Тaб

Все Всего лишь водная гладь — вот истинное лицо Предвечной грёзы, их любимого дома. Она лишь отражает, но не таит в себе ничего подлинного. И отражения могут меняться вслед за мановением руки… Своды их логовищ сотрясаются, их наполняет неведомая сила, которой они сами открыли путь. Она тоже лишь отражение чего-то, пришедшего извне. Но и отражения хватает, чтобы поселить в их сердцах это чувство, с которым сталкивается каждый, кто видел что-то поистине чужеродное. Пол, с грохотом, расходится на части, сквозь него пробиваются массивные корни, выгрызая себе заслуженное место. Стены трещат, сквозь них протискиваются мощные стволы, мешая Тварям сделать и шаг. Потолок начинает зиять, когда его оплетают ветви, мечтающие вырваться наружу, и поглотить всё. Мы — отражение последнего древа, слышит каждый из них шёпот, скрытый в шелесте пожелтевшей листвы. Когда-то их было много, скрежещут голые ветви. Теперь осталось одно. Джейми Сплетения артерий и вен, коридоров и комнат, выстроенных из замшелого камня, что прогрызается сквозь штукатурку, осыпающуюся к ногам, словно желая выстлать ему путь. Он хочет рассечь этот змеиный клубок одним взмахом, что просвистит в оглушительной тишине, открыв ему путь в главный чертог. Там, где таится подарок судьбы, лелеемый им столько лет, подаривший ему прекрасную дочь и долгие годы беззаботного счастья. Там, где прячется его заклятый враг, предавший его в самый ответственный момент, вонзивший в спину тысячу ножей, заставлявший страдать даже от одного созерцания её безобразного лица. Там, где он поставит точку своими руками, где их история подойдёт к концу, и какой бы финал не ждал их двоих, он знает: они не будут жить долго и счастливо. Сплетения судьбоносных нитей, он чувствует, ясно, как никогда, как кто-то дёргает за них, заставляя его плясать под чужую музыку; диссонирующую мелодию сердечного стука, протяжных стонов сладострастия, хлёстких ударов по лицу, хриплых вздохов отчаяния; в конце концов, это и есть сама жизнь. Всю жизнь он плясал до изнеможения, пока ноги не стёрлись в опилки, превратившись в два коротких обрубка, пока тело не онемело, став остовом деревянной куклы, пока разум не начал угасать, сменяясь заученными движениями, составлявшими всё его естество. Возможно, поддаться Твари, выпустить её наружу яростным всполохом, напиться свежей крови, было единственным способом стать по-настоящему свободным, вздохнуть полной грудью, впервые за столько лет, начать учиться жить, капля за каплей. Но он знает, что не обретёт подлинную свободу, пока не обрежет последние нити; они здесь, они близко, осталось совсем чуть-чуть. Так думает он, или она? Та тварь, что крадётся по изуродованным коридорам, пульсирующим, точно трепещущая плоть. Она повторяет каждое его движение. Вторит всем его мыслям. Жаждет всего, чего жаждет он сам. Всё труднее прочертить границы, он больше не может понять, где кончается он и начинается она. Они видят мир с двух разных сторон, старый особняк, ставший домом умалишённых, сливается с его кошмарной тенью, запечатлённой на водной глади Грёзы, что расходится кругами с каждым его шагом. Однако, это лишь начало. Временная мера. Он будет счастлив лишь когда их миры станут единым и неразрывным целым. Он слышит скрип, перестуки каблуков, чью-то тихую песню, и замирает за углом, сжимая в руках бритвенно-острый нож. Откуда он взялся? Он пытается вспомнить, но в ответ голову пронзает боль. Тварь смеётся, она хочет, чтобы это осталось их маленьким секретом. Провалы в памяти, проклятье, последнее, чего он хочет — это сойти с ума. Нет, не последнее, ещё меньше он хочет делать это холодным металлом, блестящим в свете болезненно-жёлтых ламп, вокруг которых роятся мошки. Если и отнимать жизнь — то своими руками, только так можно, своей кожей прочувствовать подлинную власть над чужой судьбой. Он осторожно выглядывает из-за угла, отчего-то не выпуская нож из побелевших пальцев. Видит, как медсестра катит по пыльным коридором старое инвалидное кресло. Себе под нос она напевает старую колыбельную, он слышал её, ещё тогда, в прошлой жизни; быть может даже пел её сам, укачивая маленькую Николь. Она молода, слишком молода, чтобы понимать, во что ввязалась. Возможно, он пощадит её, позволив невинности цвести на развалинах гниющего мира. Возможно, оборвет её жизнь, словно цветок, и заплетёт в её волосах. Теперь, от судьбы не зависит ничего, всё решает он сам. Он не видит фигуры, застывшей в старом кресле, лишь обрывки исхудавшего силуэта касаются его взора. Сердце наполняется гневом, он хочет сорвать все вуали, обнажив подлинную суть вещей; услышать крик медсестры, обагрить эти серые стены яркими красками. Однако, он не позволяет страстям взять над собой верх; замирает, как гранитная статуя; продолжает выжидать, не отрывая от них глаз в которых поселился лихорадочный блеск одержимости. Медсестра разворачивает кресло, чтобы вкатить его в разинутую пасть одиночной камеры, и сердце начинает стучать так громко, что грозит выдать его. Это она, Боже, это она, столько бессонных ночей, столько мук, столько вопросов, оставшихся без ответов. Он ждал так долго ради этого сладостного мига, увидеть её, постаревшую, измученную и худую на этом протёртом кресле. Теперь, теперь остаётся лишь… Восторг сменятся тихим отчаянием, когда он замечает её глаза. Пустые и безжизненные бусинки, глядящие в никуда. В них нет рассудка, в них нет жизни, в них нет ничего, что он мог бы назвать Софией Фортран, своей возлюбленной женой, своим заклятым врагом. Всего лишь пустая оболочка, лишённая всего, что делало её человеком. Всего лишь деревянная кукла, чей хозяин бросил её на обочине мира. Всего лишь пустая шелуха, отчего-то лелеемая добросердечными безумцами. Она скрывается в зеве комнаты, недвижимо глядя в пустоту. Медсестра выходит наружу и скрывается в переплетениях коридоров, притворив за собой дверь, но не заперев её на ключ. Он продолжает таиться в тенях, не зная, что делать дальше. Отчего-то, стыд пронзает его сердце. Столько усилий, столько отчаянных попыток, столько пролитой крови, всё ради… чего? Возможно, ему стоит уйти, судьба и так наказала её сильнее, чем был в силах он. Однако, он понимает, что лишь оттягивает неизбежное. Он не уйдёт пока, не попытается. Иначе, это всё равно, что поднять белый флаг, когда враг уже молит о пощаде, втоптанный в грязь. Он проходит в её покои, бесшумно закрыв дверь за своей спиной. Она недвижимо сидит напротив большого окна; в комнате пусто, лишь кровать, куда её укладывают по ночам. Окно раскрыто настежь, холодный ветер обдувает его лицо, каркает ворон, застывший на безжизненной ветви. Ей должно быть холодно в этом тонком платье, но всем плевать. Он делает осторожный шаг, другой, третий, пока не застывает прямо за её спиной. Она не видит, она не слышит, она не ведает, что творит; никогда не ответит на его вопросы, никогда не взмолится о пощаде, никогда не плюнет ему в лицо. Вообще-то она уже мертва, быть может, он лишь сделает ей одолжение…

