошки в рот не взял, только городил без устали, точно полоумный. Про землю, про отца, про огни, про пролитую кровь сделку и судный день, про ходы, пешек и королей… Всё какая-то чушь, и ни слова о том, что с ним было. Мы так и не смогли привести его в чувства, подумали, что жар, уложили спать, а наутро… — старый байкер замолкает, надувая щёки, точно вновь пытается сдержать порыва смеха. Проходит секунда, две, Серб в ярости хватает гвоздь, и на лице старого байкера отпечатывается ужас. — Н-нет, нет, стой! — кричит он. — На утро он… он… он…. п-повесился! — и старый байкер начинает раскатисто хохотать, а слёзы брызжут у него из глаз. Серб давно позабыл, что такое страх, но от этого дикого зрелища даже ему стало не по себе.

Кристина, два года назад Кэтрин Макбрайд молча провожала её взглядом, повернувшись вполоборота на высоком барном стуле. Если глаза — это зеркало души, её душа — потёмки. Бледных губ коснулась едва уловимая улыбка, точно луна, осветившая кромешную темноту, стоило Кристине переступить порог клуба, заполненного сигаретным дымом, звуками тихих разговоров, и неизменной тоской по давно ушедшим временам. Была это улыбка девушки, попавшей в беду и благодарной за помощь? Была это улыбка игрока, что жертвует пешкой, чтобы защитить королеву? Была это улыбка той, кто позабыла про искренность за пятнадцать лет с собственной смерти, но всё равно цеплялась за ускользающую человечность? Когда темнота опускается на город, улыбки не отличить друг от друга. Важно одно: ход сделан. Отныне, всё зависело от неё самой. Сигаретный дым растворился в прохладном ветерке, что дул с побережья. Тихие разговоры исчезли в звуках вечного карнавала, что безраздельно властвовал над Vieux Carré. Тоска по давно ушедшим временам была вытеснена заботами нынешних дней. Здесь, на улицах Французского квартала, Кристина Фальтз вновь оказалась в своей стихии. Она любила это место, что не засыпало в самый поздний час. Сияло мириадами ярких огней, разгонявших полуночную тьму. Гремело невообразимой какофонией музыки, шума и голосов. Оно никогда не умирало, в отличие от тех, других, кто позволил себе пренебречь приговором, что вынесла смерть. Возможно, поэтому его так избегали одни. Возможно, поэтому так любили другие. Она любила его за людей, когда бы странно ни звучала эта фраза. Так много людей, заполнявших Vieux Carré, точно кровь — сосуды. Так много тяготивших воспоминаний, точно якоря — корабли. Так много шансов утолить предвечный голод — не описать словами. Скользнуть в людской поток — всё равно, что окунуться в воду. Сегодня всё слега иначе: Кристина Фальтз не охотник. Она охотится за ним. Слишком много людей, чтобы уследить за всеми. Вот уличный музыкант, отбивающий ритмы, что старше этих улиц. Вот торговец смертью, передающий в толпе прозрачный пакет с порошком цвета кости. Вот сорванец, что пытается залезть в карман тому, кто побагровел от яростного крика. В другие дни, один из них стал бы избранником Кристины Фальтз. Она забрала бы воспоминание тянувшее его ко дну. Взамен — оставила ценный урок, запечатлённый в соли слёз. Однако, сегодня всё иначе: она не охотник. Она охотится за ним. Это кружит голову, точно выпитая стопка, на дне которой горечь не отличить от наслаждения. В конце концов, Кристина Фальтз приходит к простому вопросу: как бы поступила она сама? Она бы дрейфовала в людском потоке, или избрала высокую скалу, откуда видно каждый дюйм? Ответ на этот вопрос привёл её к открытому балкону морского ресторанчика «Bourbon House», где стоят одинокие столики с видом на «Black Bricks». Она бы оделась броско, желая слиться с разношёрстной толпой, или скромно, искренне веря, что это убережёт её лишних взглядов? Ответ на этот вопрос сужает круг подозреваемых всего лишь до трёх. Она бы пила и ела до отвала, или оставила столик пустым, чтобы с лёгкостью сорваться с места в любой миг? Ответ на этот вопрос похож на озарение; взгляд Кристины Фальтз застывает на нём; он мулат лет двадцати пяти, с курчавыми волосами и уставшим взглядом, что не сводит со входа в клуб, считая, что здесь его никто не заметит; одет в белую майку, шлёпанцы и шорты: слишком скучно для местных, слишком чисто и гладко для туристов; на столе ничего кроме непочатого стакана воды; он боится даже отхлебнуть, чтобы не захотеть поссать в самый неподходящий момент. Кристина Фальтз застывает на улице внизу, ещё не зная, как поступит. Поднимается наверх и соблазнит, как делала это сотни раз? Будет следить за ним из тени, как и подобает тому, кто охотится на охотника? Привлечёт внимание и расправится в тёмной подворотне, не ведая жалости? Когда исход предрешён, всякий выбор теряет значение. Важно одно: ход сделан. Отныне, всё зависит от неё самой.