Кристина — Сра-а-а-ань, — протянул парень, давясь едким дымом папиросы, вперемешку с хрипловатым смехом, и высоко поднл брови, словно Кристина сморозила такую чушь, что стыдно стало даже ему самому. Снова повисла тишина, которую было трудно не возненавидеть, учитывая, что эта встреча была уже четвёртой. С другой стороны, томящая тишина была хорошей передышкой, и Кристина научилась ценить эти мимолётные мгновения. В конце концов, именно из них состояла жизнь каждого, даже если он верил, что рождён ради великих свершений, и считал себя выше того, чтобы обращать внимание на мелочи повседневной жизни. — Только не говори, что сама в это веришь, — парень пустил кольцо дыма, откинувшись на спинку скрипучего кресла, и глядя в потолок, что терялся среди густой темноты. Он говорил медленно, растягивая каждое слово, точно уже принял на грудь чего покрепче. Однако, весь его тон, от и до, пропитывала эта странная насмешка. Скорее горькая, чем полная слепой гордыни. — Слушай, я ведь понимаю, что это игра, — Кристина поймала его взгляд, но не смогла разглядеть ничего кроме поволоки. Но голос… в нём проскользнуло что-то необычное, Кристина не могла сказать, что именно, но оно до боли напоминало разочарование. — Все мы играем свои роли, я прихожу сюда и плачу деньги, делая вид, что мне всё нравится, что всё взаправду…. — ещё одно кольцо дыма; отчего-то в голове Кристины возник образ морского змея, пожирающего свой собственный хвост. — Ты видишь клиента, которого можно развести, но всё равно играешь сценку… — кольца терялись в дыму благовоний. Зажжённые свечи прогрызали путь сквозь кромешную темноту. Статуэтки старых богов, чьи имена давно позабыты, вглядывались в их лица; казалось, они смеются. — Всё просто, если мы продолжаем играть, значит нас всё устраивает. Но это не так. Мне надоело. Я хочу большего. Но я не верю… — он затянулся папиросой, задержав дым в прокуренных лёгких, пока не начал натужно кашлять; и этот кашель было невозможно отличить от смеха. Снова повисла тишина. Сегодня парень наговорил Кристине за добрые пять сеансов, но дал ли он ответ на главный вопрос? Быть может и так. А быть может он смеялся, или водил её за нос, пытаясь запутать сбивчивыми фразами. Здесь, в священном полумраке, стирались границы между правдой и ложью, и чтобы докопаться до сути вещей, приходилось нырять поистине глубоко… Серб — Слушай, это явно не привычная для тебя работёнка, и если бы всё шло, как надо, я бы никогда не пришёл с таким предложением… — сегодняшним утром Иисус выглядел так, словно его только что сняли с креста. Сербу сразу не понравилось, как он начал разговор о деле; обычно, просьбы, произнесённые извиняющимся тоном, вкупе с подобными заверениями, не кончались ничем хорошим. С другой стороны, разве он сам хотел, чтобы всё шло, как по маслу? Иисус явно собирался сказать что-то ещё, но увидев суровый взгляд Серба лишь молчаливо кивнул. — Ладно. Сразу к делу. Одобряю такой подход. Вчера к нам поступил свеженький заказ от постоянных клиентов. Они хорошо платят, поэтому мы их ценим и не собираемся терять. Однако, они всегда требуют чёткого выполнения условий: никаких опозданий, никаких ошибок, никаких недосдач. После того, как пришили Ленни, их заказы стали доставаться. И было славно, но в этот раз всё получилось слишком резко. Они хотят получить груз сегодня, до вечера. Все парни, которым я обычно поручаю эту работу, заняты другим делом. Оно тоже важное и не терпит отлагательств, поэтому отрывать их — не вариант… — Иисус замолк на пару секунд, чтобы сглотнуть слюну и перевести дыхание. Сербу хватило бы небрежного тычка, чтобы свалить его на землю, прямиком в липкую грязь, настолько слабым и немощным выглядел Иисус сегодня. Похоже, эта работёнка грозила стать для него последней каплей… — В общем, осталась только зелень. Без обид. Остальным я эту работу доверить не могу, они наверняка налажают, но ты… — Иисус криво ухмыльнулся, смерив взглядом Серба, застывшего подобно скале. — Ты наверняка справишься. И я отплачу сполна, поверь мне. — В общем, есть груз… — Иисус отошёл к своему байку; явно не новый и блестящий свежей краской, но всё ещё на ходу. Покопавшись в нём, он вновь повернулся к Сербу, только в этот раз держа в мозолистой руке что-то, плотно обёрнутое бумагой. Он подбросил груз, словно счастливую монетку, и тут же поймал, не позволив свалиться в грязь. — Наши клиенты не забирают груз лично, мы вообще с ними не встречаемся, только босс, и то я до конца не уверен. Вместо этого, мы оставляем груз в схронах. Они все как следует запрятаны, и даже если кто-то со стороны узнает об их местонахождении, то вряд ли решит туда соваться, места не слишком приятные. Ну, а даже если сунется, то скорее всего не в тот схрон, где мы оставили груз на этот раз… — Иисус снова замолк и смачно сплюнул себе под ноги, а затем растёр плевок подошвой тяжёлого ботинка, заляпав его в рыхлой земле, размоченной недавним дождём. — Не буду ходить вокруг да около, — он снова отошёл к мотоциклу и стал копаться в своих пожитках. Послышался шелест бумаги, Иисус повернулся к Сербу с кривой ухмылкой на измученном лице, в руках он сжимал карту пэриша. Она была новее той, что Серб и другие Отродья захватили на заправке, но что интересней: на ней, маркером, было отмечено несколько точек, все в разных краях карты. Иисус кивнул, встретившись с Сербом взглядом, и ткнул пальцем в одну из точек. Она виднелась на самой окраине леса, там где начинались злосчастные болота. — Теперь понимаешь, в чём проблема? — спросил