Серб Старый-престарый байкер никак не хотел просыпаться, повиснув на стуле едва ли не бездыханной тушкой. Второй, механик, отчаянно пытавшийся сбежать от гнева кровожадного чудовища, что высилось над ним, скулил, как сбитая псина, мечтавшая только об одном: чтобы добрая душа поскорее оборвала её страдания. Однако, здесь не было добрых душ; каждый, кто оказался заперт в этом гараже, где царил полумрак, а воздух пропитала смесь самых отвратительных запахов, не последнее место в которой занимала свежая кровь, давно запятнал свою душу, совершив так много грехов, что их не решился бы отпустить ни один святой отец на всём белом свете. Впрочем, никто и не собирался их отпускать, это была Луизиана, место где царили порядки куда старше тех, что обещали всеобщее спасение и всепрощение, Они предлагали другой исход, куда более мрачный и неприглядный, но в то же время честный и справедливый. Они давали возможность искупить вину кровью, слезами и страданиями; око за око, зуб за зуб. Серб хрустнул позвонками, лениво шагая к окровавленному телу старого байкера; сам того не ведая, он собирался стать живым воплощением этих древних и жестоких времён… Старик был похож на труп, весь вымазан в крови и грязи, с помятым лицом и свёрнутым набок носом, одеждой, разодранной в клочья незримыми когтями «папы», и кожей под ней, превратившейся в кровавое месиво. Его голова свисала вниз, а лицо, почти полностью скрыли длинные волосы, пропитанные кровью, ливнем и потом. Лишь изо рта одиноко свисала кровавая слюнка, грозя оборваться в любую секунду и упасть на грязные джинсы. Серб застыл перед ним, точно статуя, вырезанная в древней скале. Его мозолистые пальцы сжимали дешёвую сигарету, а струйки дыма просачивались сквозь плотно сжатые губы, заволакивая и без того душное помещение. Со стороны могло показаться, что великан, с головой погрузился в свои кровавые и жестокие мысли, но первое впечатление часто бывает обманчивым. На самом деле, Серб вслушивался в истеричные крики механика, что срывал голос, вопя точно баба, будто не понимал: ничто на свете не сможет изменить вынесенный ему приговор. Причитания быстро сменялись мольбами о пощаде, те становились угрозами, и для Серба это было лучше первоклассной комедии; он даже не сдержал смешка, низкого и хриплого, почти неотличимого от рычания. Услышавший его механик замолк в ужасе, но Серб знал, что это не продлится долго. Когда от сигареты оставалось всего ничего, он стряхнул пепел на джинсы старого байкера, а затем от души затянулся, в последний раз. Сжимая окурок в зубах, он неожиданно сжал голову байкера в одной руке, и приподнял её. Если бы Серб захотел, он мог бы раздавить её, словно перезрелый арбуз, но он не любил кончать слишком быстро. С ленцой, вытащив сигарету из зубов, он издал странный звук, точно дикий зверь, предвкушавший возможность нажраться до отвала; или это был не Серб, а то, что прятались у него глубоко внутри? Неважно; как следует размахнувшись, он впечатал горячий окурок в лоб старого байкера. Если бы их ждал жаркий секс, это не сошло бы даже за предварительные ласки, однако… Как по команде, налитые кровью глаза старого байкера распахнулись, послышался хриплый и сдавленный стон. Он попытался стиснуть зубы, но не смог, лишь застонав ещё громче; добрая четверть окровавленных зубов шаталась и грозила вывалиться в любой миг. Старый байкер пробормотал что-то неразборчивое, поймав взгляд Серба, что выпустил его из мёртвой хватки. Затем кривил лицо, и сплюнул красно-розовую слюну себе прямо на джинсы, хоть и метил на грязный пол. Он машинально дёрнулся, но быстро понял, что свободы ему не видать. Вновь раздались вопли механика, старый байкер скривился пуще прежнего, набрал воздух в грудь, и захрипел, что было сил… — Жаткни швою пашть, Билли, ешли жил как баба, то хоть шдохни как наштоящий мужик! Старый байкер хрипло засмеялся, слыша, как замолк его товарищ, и это был смех висельника, горло которого уже сдавила тугая петля, а босые ноги отплясывали последний танец. Он перевёл налитые кровью глаза на Серба, застывшего в полумраке, и осклабился. Тот осклабился ответ, и трудно сказать, была это мрачная улыбка, или животный оскал, полный немой злобы. — Ты ещё не понял, во што ввяжался, мальщик, — больно подавленно прохрипел старый байкер, опустив взгляд, — но, ешли щестно, то мне нашрать, — вновь, насмешка пронзила предсмертные слова, — жавай руки в ноги и желай, што шобралщя! — скомандовал, он точно сержант салаге, не державшему винтовку в руках. — Ешли ты думал, што я буду молить о пощаде — тогда ты ощщень щильно обошралщя. О нет, Серб так не думал, но откуда ему было знать?. Вновь, в старом гараже, пропахшем какой-то дрянью, и погрузившимся в полумрак, повисла гробовая тишина. Однако, совсем скоро ей было суждено смениться душераздирающими воплями…

Кристина, два года назад — Возможно, — ответила Кэтрин Макбрайд, точно рубанула бритвенно-острым лезвием. Если она и волновалась, то скрывала волнение подобно лучшим притворщикам. Впрочем, выжить в обществе сородичей, не нося масок, было ещё сложнее, чем не дышать, будучи смертным. — Однако, это точно не мои сородичи. Тогда бы я ощутила их присутствие; тварь, живущая в каждом из нас, не терпит соперников, а все мы передерём друг другу глотки, когда дело дойдёт до крови. В конце концов, власть, традиции и неписанные правила — всего лишь отчаянная попытка застыть на краю пропасти, ведущей к превращению в безмозглое животное, что не может думать ни о чём кроме удовлетворения самых низменных страстей. В нашем случае это даже не секс, богатство и власть — всего лишь желание оставаться сытым. — Кэтрин поймала задумчивый взгляд Кристины и едва уловимо улыбнулась, словно могла читать её мысли. Они были похожи, слишком похоже, чтобы Кристина могла и дальше верить в случайности. И в то же время такими разными, что иногда, в сердце Кристины закрадывались невольные сомнения. И всё же, она всегда возвращалась к этой простой и элегантной мысли, отбрасывая сомнения прочь: все они были детьми одной матери, исторгнутые из её чрева во имя высшей цели; когда-нибудь они это поймут; все до единого… — Впрочем, — Кэтрин почесала кончик вздёрнутого носа, — это могли быть пешки. Подумай, — она повернулась к Кристине, буравя её своим взглядом, в которым застыл немой укор, — если бы ты была старым и могущественным сородичем, в руках которого сосредоточилась власть, которой ты добивалась веками. Если бы ты была королём на шахматной доске. Стала бы ты следить за кем-то лично? Смешно! — она всплеснула руками, на бледный лик Кэтрин Макбрайд выползла ехидная улыбка. — А стала бы ты посылать кого-то из приближённых, тех, кто знает значительно меньше тебя, но всё равно безмерно много? Смешно, не правда ли? — повторила она без лишней экспрессии, лишь прищурив глаза, эти глаза, что видели так много. — А как насчёт смертных слуг, не ведающих, что творят? Как насчёт пешек с запудренными мозгами. Смешно? — вновь спросила она, и ответила на свой же вопрос после секундой паузы. — Нет, это куда больше похоже на правду. Шахматные короли любят пешек, их всегда можно, без сожалений, пустить в расход. — политика была чужда Кристине, самые близкие ей дети Тёмной матери интересовались совсем другими материями. Однако, она не была глупой, и прекрасно понимала, о чём говорит Кэтрин. Но это порождало лишь ещё больше вопросов: неужели Кэтрин действительно перешла дорогу шахматному королю?.. — Впрочем, это лишь пример, — сказала она, точно пытаясь развеять сомнений Кристины. — Всё, что я видела — это людей, что не сводили с меня взгляда на протяжении дороги до клуба и возле него самого. Они явно пытались прикинуться туристами, но меня так просто не обмануть. Веришь или нет, но когда кто-то добрые двадцать минут стоит возле телефона-автомата, беззвучно шевеля губами и стреляя в тебя взглядом, это выглядит чертовски подозрительно. В конце концов, за ними может стоять кто угодно, и сами они могут быть кем угодно, но точно не моими сородичами. Если ты убедишь их отвалить, а лучше выяснишь, кто их подослал — я буду очень благодарна… — Кэтрин Макбрайд посмотрела Кристине в глаза, её голос не срывался на отчаянный крик, её взгляд оставался предельно сосредоточенным, а лицо не выражало ничего кроме загробного спокойствия.

Кристина, два года назад «Black Bricks» не был по-настоящему человеческим местом; не так давно его выкупили сородичи Кэтрин, и нередко собирались здесь, вдали от всевидящих глаз князя. Впрочем, они ценили это место, как каждое существо, живое оно, или только делает вид, ценит свой собственный уголок, и никогда не нарушали привычную для «Black Bricks» обстановку лёгкой меланхолии и тоски по давно ушедшим временам. Лишь благодаря своей особенности, Кристина могла понять, что та троица в гангстерских шляпах, смолящая сигары за последним столиком лишь делают вид, что им нужно дышать. Или та девица за барной стойкой, в платье с соблазнительным вырезом, и улыбкой, способной свести с ума любого, пришла сюда отнюдь не за коктейлем. А ещё, иногда она замечала как Арчи подавал им коктейли из отдельных термосов, коктейли под названием «Кровавая Мэри». Совсем изредка, Кристина слышала пересуды о владельце этого заведения. Он никогда не появлялся здесь лично, лишь вызывал своих работников на служебный второй этаж по старинному телефону. А вернувшиеся всегда выглядели чуть страннее обычного, будто повстречали призрака лицом к лицу. Его всегда называли не иначе как «Босс», но даже это слово произносили полушёпотом. Судя по всему, он тоже был вампиром, но Кристина не знала этого в точности, в конце концов, она никогда не видела его в лицо. И не знала, хочет ли увидеть на самом деле. Ещё здесь был вышибала, здоровый, как гора, крепкий, как камень, и даже его лицо было похоже на скульптуру впопыхах вырезанную полубезумным скульптором. Он не любил говорить, но каждая фраза звучала как автоматная очередь, и непременно била в цель. А если доходило до дела, то ему редко требовалось больше одного удара своей здоровой ручищей. Его звали Ронан Бойл, и он был не вампиром — о нет — а Хищником, подобно самой Кристине. Однако, это не помогло им найти общий язык, слишком по-разному они смотрели на мир вокруг: Бойл был прагматиком до мозга костей, всегда думал о себе, и редко задумывался о высшем предназначении Хищников. Любые вопросы Кристины об их общем наследии получали максимально короткие и немногословные ответы; сначала, ей казалось, что Бойл просто насмехается, а потом Кристина поняла, что он такой и есть. И сдалась. Впрочем, это не имело значения, сегодня в «Black Bricks» не было ни сородичей Кэтрин ни дальнего родственного Кристины, только они вдвоём разбавляли немногочисленное людское общество, точно капля виски в кофе по-ирландски. Музыка струилась из-под тонких пальцев Кэтрин Макбрайд, наполняя прокуренное помещение жизнью, как бы забавно это ни звучало. Стихали пересуды, точно люд боялся ненароком заглушить чудесные переливы. Снова и снова, на неё бросали взгляды, то ли поражаясь мастерству, то ли мечтая в сердцах, чтобы музыка поскорее затихла. Возможно мне стоит присоединиться, подумала Кристина на мгновение, но так и не решилась: быть может боясь нарушить стройный лад погребальной песни, звучавшей живее всяких слов, быть может, не желая привлечь к себе лишнее внимание, а возможно не желая отбирать у Кэтрин её славу, ведь голос Кристины был в силах затмить самый совершенный инструмент в руках признанного мастера. Наконец, Кэтрин Макбрайд закончила играть, оборвав произведение на самой пронзительной ноте. Её пальцы застыли над клавишами, но больше не издали ни звука. Лишь спустя долгую минуту молчания, слушатели повернулись к освещённому подиуму и одарили Кэтрин заслуженными аплодисментами. Она встала из-за старинного