Иисус. Он криво улыбался, но в этой улыбке не было и грамма веселья. — Сраные болота, никто не хочет туда соваться, но наши дражайшие клиенты выбрали именно этот схрон, чёрт его знает, зачем. Там есть старая церковь, её построили ещё до гражданской войны, а теперь она совсем под воду ушла, вот там мы и оставляем груз. Никто в своём уме не решит туда сунуться, если не из-за чёртовых слухов, то хотя бы из-за рейнджеров, если они тебя сцапают — пиши пропало. Ну, никто кроме нас и их, разумеется, — хохотнул он, бросив взгляд на серба. — Но на что только не пойдёшь ради бабок, да? Сложив карту вчетверо, Иисус снова поглядел на Серба. Холодный осенний ветер трепал его ломкие, с проседью волосы. В его выцветших голубых глазах не было ничего кроме смертельной усталости. Он мог бы сойти за грёбаного мученика, но Серб знал, что перед ним стоит прощелыга сгубивший не одну и не две жизни. Быть может, одна из них — его собственная. Джон Офицер Бёрнс ничего не ответил, лишь зыркнул на Джона, точно рядом с ним стоял не коллега, а серийный убийца и педофил, приговорённый к смертной казни без права на обжалование, и тут же ускорил шаг, скрывшись среди длинных, узких, и неуютных коридоров полицейского участка. Само собой, Джон понимал, почему к нему относились именно так, а не иначе: их тесный коллектив представлял собой всю Землю обетованную в миниатюре, и к людям, что приходили в их закрытое сообщество извне, относились соответственно, особенно если эти люди собой что-то представляли: им не доверяли, опасаясь, что те сумеют изменить устоявшийся в обществе порядок вещей, им завидовали, боясь, что люди сумеют занять насиженное место, и, в конце концов, им просто всячески пытались поднасрать, искренне надеясь, что терпение незваных гостей лопнет, и они уйдут восвояси. Жаль, никто из коллег, досаждавших Джону, не понимал, с кем они решили связаться… Всё вокруг пустовало, точно конец света случился взаправду, стерев человечество с лица земли. В какой-то мере, так оно и было, ведь в участок явился сам шериф, заставив ленивых копов поднять задницы с насквозь пропотевших стульев и дотащить их до зала совещаний. Вряд ли кто-то из них был рад такому событию, даже если оно давало повод поотлынивать от повседневной работы на законных основаниях, но положение обязывало. Сам Джон видел шерифа всего однажды; он выходил из кабинета начальника полиции, и был явно чем-то недоволен. Впрочем, коллеги Джона говорили, что он был недоволен всем и всегда, и вообще обладал весьма крутым нравом. В былые годы, говорили они, он не гнушался собственными руками расправляться с преступниками, не тратя времени на сбор доказательств и справедливый суд. Это сходило ему с рук, ведь шериф, с юных лет, был близким другом Майкла Лорена, бессменного мэра Ханаана. Впрочем, в последние годы их отношения охладели, а быть может даже накалились, кто-то слышал, как шериф прилюдно ставил под сомнение непререкаемый авторитет Лорена в весьма грубой форме. Оказавшись на полпути к залу совещаний, Джон уже слышал зычный голос шерифа, хоть и не мог разобрать слов. Он чуть замедлил шаг, а затем и вовсе замер, не зная, стоит ли соваться в зал посреди собрания, особенно зная про суровый нрав шерифа, или лучше отсидеться, не привлекая лишнего внимания. Взгляд Джона, сам собой, стал скользить по ободранным стенам, покрывшимся плесенью во влажных углах, старой мебели, которую никто и не думал менять последние лет сорок, одинокой лампочке, мерцавшей прямо над головой. Зрелище было не из лучших, и Джон явно не хотел застрять тут дольше чем на пару минут. Тяжело вздохнув, и во всех красках представив свою участь, он стал подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж, что грозила обвалиться после каждого шага… Войдя в зал совещаний, Джон пристроился позади коллег, стоявших полукругом, стараясь не привлекать лишнего внимания. Впрочем, его появление явно не осталось незамеченным, коллеги регулярно оборачивались, одаривая его ехидными улыбочками, хмурыми покачиваниями головы и другими проявлениями безмолвной экспрессии. Наконец, он поймал взгляд Алекса Милтона, начальника местной полиции, и тот явно не был доволен. Сам по себе, зал совещаний, выглядел в разы лучше остального участка, похоже, его как следует выдраили аккурат к приходу шерифа. Сам шериф стоял в дальнем конце зала, возле ослепительно-белой доски к которой были пришпилены карта пэриша и две фотографии, и о чём-то оживлённо рассказывал. На одной из фотографий была запечатлена девчонка лет пятнадцати с колючим взглядом и небрежно обрезанными волосами, на второй — измученный и небритый рейнджер. По правую руку от шерифа, скрестив руки на груди, стоял Милтон и периодически кивал в такт словам шерифа. Похоже, Джон пропустил большую часть речи, но всё-таки попытался вникнуть в то, что ему удалось услышать… — Этой осенью, как вам известно, мы усилили меры безопасности в местах, где люди чаще всего пропадали без вести. Эти меры определённо помогли снизить число пропавших, но мы не избавились от них полностью, — шериф молча кивнул на фотографии, закреплённые поверх доски, его бесцветные глаза буравили полицийских, наполняя их сердца неподдельным страхом. — Люси Ламбер пропала третьего сентября, по заверениям школьных друзей, она отправилась в лес сразу после уроков; больше её никто не видел. Кеннетт Бриггс исчез двадцать девятого сентября, он патрулировал территорию леса, когда связь с ним оборвалась; его рацию обнаружили в километре от обозначенного маршрута через два дня, его труп — на третий; — среди полицейских послышался ропот, кто-то из коллег Джона уверял другого, что выпивал с Бриггсом в баре с полгода назад. Но одного взгляда шерифа хватило, чтобы все они замолкли. — Поисковые работы по нахождению Люси Ламбер и предполагаемых убийц Бриггса не принесли успеха, не удалось обнаружить ни тел, ни возможных следов. Схожесть этих дел с описанными ранее позволяет сделать неутешительный вывод: люди продолжают пропадать без вести, и мы до сих пор не знаем, почему. Версия о нападениях диких животных, выдвинутая ранее, — взгляд шерифа упал на кипу бумаг, лежащую перед ним, и скривился, — не выдерживает никакой критики. Ровно как и о сатанинских культах, ни одного доказательства существования которых, так и не было представлено. Поэтому, — шериф поднял взгляд на полицейских, — нам остаётся лишь вновь преступить к активной работе над этим делом. Опрос старых свидетелей, работа в поле и с архивными данными, в ход должно пойти всё. Попытки отмалчиваться в ожидании того, что проблема испарится сама по себе, не оправдались, — он неожиданно взглянул на Алекса Милтона и тот сразу же побледнел. Вновь, послышался ропот: кто-то явно был рад тому, что дело сдвинулось с мёртвой точки, кто-то был свято уверен, что переливание пустого в порожнее не приведёт ни к чему путному, а кто-то просто радовался, что Милтона пропесочили, или называл шерифа старым маразматиком. И похоже он что-то да услышал. — Кто-то уже готов представить свою версию на общий суд? — послышался холодный голос шерифа, а его взгляд устремился на толпу полицейских. Их ропот неожиданно стих. И в зале совещаний повисла гробовая тишина. Джейми Сама реальность трещит по швам, когда Джейми позволяет крохотной частичке своей предвечной мощи просочиться в бренный мир. В этом месте границы бытия особенно тонки. Здесь жизнь и смерть переплетаются на острие ножа, а предсмертные хрипы сливаются с первыми криками новорождённых. Здесь светлейшие умы и безумцы живут под одной крышей, покорно меняясь местам вслед за велениями одних и тех же голосов. Здесь случилось нечто страшное, о чём не помнит никто из живущих, о чём, быть может, забыла даже сама земля, но Грёза помнит, и в её тёмных глубинах всё ещё можно различить отблески тех неприглядных мгновений, окрашенных в ярко-алые тона… Старик, он вряд ли переживёт этот кошмар, с меланхоличной грустью замечает Джейми, видя, как он жмётся в угол, разевая беззубый рот в безмолвном крике. В его глазах, похожих на омут, в котором не осталось и капли здравого рассудка, мелькают отблески кошмаров, которым не в силах заглянуть в лицо даже он сам. В какой-то мере, Джейми делает благое дело, позволяя ему встретить смерть, достойную того, кто до последнего нёс свой дозор. Джейми подхватывает ключи с пояса старика одним мимолётным движением. Тот всё равно ничего не вспомнит, даже если сумеет пережить этот кошмар. Быть может, он даже присоединится к тем, от кого столь рьяно охранял мир все эти годы. Сделав шаг к тяжёлой двери, запертой на замок, Джейми замирает, вслушиваясь в голоса по ту сторону врат. Они стали громче, нет никаких сомнений. Потерявшие рассудок чувствуют, как колеблется Грёза, как рябь, кругами, расходится по воде. Остаётся лишь надеяться, что волнение Грёзы не ощутят их извечные враги. Впрочем, будет ли разница, когда он шагнёт по ту сторону, и встретится с ней лицом к лицу? Будет ли иметь значение хоть что-то? Он не знает. Он не знает, хочет ли знать, но делает шаг, подчиняясь глубинным страстям. Ключ скрежещет в замочной скважине. Дверь скрипит. Тварь ликует. Коридоры расходятся во все стороны, точно сплетения вен и артерий. Он видит белые занавески, колышущиеся на раскрытых окнах. Тяжёлые двери с решётками, сквозь которые виднеются чьи-то синие руки. Обезумевшие глаза, неотрывно следящие за ним. Он слышит шаги медсестёр, эхом, разносящиеся по пустым залам, и скользит мимо них всё дальше и глубже. Он слышит, как стонет ветер, врываясь внутрь и не в силах найти выход обратно. Он знает: она где-то здесь, нужно лишь найти, отыскать её, пока никто не понял, что он незваный гость. Он чувствует, как внутри что-то нарастает. Меняется. Кипит. Только бы успеть…

Кристина Сирены не играли по чужим правилам, это было частью их естества, запечатлённого в смертной плоти. Сирены всегда вели свою игру, даже если казались пешками, что так легко смахнуть с шахматного стола, горделиво объявив шах и мат. Сирены были существами обмана, их песни сводили с ума, вторя обещания, что оборачивались кровью, омывавшей острые скалы. Снова и снова, соблазнительная улыбка становилась хищным оскалом. Вновь и вновь, чужие мечты превращались в морскую пену. Опять и опять, всё во что они верили оказывалось дымом и зеркалами, сокрытыми вуалью лжи. Сирены играли чужими судьбами, словно фигурками, выточенными из слоновой кости, на поле, выкрашенном в чёрное и белое. Со смехом, они ломали чужие жизни, или давали им восстать из праха, но лишь потому что хотели того сами. Они были существами обмана, жестокими и непредсказуемыми; но, в глубине души, сирены верили, что каждый их шаг подчинялся чьей-то необъяснимой воле, что упорядочивала предвечный хаос этого жестокого мира…. Она не была исключением. Каждая улыбка Кристины. Каждое её слово. Каждый её ход. Все они были пронизаны Её волей. В отличие от остального Выводка, Кристину мало волновала повседневная жизнь. С юных лет, она привыкла заботиться о себе сама, и умела жить в самых разнообразных условиях. Своей стихией она считала как роскошные залы дворцов, украшенные жемчужинами и кораллами, так и неприглядные трущобы, гнилые, как и сердца населявших их людей. В конце концов, любое окружение было всего лишь декорацией, театральной ширмой, за которой скрывалось всё, ради чего стоило жить. Секреты, что кто-то не решился бы выдать даже под страхом смерти. Скелеты, которым было тесно в платяных шкафах. Страшные тайны, чьи очертания скрывала вековая пыль. Везде, где были они, Кристина явственно чувствовала присутствие своей дальней родни. Вскоре после прибытия в край, не желавший, хлебом и солью, встречать незваных гостей, их семья разделилась. В отличие от остальных, Кристина не пыталась обжиться. О нет, вместо этого, ведомая внутренним чутьём, она пыталась почувствовать эту землю. Вдохнуть её затхлый воздух, пропахший болотным тленом. Вкусить её горькую воду, что тело отторгало, не желая принять. Ощутить биение её сердца под своими ногами, и разобрать в этом сбивчивом стуке, секреты, что скрывала Земля обетованная от зари времён. Земля не отвечала Кристине; лишь тихо стонала под её мягкой поступью, моля уйти прочь. Земля была тяжело больно, подобно поколениям людей, не желавшим оставить свой родной дом, даже зная, что их ждёт бесславный конец.  