пианино, но не дала им в ответ ни поклона, ни улыбки, ни даже мимолётного взгляда, и словно паря, скользнула зал, оставшись холодной и неприступный, как и всегда. Прошло мгновение, и слушатели вновь вернулись к разговорам, наполнив прокуренный зал тихим шелестом слов, а Кэтрин и Кристина уже сидели за барной стойкой, пустовавшей в эту жаркую ночь. — Похоже, они не заметили тебя, — прошептала Кэтрин, наклонившись в Кристине, и звук её голоса едва не растворился среди пересудов и джаза, что доносился из колонок, закреплённых под потолком, придя на смену звукам пианино. Кристина ответила ей молчание, лишь выгнула бровь, выказывая недоумение. Тогда Кэтрин обернулась, огляделась по сторонам и вновь наклонилась к Кристине. — Сегодня я заметила слежку, прямо здесь, возле клуба. — её голос был лишён эмоций, но Кристина чувствовала в нём нотки волнения. — Похоже, они не решились зайти внутрь, но я чувствую, что добром это не кончится. Знаешь, в чём проблема, Крис? — она выдержала солидную паузу, хоть и знала, что Кристине только и остаётся, что вопросительно кивнуть. — Я не знаю, кто это такие. И мне это не нравится. Совсем не нравится. Вновь последовала пауза, Кэтрин будто бы боялась, что кто-то заметит их, узнает об их давнем знакомстве, и поймёт, что они знают о слежке, кем бы ни был этот незримый кто-то. Вслушиваясь в звуки джаза, Кристина отметила насколько мёртвыми и безжизненными они кажутся по сравнению с настоящей музыкой. — Бойла сегодня нет, — вновь послышался шёпот Кэтрин, — похоже, у него проблемы с… — она замялась, словно не до конца понимала, о чём говорит, — с едой. Ему мало просто выбить из кого-то дух, или напугать его до усрачки, ему нужно, чтобы было шумно, о-о-чень шумно. — кажется, в тоне Кэтрин промелькнула тень усмешки, но Кристина не могла сказать наверняка. — А больше я никому здесь не доверяю. Кроме тебя. Поэтому и прошу о помощи, понимаешь? Снова пауза, это всё больше походило на музыку с её тщательно выверенными ритмами, о которых Кристина знала не понаслышке. Нет, она никогда не занималась музыкой всерьёз. Её знания исходили совсем из других мест...

Летом здесь было знойно даже когда небесное светило затухало. Его место занимало луна, дурнушка-сестра, отливавшая жёлтым. Сотни ярких огоньков: подвесные фонарики, неоновые вывески, чьи-то блестящие алым глаза. Vieux Carré никогда не засыпает, а жизнь в нём бьёт ключом даже, если сердце давно не бьётся. Французский квартал быть может и не стал для Кристины Фальтз настоящим домом, но уж точно превратился в родную гавань, куда она возвращалась, снова и снова. Снова и снова вдыхала этот воздух, пропитанный пьянящей свободой. Снова и снова вслушивалась в людские пересуды, пьяные крики, полные необъяснимого веселья и звуки незатихающей музыки. Снова и снова вглядывалась в темноту прокуренных подворотен, что скрывали так много секретов, незаметных лишь тем, кто и не пытался искать. Здесь всегда было много вампиров, нет, они не встречались на каждом углу, лишь изредка Кристина Фальтз ощущала их присутствие, но это изредка случалось гораздо чаще, чем в других местах. Большинство из них не интересовались Кристиной Фальтз; а она не интересовалась ими в ответ. Само собой, были и исключения, например, её братья и сёстры из Колдовского круга, что помогли Кристине Фальтз разглядеть крупицы истины среди непроглядной тьмы. А ещё была Кэтрин Макбрайд. Кэтрин Макбрайд не водилась с Колдовским кругом, и не горела любовью к другим ковенантам. Однако, она любила секреты, и эта любовь была взаимной. Случайное знакомство свело её с Кристиной Фальтз, и, быть может, они и не стали лучшими подругами, но уж точно были не прочь провести время вместе, обмениваясь увиденным в ночи. Однажды, она позвонила Кристине Фальтз, пока та лежала в своей комнатушке, обливаясь потом и пытаясь заснуть. Кэтрин Макбрайд была испугана, и умоляла Кристину Фальтз прийти в джаз-клуб «Black Bricks, как можно скорее. Сон сняло, как рукой, и, умыв лицо ледяной водой, Кристина Фальтз направилась на Бурбон-стрит, где и сияла неоном яркая вывеска клуба… Летом здесь было знойно, даже когда небесное светило затухало, и деревянная дверь, пахнущая свежим лаком, всегда оставалась чуть приоткрытой. Приглушённый свет, едва заметно просачивался наружу, теряясь серди отблесков Vieux Carré, и, вкупе с фортепианной музыкой, настраивал на меланхоличные раздумья. Сигаретный дым щекотал нос, точно маня поскорее протиснуться внутрь, и Кристина Фальтз не могла сказать ему «нет». Едва слышно скрипнув деревянной дверью, она просочилась в просторный зал джаз-клуба, отделанный деревом. Посетителей кот наплакал, да и те, сидели у столиков и барной стойки, ведя едва слышные беседы. Лишь изредка каждый из них — никаких исключений — бросал взгляды на круглый подиум, возвышавшийся в другом конце зала. Луч света, точно в старом кинофильме, падал на него, освещая старинное пианино, и ту, кто сидела за ним, позволяя живой музыке литься, проникая в каждый уголок этого зала. Её звали Кэтрин Макбрайд, и будь свет здесь ярче, посетители могли бы заметить, сколь похожа её кожа, спрятанная за длинной тёмной юбкой и чёрным кардиганом поверх светлой блузки, на белый и гладкий фарфор. Кэтрин Макбрайд продолжала играть, не замечая ничего вокруг, и словно забыла о злополучном звонке, бросив на вошедшую Кристину Фальтз одинокий взгляд. Сейчас она не выглядела до смерти напуганной, её лицо не выражало ничего кроме спокойствия, и лишь взгляд, всегда — никаких исключений — оставался строгим и полным немого укора. Однако, отчего-то Кристина Фальтз чувствовала — или даже знала? — это было лишь туманом, искусно напущенным, чтобы скрыть истинные чувства. Арчи, темнокожий бармен средних лет, кивнул Кристине, чуть улыбнувшись; похоже узнал её. В конце концов, она была в этом клубе не в первый раз. Но, отчего-то ей казалось, что он вполне мог стать последним.

Серб и Джейми В воздухе запахло жареным. Нет, этот запах не перебивал тошнотворную вонь помойки в которую превратили старый карьер, запах пота и грязи от оборванных байкеров, или аромат земли, размоченной проливным дождём. Этот запах был тонким, и едва уловимым, как и всё, что касалось Предвечной грёзы, однако, его ощутил каждый. Словно кто-то чиркнул спичкой в комнате, до отказа наполненной газом. Словно кто-то развёл костёр на опушке, полной сухостоя. Словно кого-то облили бензином и подожги, смеясь над душераздирающими воплями, и с наслаждениям вдыхая запах горящего мяса… Старый байкер, явно бывший у них за главного ничего не ответил, лишь захохотал, прихрюкнув, и махнул рукой стоявшим позади. Они переглянулись, без слов, и слезли с крысиных байков на лицах обоих застыли самые мерзкие и не предвещавшие ничего хорошего улыбочки из всех, что только можно было себе представить. Один, с волосами, выбеленными пергидролью и лицом заправского торчка, ловко махнул рукой, и в ней блеснул выкидной нож. Второй, с топорщащимися волосами у куцой козлиной бородкой, с показной ленцой достал из самопальной кобуры видавший виды ствол с выгравированной на нём оскалившейся черепушкой. Они оба так и остались стоять чуть поодаль «босса», но было ясно: им хватит одного жеста, чтобы сорваться с места или открыть огонь, что развеет полуночную темноту. Однако, третий байкер, с бритой головой и переломанным носом, так и остался стоять, облокотившись о мотоцикл. Лишь швырнул окурок на землю, и растоптал его, бросив мимолётный взгляд в сторону Серба. В ту самую секунду стало видно: к его байку, раскрашенному в потрескавшийся красный, был примотан грубыми верёвками приличных размеров мешок, в котором проглядывались очертания чего-то большого и продолговатого. Старый байкер кивнул стоявшим позади, и улыбка исчезла с его лица. Он спрыгнул с мотоцикла, и зыркнул на Серба своими выцветшими глазами, налившимися кровью; он был человеком, но своими повадками куда больше напоминал матёрого зверя. Одним ловким движением, старый байкер распахнул плотную кожанку, стоя под проливным дождём, и, со свистом, вытащил из-под неё далеко не новый обрез, тут же направив его прямо на Серба. — Ты думал мы с тобой шутки шутить будем, @#$%р сраный? — раздался хрипловатый голос заядлого курильщика, озлобленного хищника, на чью территорию проник зверь-чужак, или торчка, готового всадить тебе заточку между рёбер ради вожделенной дозы. — Нет, говна кусок, — снова хохотнул старый байкер обнажив жёлтые зубы, — ты выбрал не то место и не тех… Однако, не успел он договорить, как где-то позади раздался подозрительный шорох, заставивший байкеров, резко замолкнуть, и начать озираться, замерев на месте. Там, возле гаражей и испуганно пятившегося механика, промелькнула тень Джейми, и он выглядел совсем не как человек… В воздухе запахло жареным, и это значило только одно: сейчас будет жарко. Очень жарко.

Кристина и Джон Сон перестал быть прекрасной грёзой, в которую хотелось окунуться с головой, навеки позабыв о подлинном мире. Словно зеркало, он разлетелся на осколки, обнажив зияющее чернотой нутро, скрытое за гладкой поверхностью. Он стал кошмаром, от которого не выйдет проснуться. Он стал воплощением всей той боли, что ему пришлось причинить и пережить. Он стал справедливым возмездием, что тот вожделел принести себе самому, но испугался, встретившись с ним лицом к лицу… Вода, слишком много воды, он пытается вырваться наружу, напрягая обессилевшие мышцы в отчаянных попытках спастись, но поверхность становится всё дальше и дальше. Вода, он отчаянно стискивает зубы, пытаясь не пустить её внутрь, но лёгкие жжёт всё сильнее с каждой секундой; он не успел вдохнуть полной грудью, перед тем, как очутился здесь, и жалеет об этом больше всего на свете. Вода, он чувствует, как её толщи сдавливают его хрупкое тело со всех сторон, если он не сумеет вырваться наружу в ближайшую минуту…. Сон, это всего лишь сон, он пытается убедить себя, видя, когда поверхность скрывается из виду, сменяясь иссиня-чёрной пучиной. Всё ниже и ниже, неведомая сила влечёт его в бездну, жадно распахнувшую пасть на дне самого глубокого из океанов. Сон, это всего лишь сон, нужно только проснуться; он закрывает глаза, пытаясь представить, как приходит в себя в постели и холодном поту, но у него не выходит. Сон слишком ярок, чтобы быть сном, и он чувствует смерть, так близко, что она могла бы вновь впиться ему в губы; смерть, подарившую ему последний поцелуй. Смерть, совсем недавно это слово звучало, как избавление; он мечтал о смерти, вожделел оказаться в её заботливых объятиях, но теперь не осталось ничего коме слепого страха, паники, заставлявшей его биться в судорогах, погружаясь всё ниже и ниже. Смерть, она жила в этом городе, которого не касалось солнце от зари времён. Смерть, она больше не