Земля умирала, отравленная чьей-то жестокой рукой, или чувствуя, как подходит к концу срок, отпущенный ей кем-то свыше. Всё глубже зарываясь в дебри лесов, Кристина чувствовала, как кто-то наблюдает за ней, не отрывая незримый взор. Воля столь могучая, что могла обратить её в прах, но отчего-то не желавшая встретиться с ней лицом к лицу. Она поняла: он был всегда, прежде первых поселенцев, ступивших на запретную землю. Прежде первых людей. Прежде всего. И он будет, даже когда от Земли обетованной не останется камня на камне. Обходя патрули лесных рейнджеров, что не пускали вглубь незваных гостей, она замечала на их лицах печать отчаяния, которую была не в силах смыть ни радость, ни холодная вода. Они, прикованные долгом к этому лесу, тоже чувствовали его. Он пробирался в их кошмары, пожирая всё светлое, и оставляя после себя лишь зияющую пустоту. Со временем, страх в их сердцах сменяло отчаяние, после него оставалось лишь одно: молчаливое принятие грядущего конца. Ждать оставалось совсем недолго. В конце концов, она дошла до самого края, там, где росла ольха, а вместо вязкой земли, перед ней расступались мутные воды болот. Здесь его присутствие становилась почти осязаемым. Как зудящие укусы мошкары, жужжавшей у самого уха. Как тяжёлый воздух, всё больше круживший голову с каждым вздохом. Как нестерпимое желание уйти прочь, и больше никогда не оглядываться; словно в тот самый день, когда она, без лишних слов, села в машину цвета безлунной ночи. В этот раз всё было иначе. Кристина знала: время ещё не пришло, и если она сделает шаг вперёд, то станет лишь ещё одним безжизненным телом, затянутым на дно. Он позволил ей заглянуть в нутро мира, но не шагнуть в бездну вязких вод. Он, не земля, не Тёмная матерь, не Господь Бог, вот, кто был главным. И он же позволил Кристине уйти, но лишь потому что хотел того сам. В беспамятстве, Кристина вернулась назад, и всё, что отпечаталось в её рассудке — это сюрреалистичный образ старой часовни, наполовину погруженной в вязкую топь. Сняв номер в дешёвом мотеле на краю Ханаана, что снаружи сиял ярким неоном, а внутри насквозь пропах мочой и дешёвым пойлом, Кристина, без чувств, свалилась на пыльную кровать, и провалилась в глубокое забытье. Там, она видела его в первозданном обличье. Там, она слышала его слова, что гремели, подобно яростному грому в сезон дождей. Там, во сне, было что-то безмерно важное, но оно ускользнуло, как только Кристина раскрыла глаза. Вещий сон оставил после себя лишь дурное послевкусие, и меланхоличное нежелание вставать с кровати, даже когда желудок уже начал урчать. Оклемавшись, Кристина пыталась найти других детей Тёмной матери, но её старания были тщетными. Она выяснила, что большинство из них покинуло Землю обетованную ещё несколько лет назад. А те, кто был достаточно безумен, чтобы остаться, либо прятались от чужих глаз, либо отказывались внимать её словам. Вскоре, её карманы начали пустеть, но, ещё с юных лет, Кристина поняла, что вкалывать за гроши — удел тех, кто не способен на большее. Вместо этого, она научилась совмещать свою хитрость, природное очарование и дары Тёмной матери, чтобы зарабатывать без лишних усилий. Она нашла телефон Мадам Бриджит, местной «ясновидящей», на покосившемся фонарном столбе, и предложила ей свою помощь. Та оказалась негритянкой преклонных лет, умевшей пускать пыль в глаза; местные её недолюбливали, но регулярно навещали по самым разным причинам, начиная от участившихся кошмаров, заканчивая пристрастием младшего сына к бутылке. Увидев, на что способна Кристина, Мадам Бриджит с радостью согласилась сделать её своей протеже. В её конторе, стилизованном под вудуистское святилище, было всё, что нужно, чтобы обдирать клиентов как липку, да так, чтобы они уходили довольными, а в следующий раз приводили друзей. Возможно, кому-то из них Кристина даже помогла взаправду, но вопрос морали волновал её в самую последнюю очередь. Те, кто нёс деньги шарлатанам, не заслуживал ничего иного кроме, как с ними расстаться. Большинство клиентов не представляли для Кристины никакого интереса. Кроме тех, кто жаловался на кошмары, которые никак не мог запомнить. Но в них Кристина видела лишь ещё одно подтверждение тому, что в Земле обетованной творилось что-то очень нехорошее. Однако, были и исключения… Он приходил к ней уже не в первый раз. Сидел. Курил. Молчал. Спустя добрый десяток минут смеялся и просил погадать, но отказывался называть имя. Затем задумчиво кивал и протягивал мятую купюру. В первый раз он вызвал у Кристины недоумение. Во второй она поняла, что дым пахнет марихуаной. В третий осознала, что он не был обычным человеком. Нет, не вампиром, не оборотнем, и даже не пробуждённым магом. Простым парнем, которому довелось родиться с паранормальными способностями. Они редко представляли собой что-то хоть сколь-нибудь впечатляющее: это мог быть примитивный пирокинез, возможность считывать поверхностные мысли, или шестое чувство, позволявшее видеть подноготную окружающих его людей. Кристина не знала, чем Тёмная матерь наградила её собеседника, но определённо почувствовала к нему интерес. Интересно, знал ли он, с кем имеет дело? Может именно поэтому он приходил к ней снова и снова и вёл себя так по-дурацки? На безрыбье Земли обетованной, рыбой мог стать даже он… В четвёртый раз он пришёл к Кристине сегодня утром. В её конторе с яркой вывеской, обещавшей общение с духами умерших родственников и чтение будущего по картам Таро, как и в иные дни, царил полумрак, который разгоняли лишь немногочисленные свечи и неоновая вывеска, отчего-то закреплённая на одной из стен. Вкупе с запахом подожжённых благовоний и статуэтками, расставленными тут и там, чьи жутковатые очертания проглядывались сквозь темноту, и далеко не всегда имели отношение к вуду, полумрак мастерски погружал клиентов в мистическое настроение. Скрипнула дверь, на мгновение, пуская внутрь тусклый свет. Её постоянный клиент плюхнулся в мягкое кресло. Стал курить. Молча. Спустя добрый десяток минут, он зевнул, зажав косяк между пальцами. — Погадай мне, родная, — послышался чуть хрипловатый шёпот. Он мастерски избегал её взгляда, с показной ленцой оглядывая мистические декорации. Интересно, так было всегда? Кристина уж было подумала, что больше он не скажет ни слова, но… — В этот раз я хочу что-нибудь особенное. Мне же можно? Как постоянному клиенту, — послышался едва слышный смешок. Парень скользнул взглядом по её лицу, пока не вонзился прямо в очи.  