тянула его на дно, она приглашала его войти в свою обитель, стать его частью, ещё одним забытым воспоминанием, сохранившимся только здесь, среди снов, которые никто не увидит. Он плачет, не зная от счастья ли или страха; он никогда не мог сдержать слёз, но слёзы счастья видел лишь в кино. Он видит, как отполированный до блеска значок падает на самое дно, присоединяясь к другим вещам, навеки потерявшим истинное предназначение, и превратившимся в мёртвые символы, лишённые смысла. Он знает, что совсем скоро его собственное тело, освобождённое от плоти и крови, и присоединится к ним, во веки заняв почётное место в фантасмагоричной коллекции. Он знает, что умрёт, чувствует, как лёгкие распирает от воды, голова лопается под давлением пучин, а кожа леденеет, теряя чувства; и всё же, о не хочет умирать один. Она знает. Его смерть, обретшая плоть, кровь и голос. Его двуликая богиня, что требует страшных жертв в обмен на мгновения сладкого блаженства. Его женщина, ради которой стоит убивать и умирать. Она заключает его в холодные объятия. Она дарит ему последний поцелуй. А затем всё кончается так же быстро, как и началось. Предвечная грёза отступает вместе с волнами, и лишь запах соли остаётся в холодном осеннем воздухе. Ливень льётся с небес, и тёмное небо, заволоченное тучами расчерчивает яркая молния, на мгновения освещая полуночную мглу. Туман застилает улицу, скрывая очертания земли. Ветер завывает, вторя гимны осени, и взъерошивая мокрые волосы. Они стоят на пустой улице, освещённой лишь светом одиноких и мерцающих фонарей. Твари пируют в своих чертогах. Теперь их двое; один исчез в бездонных пучинах. И никогда не вернётся. Свет загорается по обе стороны улицы, и так же быстро тухнет. Одна дверь приоткрывается с протяжным скрипом, но никто так и не решается выйти наружу. Они потревожили эту сонную улочку, впустив в неё Предвечную грёзу. Остаётся лишь молиться, чтобы она этого не запомнила.

Кристина и Джон Он бы вспомнил, не в силах противиться её зову, что вышибал из глаз ещё больше слёз от отвращения к своей порочной страсти, но продолжал пьянить. Он бы вспомнил, будь у него в жизни хоть что-то, за что можно было бы вцепиться до хруста в костях, словно в спасательный круг. Он бы вспомнил, не погаси это место пыл в его глазах, не преврати оно сердце в зияющую дыру из которой продолжает литься кровь, не сделай его куском мяса, лишённым чувств и идеалов. Он бы вспомнил, поверь, вспомнил всё, что только мог… но вспоминать было нечего. — Зачем ты смеёшься надо мной?! — легавый надрывно кричит, словно пытается перекричать голоса в своей голове, — Зачем?! — он хватается за голову, и на измученном лице застывает гримаса боли, а табельный пистолет выпадает из дрожащих пальцев. — Т-ты же знаешь… — голос становится тише, и едва не сливается с шумом ливня; он поджимает колени к груди, продолжая валяться в грязной луже, точно младенец в утробе у матери. — Н-ничего нет, ничего не осталось… — от былой вспышки гнева нет и следа, есть только тихое отчаяние, почти осязаемое в промозглую осеннюю ночь. — М-мы отняли всё хорошее… сами у себя, не смогли удержать… т-точно песок сквозь пыльцы… — в руках легавого, прижатых груди что-то блестит, сначала Кристине кажется, что это острое лезвие, которым он собирается вспороть себе горло, но приглядевшись она понимает, что ошиблась; это отполированный до блеска полицейский значок. Он сам разрушил всё, во что верил, слышит Кристина песню старше мира вокруг. Он сам переступил черту, за которую не позволял перейти другим. Слышит собственный голос из подводных глубин Предвечной грёзы. Он стал воплощением всего, что ненавидел с юных лет. Слышит зов своей второй ипостаси, что так трудно отличить от внутреннего голоса. Тут нечему удивляться, в конце концов, он всего лишь человек… — К-кажется я запутался… — произносит легавый насмешливым тоном, так резко контрастирующим со всем, что было сказано прежде. — Сильно запутался… не туда свернул, и к-кажется назад мне уже не вернуться… — слёзы застывают в глазах, оставив на щеках красные полосы, — И б-боюсь, что не я один, — он горько усмехается вслед собственным словам, продолжая лежать у них под ногами под проливным ливнем, — м-мы все запутались, все свернул не туда… м-мы все тяжело больны… Он бы всё вспомнил… и теперь Кристина понимала, почему он так не хотел. Этот полицейский значок, прижатый к сердцу — вот его посрамлённые идеалы. Вот мечты далёкой юности, разбитые о человеческую порочность. О быт, отравляющий самые честные сердца. Об это место, изуродованное чьей-то порочной волей, что просочилась в каждую пядь земли. В конце концов, он вспомнил, но это было больно, слишком больно, чтобы жить с этой болью до конца своей дней. Возможно, пришёл час избавить его от последнего якоря, и позволить погрузиться в пучины блаженного беспамятства.