Серб Срань; оседлая жизнь стала для Серба тем ещё испытанием. С месяц назад он был настоящим воином дороги: колесил по стране, творил всё, что хотел, и редко задумывался о последствиях. В какой-то мере, он повторял судьбу собственного отца, вот только война Серба велась не на полях боя чужой земли. Его война была везде, куда ступала тяжёлая нога Серба. Он был её вестником, он был собственным врагом, он же был триумфатором, обагрённым в крови, чей взор пылал незатихающей яростью. Серб ценил такую жизнь, и скажи кто-нибудь с полгода назад, что он будет прозябать в захолустье, забытом всеми возможными богами, Серб рассмеялся бы, и выбил незадачливому шутнику зубы. Однако, жизнь умела шутить лучше первоклассного комика, и у неё не было зубов. Серб и сам не заметил, как начал привыкать к упадку своего нового дома. Словно кто-то бросил горсть мёртвых семян, и они проросли в каменистой почве его сердца, заставив проникнуться странной привязанностью к мерзости трейлерного парка. Здесь он не был цирковым уродцем, от которого шарахались порядочные граждане, в которого дети тыкали пальцами с неподдельным удивлением, застывшим на глупых лица, а озлобленные мамаши не пытались закрыть им глаза и отвести в сторону. Здесь, в окружении отбросов, выброшенных на обочину цивилизованного общества: наркоманов, лупящих жён и детей в преддверии ломки, проституток, продающих себя с отрочества, воров и убийц, до которых не было дела загребущим рукам закона; здесь он был своим, лишь ещё одной паршивой овцой, неотличимой от остального стада. Серб и не пытался выделиться из этого грязного болота. Время ещё не пришло, а выскочек, что качали права с порога, не любил никто; даже он сам. Первым же делом, он решил выяснить кто есть кто в трейлерном парке. Здесь проще относились к чужакам, чем в остальной Земле обетованной, однако, Сербу, всё равно, пришлось приложить усилия, чтобы разговорить местных отбросов. Вопреки первым подозрениям, банды не держали в страхе весь парк, большинство отбросов были сами по себе, и лишь самые отчаянные сбивались в стаи, которым редко удавалось протянуть хотя бы с пару месяцев: самых зарвавшихся вязали законники, самые отмороженные перегрызали друг другу глотки, благо, причину найти было проще простого. Впрочем, было и исключение: они называли себя «Смеющиеся смерти в лицо», и ли же просто «Насмешники», байкеры, сбившиеся в стаю вокруг закоренелого зэка, приехавшего в Землю обетованную с десяток лет назад. Вся банда делилась на отдельные группки, во главе которой стоял местячковый босс, что отчитывался лишь перед самым главным на общих собраниях, проходивших пару раз в месяц. Само собой, рядовым вход туда был воспрещён, лишь выполняя приказы без лишних вопросов, они могли подняться вверх по кровавой лестнице, встав во главе таких же зелёных шестерок, как и они сами добрые полгода назад. В отличие от опустившихся отбросов, «Насмешники» быстро поняли правила игры, и перестали бушевать без разбору, затаившись, и стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Самые громкие дела доверялись зелёным новичкам, которых было не жалко пустить в расход. Вся же верхушка банды, как ходили слухи, сосредоточилась на подпольной торговле наркотиками, и оружием, что было невозможно купить легально. Вместо того, чтобы бесконечно киснуть в болоте, пытаясь наладить здесь производство, «Насмешники» регулярно ездили за товаром в другие концы штата. Ходили слухи, что банде удалось подмять под себя в конец ослабевшую полицию, и лишь поэтому она была в строю уже столько лет, но верить им или нет, оставалось решать самому Сербу. Само собой, именно членов этой банды кто-то вырезал на старой автомобильной свалке, давно выкупленной их главарём. Если полиция и поверила в то, что они вскрыли глотки друг другу, то сами «Смеющиеся смерти в лицо» — определённо нет. Они затаились, приглядываясь ко всем подозрительным личностям, и лишь умение Серба говорить по делу помогло ему не попасть под горячую руку. Остальные же люди, увидев, что стало с церковью, просто… Обосрались. Само собой, Серб не мог просто сидеть на месте, ожидая, пока с неба посыпется мана небесная, поэтому, он решил взяться за работу. Во всех смыслах этого выражения. Пока на улице светило солнце, он горбатился в мастерской старика Бобо, беззубого маразматика, который, вместо того, чтобы благополучно отдать Богу душу, пытался чинить машины своими трясущимися руками вместе с сыновьями-дегенератами. Сыновьям Серб сразу пришёлся не по душе, и это было взаимно. Однажды, они попытались прижать его за углом бара, когда на улице уже стемнело, но, с полдюжины выбитых зубов помогли решить дело миром. Когда за окном сияла луна, он копал, прикидывая варианты, как можно подобраться к «Насмешникам», не спалившись, и не выдав свою ответственность за дела давно минувших дней. В выходные, он подрабатывал вышибалой в баре «Болотная жижа». Это был не худший способ влиться в ночную жизнь трейлерного парка, да и хозяину этого места, однорукому ветерану Вьетнама, Серб отчего-то приглянулся. Здесь регулярно устраивали бучи, но мало кто решался распускать руки, когда видел один только взгляд Серба. Поэтому, иногда, ему приходилось брать инициативу на себя… Здесь же, в одну безлунную ночь, на него наехало несколько отбросов в кожаных куртках. Серб сразу же узнал их нашивки. Отбросы знали, что Серб в городе недавно, и настойчиво интересовались, не знает ли он о том, что случилось в карьере. Серб ответил им ударами пудовых кулаков; ответ их устроил. Вскоре, к Сербу подошёл ещё один байкер; с соломенными волосами чуть выше плеч, бородкой с проседью, и колючей проволокой, выбитой вокруг шеи; он назвался Иисусом. Байкер извинился перед Сербом, и предложил ему работу, панибратски поведав о том, что для их банды настали трудные времена, и что они все на взводе после недавней бойни. Серб согласился, осознав, что ему выпал шанс. Люди Иисуса пару раз пригоняли Сербу новенькие байки. Он разбирал их без лишних вопросов, и отдавал в виде запчастей и металлолома. Поначалу старик Бобо и сыновья пытались возмущаться, но Серб привёл им пару веских доводов, и они стали держать язык за зубами. Всё шло своим чередом, пока ранним утром пятого октября, Иисус не приехал к нему на работу лично. Серб только пришёл туда, открыл гараж, и стал проверять инструменты, как вдалеке послышался звериный рёв байка. Старик Бобо и его сыновья ещё не успели позавтракать, поэтому он был совсем один. Иисус затормозил возле самого входа, в воздух поднялись клубы пыли; он нервно жевал прихваченную из бара зубочистку, и выглядел так, словно не спал добрую неделю. Смачно сплюнув на землю, он кивнул Сербу, и бросил взгляд на закрытую дверь дома, где жил старик с сыновьями. — Хорошо, что мы одни. — бросил Иисус, нервно играя желваками. — Для тебя есть срочная работёнка…