Кристина и Джон Ливень хлещет, как из ведра, но ещё сильней льются слёзы. От наваждения не остаётся и следа, есть только реальность, и она горькая, как лекарство. И только привкус соли остаётся на его языке; то ли собственных слёз, то ли далёкого моря, откуда трудно вернуться живым и невозможно вернуться прежним. Секунды тянутся предательски долго. Так случается всегда, если опасность подбирается так близко, что может всадить тебе пулю в лоб. Если смерть дышит прямо в спину, и уже готова сделать один единственный взмах своим бессменным орудием. Джон и Кристина не умерли бы, и спусти легавый курок добрую дюжину раз. И всё же тело, этот смертный кусок мяса, исторгнутый из чьей-то утробы не знает об этом. Из раза в раз адреналин наполняет кровь. Из раза в раз время замедляет свой ход. Из раза в раз они смеются смерти в лицо сквозь стиснутые зубы. Однажды, каждый из них сделает это в последний раз. Но не сегодня. В конце концов, сегодняшняя ночь — всего лишь шутка по сравнению с тем, что им пришлось пережить во время своего долгого путешествию. Шутка, окрашенная в траурный цвет. Он вцепился в пушку изо всех сил, но пальцы дрожат всё сильнее. Ещё один всхлип, и она летит из рук прямиком в мутную лужу. Он всё не опускает рук, точно пытаясь удержать воздух. И всё повторяет одно и то же слово, что теряется среди грохота дождевых капель…. «Нет», она истошно кричит, когда понимает, что это не простая оплеуха от клиента недовольного тем, что она задела его член своими зубами. Это удар, от которого искры сыпятся из глаз, кровь заливает прикушенный язык, а её тело летит на пол, точно кукла из папье-маше. Она так хочет забрать назад слова брошенные в слепой ярости, но уже поздно, слишком поздно. Мольбы о пощаде тонут в булькающем звуке, что вырывается из её глотки. Боже, как же она хочет вернуться домой: разрыдаться на коленях у матери, попросить у неё прощения за все сказанные слова; увидеть Бобби в его гараже, рядом с колымагой, с которой он продолжает возиться никак не желая отправить её на свалку; упасть на кровать в своей крохотной комнатушке, пропахшей лимонным освежителем воздуха; включить старый Волкман, доставшийся от старшего брата…. Он уже вошёл в раж, его кулаки содраны в кровь о её кожу; она чувствует перегар, его пот вперемешку с запахом собственной крови, и её желудок сводит отчаянным спазмом. Она пытается позвать на помощь, но изо рта, полного выбитых зубов, вырывается лишь сдавленный хрип. Он затыкает и его, снова и снова обрушивая тяжёлый ботинок её на лицо. Она истошно кричит «нет», теперь уже в своих мыслях, а тело горит от невыносимой боли; проходят мучительные секунды, прежде чем её накрывает тьма. Жизнь не проносится перед глазами; в них застывает его лицо…» Он рыдает, рыдает не в силах остановиться. Ноги подкашиваются, и он падает в воду, продолжая переживать тот миг снова и снова. Ему плевать, откуда тот мужчина узнал о содеянном. Ему плевать, что он выглядит как последняя размазня. Ему нет дела ни до чего, кроме той роковой ночи, когда он позволил себе совершить непоправимое. Его дрожащие руки медленно тянутся к пушке, что лежит рядом. Его руки сжимают её, пока не белеют костяшки, намереваясь вынести последний приговор. Он направляет дуло в свой приоткрытый рот, а слёзы всё льются и их так трудно отличить от холодных капель дождя. Проклятье, похоже Джон слегка перестарался. Он озирается по сторонам, и видит силуэт, застывший в доме на противоположном конце улицы; ещё пару окон, где свет только успели зажечь. Зеваки, они всегда всё портят. Он вновь бросает взгляд на копа, похоже тот собирается вышибить себе мозги. Это будет слишком, он не знает, слишком легко, или слишком сурово, но знает, что слишком. Но его Тварь… Джон морщится, чуя её радость, и трепет в предвкушении сладкого пиршества.

Кристина и Джон Ливень хлещет, как из ведра, размывая границы между мирами. Всё труднее отличить сон от яви, словно сами воды Предвечной грёзы льются с небес. Во сне так легко забыться, расстаться с собственным именем, отречься от прошлого; но мимолётно брошенное слово может с невообразимой лёгкостью разрушить хрупкую иллюзию блаженного забытья. — Какого… срывается хриплый возглас с губ легавого; он замирает под проливным дождём, остекленевшим взором глядя сквозь пелену воды. Его цепкие пальцы ещё крепче сжимают руку Кристины, точно пытаясь удержать сон, ускользающий с первыми лучами рассвета. Но не успевает она дёрнуться, как его руки повисают плетьми, а легавый медленно поворачивается к Джону, точно собирается всадить ему заточку между рёбер. — Нет… — его лицо искажается в гримасе боли, и легавый хватается рукой за лоб. — Нет же… — он точно не верит, что сон был сном, но Кристина — её предвечная испостась — ощущает, как власть Грёзы над этим смертным ослабевает, позволяя ему выскользнуть из толщи тёмных вод. Он просыпается, потревоженный мимолётно брошенным словом, образом, что не укладывался в картину едва обретённого счастья, осколком правды, предательски вонзённым в спину. — Нет… — голос легавого становится хриплым и свистящим, точно он уже готов испустить дух; но затем он поднимает взгляд на Кристину и горько усмехается. — Как я только мог купиться? Ты же всего лишь… — в его взгляде нет и намёка на былую страсть, лишь тень вожделения, но тени пугают, иногда даже тех, кому принадлежат, — всего лишь сраная потаскуха, вешающая лампшу на уши…. — А ты… ты, — он поворачивается к Джону, и тот замечает как пальцы легавого, едва уловимо тянутся к кобуре, закреплённой на кожаном ремне; он здорово пьян, и шатается, с трудом держа равновесие, но рефлексы, рефлексы никогда не подводят. — Знаешь, тебя я действительно видел, — он хрипло смеётся, облизывая пересохшие губы. — Не здесь, нет… — он мотает головой, едва не оступаясь и не падая в лужу, — Тогда бы я запомнил… Где-то ещё… И если ты не скажешь сейчас, — легавый со свистом выхватывает табельный Смит & Вессон и наставляет его на Джона; он бы не успел среагировать, даже заметь движение; слишком быстро, слишком быстро для пьяницы. — Тогда скажешь в участке… я там из тебя всё дерьмо выбью, говноед ты сраный… — цедит он сквозь зубы, но в глазах, в глазах легавого уже застывают слёзы. — Именем закона! — горланит он, не успевает пройти и секунда, и тут же переводит пушку на Кристину, точно боясь, что она огреет его чём-нибудь по башке. — Падай на землю, руки за спину! — капли слюны вылетают у него изо рта, точно у бешеного зверя. — И ты тоже, ублюдок! — вновь, пушка смотрит Джону прямо в лицу, краем глаза он видит, как в ободранном доме на противоположной стороне улицы зажигается тусклый свет; похоже, зеваки уже начали собираться на представление.