Джейми Сентябрь пролетел, точно безжизненный лист, сорванный с ветви порывом холодного ветра, и унесённый в неведомые дали. Сентябрь испарился без следа, оставив после себя лишь воспоминания, что можно смаковать, сидя у тёплого очага, или отчаянно пытаться забыть, впиваясь ногтями в подушку мокрую от холодного пота. Сентябрь был обоюдоострым мечом, как и всё в жизни Джейми; он был преисполнен боли, слёз и отвращения, но там же таилось нечто невыносимо прекрасное, что могли разглядеть лишь такие, как он. Те, кто всю жизнь балансировал на тонкой кромке бритвенно-острого лезвие; между слезами скорби и радости, между презрением и восхищением, между любовью, сжимавшей сердце в тисках, и жаждой причинить боль, что не выйдет забыть даже по ту сторону жизни и смерти. Лишь они были в силах понять: мир не разрывался между добром и злом, чёрным и белым, любовью и ненавистью; он был одним большим болотом, полным бурой жижи, в которой смешалось всё, что только мог себе представить человек. Смешно, совсем недавно Джейми раздирал людские тела голыми руками, а теперь латал их, всё с тем же пылом и старанием. С рвением цепного пса, он вонзал скальпель в их окровавленную плоть, борясь за каждую секунду жизни тех, кто никогда не говорил ему «спасибо». Возможно, он лишь направлял свою жажду крови в благое русло; Джейми не раз и не два слышал об этом от доморощенных мозгоправов, что находили скрытые и неприглядные мотивы в каждом людском шаге. Возможно, он искупал грехи, спасая жизнь за каждую оборванную собственными руками. Возможно, он всего лишь делал свою работу, чтобы оставаться на ногах, и понимать, зачем он встаёт с постели каждое утро, и продолжает жить. Само собой, была ещё одна цель, та самая, ради которой Джейми решил остаться здесь. Однако, отчего-то он не спешил бросаться в погоню за ней. Возможно, боялся, что поиски закончатся ничем, и сердце его наполнит щемящая пустота. А быть может, наоборот, страшился найти её, потому что не знал, не знал, что он тогда сотворит… В госпитале святой Элизабет, единственной больнице во всей Земле обетованной, к Джейми отнеслись с недоверием, но приняли без лишних вопросов. Похоже, они никак не могли понять, почему столь умелый хирург решил переехать в их захолустье. Врачи здесь едва сводили концы с концами, рискуя оставить всю округу без медицинской помощи, если бы от них ушёл ещё хоть один медик. Джейми стал для них настоящим подарком, выполняя не только работу хирурга, но и помогая врачам, которым не хватало знаний и опыта в других областях. С этим здесь было туго, многие не могли провести и простейшие операции, а у более высокопоставленных медиков и своих дел было по горло. Впрочем, не даром говорят: не делай добра — не получишь зла. Пусть Джейми и любили те, кому не хватало опыта, он отчётливо чувствовал зависть, исходившую от других коллег, считавших себя единственными звёздами больницы, пока не пришёл он. Однако, работа была не единственным занятием Джейми, в свободное время он занимался тем же, чем и всегда: шёл по следу. Первым делом, он задумался о расширении Логова наиболее интересными мечтами счёл болота, куда было запрещено ходить всем, кроме рейнджеров, патрулировавших лесную территорию, и про которые ходило множество жутковатых слухов, что вполне могли оказаться правдой. А ещё про свою больницу, особенно третий этаж, приспособленный под крыло для умалишённых, из-за отсутствия в пэрише настоящего бедлама; оттуда регулярно доносились душераздирающие крики, а его коллеги любили перешёптываться о происходившей там чертовщине, обходясь, впрочем, без конкретики. Так же, Джейми попытался выйти на младших братьев и сестёр, но быстро столкнулся с неизбежным осознанием того, что их тут не было. Вся благоразумная родня покинула Землю обетованную, когда пошли первые слухи о том, что их сознательно истребляют, прикрываясь убийствами и пропажами. Все те отчаянные, кто решил остаться на насиженном месте, старательно заметали следы, не желая общаться с гостями извне. Всё, что удалось найти Джейми — это смутные слухи о группе осенних подменышей, спрятавшихся от чужих глаз ещё несколько лет назад, и не подававших признаков жизни; и о то ли язычниках, то ли сатанистах, найти которых было ещё труднее из-за повальной охоты на ведьм, охватившей Землю обетованную. О Высшем было известно ещё меньше; его никто не видел в лицо, но довлеющее присутствие чувствовал каждый, и это стало ещё одной причиной, почему большинство братьев и сестёр покинули эту землю. Они не хотели связываться с тем, кто обладал столь огромной мощью, но до сих пор не заявил о своих намерениях. В последние месяцы перед массовым исходом, среди братьев и сестёр прошёл слушок о том, что Высшим был никто иной, как сам Сатана, собиравший свои силы перед грядущим Армагеддоном, и насылавший на людей смутные видения о приближающейся расплате… Всё это Джейме услышал от полубезумного вампира, подхватившего малкавию многие годы назад, и, вероятно лишь поэтому оставшемуся в Земле обетованной. Верить ему или нет, вопрос был риторический. А ещё он пытался найти её, Софию Фортран, свою блудную жену, исчезнувшую без следа. Он чувствовал, что она была близко, и это едва не сводило Джейми с ума, как и ту Тварь, что заменила ему душу. Каждый из них хотел найти её, но по своей причине. Джейми хотел узнать, почему. Тварь же… Всё было тщетно, словно её никогда не и существовало. Джейми был готов впасть в отчаяние, попытаться забыть о ней, начать жизнь с чистого листа. Однако, чутьё не давало ему покоя, лишь причиняя ещё большую боль. И когда он почувствовал, что стоит на краю, судьба, словно в издёвку, подбросила ему обглоданную кость. Смена заканчивалась, Джейми медитативно водил пальцем по списка пациентов, это помогало расслабиться посте тяжелого рабочего дня. Свет был тусклым, и он замер, не сразу поверив своим глазам. Это больше походило на ошибку, обман зрения, но перечитывая строку, снова и снова, он понял, что не ошибся. Имя Софии Фортран числилось среди пациентов его собственной больницы. Она проходила лечение в психиатрическом крыле уже не первый месяц. Он не решился в тот же день проверить, была ли это она. Вернулся в крохотную комнатку, которую, с горем-пополам, снимал на свои пожитки. Никак не мог уснуть, терзаемый дурными мыслями и смутными подозрениями. А когда прозвенел будильник, понял: расплату нельзя откладывать на неопределённый срок. Каблуки туфлей застучали по серому камню больничных ступеней. Когда-то, давным-давно, это место было особняком богатого плантатора, но его семья не сумела пережить поражения старого Юга. Семья выродилась, отгородившись от остального мира, и замкнувшись в себе. Затем, её настигла смерть. Джейми рассеянно кивнул коллегам с вечно уставшими лицами, но пошёл не к ним. Вместо этого, он стал подниматься на третий этаж, и стук каблуков стал эхом разноситься по просторным лестничным пролётам. Старый охранник, кажется, переживший все возможные сроки, ждал его на перепутье. Сквозь плотные двери за которыми простиралось царство умалишённых, доносились чьи-то вопли. Обычно, сюда пускали лишь психиатров, но, вряд ли для него это будет проблемой… — Доктор Мурр… — поприветствовал его старик своим безжизненным и дребезжащим голосом. Его кожа походила на бумагу, столь же бледная, с болезненным желтоватым отливом. И столь же непрочная.