Кристина и Джон — О-о-о-о… — протянул легавый, цокая языком, и машинально схватившись за пустой стакан с виски, тут же, судорожно выпустил его из рук, точно это был не стакан, а горячий уголь. — Не хочу звучать, как сварливый отец, — ещё один нервный смешок, призванный скрасить неловкость, ему точно стоило поучиться у Джона уверенности в себе, — но не стоит пускаться в дорожные путешествия в одиночку. Особенно по таким местам, — и легавый снова засмеялся, теперь уже закатив глаза; похоже он ляпнул не подумав, недаром говорят: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. А в присутствии Кристины он впервые за долгие часы сумел хоть немного отвлечься от навязчивых мыслей, медленно, но верно, пожиравших его живьём… — Свалка — это плохое место, — с неожиданной серьёзностью сказал легавый, резко встав со стула, и нахмурив брови. Его слегка покачивало, поэтому он вцепился в край барной стойки, пока не побелели костяшки, — там любит ошиваться всякая шваль, особенно по вечерам. Хорошо, что ты пришла сюда; может это и не случайно, а? — вновь повеселев, он подмигнул Кристине, и, бросив на стойку пару мятых купюр, неожиданно схватил её за предплечье и потащил к выходу; краем глаза, Кристина успела заметить его лицо; в свете жёлто-красных ламп, он выглядел как тот, кто идёт на верную смерть… — Хорошо, потому что я смогу тебя защитить, — легавый схватил серый плащ с вешалки, и накинул его на плечи, всего на мгновение, выпустив руку Кристины из своей. Он коснулся кончиками пальцев кобуры, висевшей на поясе, и его лицо вновь стало серьёзным; слишком серьёзным. Не успела Кристина опомниться, и он вновь схватил её за предплечье; распахнул дверь, и потащил Кристину за собой в дождь… «Кто бы ни ждал нас там — я защищу тебя, а потом… потом мы уедем отсюда… тебе не стоит путешествовать одной…« — это было последнее, что услышал ошалевший Джон, когда двое вышли на улицу. Он машинально вскочил со стула, и бросил на стойку звонкие монеты. Похоже, барменша, глядевшая им вслед, не отрывая взгляда, была удивлена не меньше Джона. Нужно было браться за дело, пока не стало слишком поздно…

Серб и Джейми Поднялся оглушительный грохот, и горы мусора вокруг затряслись, начав падать одна на другую. В воздух поднялась пыль и ещё больший смрад от застарелых машин, того, что не выгребли из них ушлые мусорщики, и наваленной среди них дряни, не имевшей никакого отношения к автомобилям. Серб попытался удержаться на ногах, но поскользнулся на куске мокрой резины, и полетел вслед за легковушкой. Звериный рык вырвался у него из груди; быть может, будь на месте Серба обычный доходяга, он бы так и остался лежать, придавленный автомобильным кузовом, парой шин, и пакетами, от которых несло тухлятиной. Однако, Серб давным-давно перестал быть человеком, слившись воедино с монстром из худших ночных кошмаров. Почувствовав, как спёртый воздух ускользает, обжигая лёгкие, он напряг железобетонные мышцы, и рванул наружу, ревя, точно раненый медведь. Мусор полетел в стороны с оглушительным грохотом и звоном мнущейся стали, а в воздух поднялась пыль как после бури где-нибудь в прериях, скрывая очертания мира вокруг. Когда она улеглась, Серб увидел перед собой пятерых; они не выглядели удивлёнными его появлением, но Серб знал: в глубине души, они как следует пересрались; в конце концов, они были самыми обычными людьми… — @#$ый в рот, какого @$# ты @#$%ь творишь?! — прокричал скороговоркой мужик, стоявший впереди остальных, и тут же залился хриплым смехом заядлого курильщика. «Могильник» был отнюдь не безжизненным, как и любое кладбище, его переполняли жирные опарыши, охочие до свежей плоти. Мужик был одет в толстую кожу и потёртые джинсы, его длинные волосы, мокрые от непрекращающегося ливня, свисали на лицо, точно морская тина. Он был немолод, наверное лет под пятьдесят, но крепок, явно не просиживал свою жопу где-нибудь в офисе. О том же говорил старый Харлей, сверкавший алыми — точно глаза дикого зверя — фарами, на котором он сидел, опёршись ногой, закованной в кованый ботинок, о глинистую землю. — А ну @#$%лся отсюда, торчок сраный, или я тебе глаз на жопу натяну! — он поднял кулак, точно собираясь запустить в Серба камнем, и на покрытом морщинами лице не осталось и следа от улыбки… Зато послышались смешки его спутников; двое из них тоже сидели на мотокциклах, куда больше напоминавших «крысиные байки», собранные из первого попавшегося мусора, и готовые развалиться от одного пинка. Третий, с бритой головой и переломанным носом, смолил сигаретку, прислонившись к мотоциклу, и, почти безразлично, глядя на затянутый тучами небосвод. А последний находился далеко позади и был едва различим за пеленой дождя; он стоял, склонившись над полуразобранным мотоциклом возле гаражей, в которых горел яркий свет… Всё их внимание было обращено к Сербу, а Джейми так остался незамеченным за мусорной кучей, хоть и прекрасно видел происходящее…