  Невозможно представить монстра, которого не носил бы в себе ни один человек. С. Роберт Каргилл, “Грёзы и тени”. Джон Бумаги, бумаги, бумаги… ещё месяц назад, они были лучшими друзьями Джона. Он выплёскивал на них мысли, навалившиеся на плечи тяжёлым крестом после очередной бессонной ночи, полной крови, криков и слёз. Всего лишь ещё один день из жизни их Выводка. Всего лишь ещё один шаг на пути к ответу на вопрос, которого не знал даже он сам. Ещё месяц назад бумаги были для Джона самыми верными соратниками. Всё, что он считал важным, было выбито чернилами на белоснежной бумаге, шелестевшей на столе, высившимся посреди старого доброго трейлера. Зацепки, слишком сомнительные, чтобы на них обратили внимание кто-то кроме него, фразы свидетелей, слишком мимолётные, чтобы их брал в расчёт кто-то ещё, предположения, граничащие с необоснованными домыслами. Всё оказывалось на бумаге, и лишь когда глаза краснели от усталости и полумрака, а пальцы немели от бесконечного стука по клавишам, Джон чувствовал долгожданное удовлетворение. Всё изменилось, когда он снова стал полицейским. Вряд ли он пошёл на это из большой любви к порядку и правилам, набившим оскомину ещё тогда. Скорее увидел в работе шанс стать своим в столь неприветливом краю. Здесь, к любому чужаку относились с презрением и недоверием. Его пытались скрыть за натянутыми улыбками и заученными фразами, полными показного добродушия, но подлинные чувства, неизменно прорывались сквозь эту хлипкую декорацию. Ещё сложнее было тем, кто читал людей, как книги. Они не могли даже на секунду поверить, что к ним относятся по-человечески. К сожалению или к счастью, Джон был именно таким. Слава, выражавшаяся в неоднократном попадании на первые полосы Луизианских газет, и журналов, а также на экраны местного ТВ — в основном, криминальную хронику — здорово помогла Джона. Вряд ли в полицию взяли бы чужака, не будь он звездной местного масштаба. Однако, даже признав в нём героя телепередач, Джона не приняли с распростёртыми объятиями. Скорее, ему оказали услугу, и ощущение того, что теперь коллеги по работе считают его должником, не покидало Джона до сих пор. Если Джон и собирался щёлкать местные дела как орешки, его быстро настигло разочарование. Все сливки доставались коллегам-старожилам, работавшим здесь не первый десяток лет, либо тем, в чьих жилах текла кровь семьи Лорен — они даже не пытались скрывать родственные связи с местной элитой, щеголяя ими везде, где можно и нельзя. Ему пришлось разбираться с нудной бытовухой, а когда выпала счастливая возможность заняться делом барыг, снабжавших травкой единственную в округк школу, Джон был рад, как никогда. И сумел проявить себя, получив в награду одобрительные кивки коллег во время утреннего кофе, и крохотную прибавку к зарплате. Впрочем, эти достижения меркли по сравнению с другим: Джон получил доступ в архив, где и пропадал в свободные часы, с головой, погружаясь в кипы пыльных бумаг, вразнобой сваленные на стеллажи, чьи полки прогибались под весом документов. Найти что-нибудь по-настоящему интересное было чертовски сложно, а даже если и получалось, в доброй половине случаев, самые вкусные детали были безнадёжно вымараны или засекречены по приказам сверху. Однако, усердию Джону можно было лишь позавидовать, и, в какой-то мере, оно даже было вознаграждено. Он выяснил, что люди пропадают в Земле обетованной не первый год. За последние пять лет без следа исчезло около тридцати человек. Ещё около десятка удалось найти; никто не знал, были ли эти убийства напрямую связаны с пропажами, но, судя по старым пометкам кто-то из полицейских, работавших над этим делом, считал именно так. Эти тела находили в лесу или даже на окраине болот, почти все были обглоданы зверями, но причиной смерти послужили не укусы; по большей части — повреждения колюще-режущими, тупыми и твёрдыми предметами; иногда — огнестрельные ранения. Полиция называла официальной причиной пропаж и смертей нападения диких животных, по всей видимости, боясь излишней паники. Из-за этого людям даже запретили посещать болота, считавшиеся наиболее опасным местом из-за возможности утонуть и скоплений болотного газа, что мог воздействовать на рассудок при длительном пребывании в опасной местности. Само собой, народ не устроила такая версия, многие из них совершенно искренне считали, что за убийствами стоял культ сатанистов, а запретив посещать болота, полиция лишь пыталась скрыть следы их шабашей и кровавых жертвоприношений.   Впрочем, всё могло быть куда прозаичней, «Смеющиеся смерти в лицо», та самая банда, обдолбанные представители которой перебили друг друга на старой автосвалке, продолжала бесчинствовать в Земле обетованной. Её членов регулярно ловили за всевозможные проступки, начиная от торговли героином, заканчивая убийствами — которые, впрочем, редко происходили за пределами трейлерного парка, а поэтому не вызывали закономерного резонанса. Кто-то, совершенно справедливо, отправлялся за решётку. Кто-то больше не упоминался в документации с самого ареста. Ко вторым, как ни прискорбно, относился и предполагаемый лидер банды — Григор Геворгян, сын армянских иммигрантов, неоднократно судимый, и переехавший в Ханаан около десяти лет назад.   Увы, но расследования не были единственной обязанностью Джона. Вместе с полицейским значком, ему досталась и сомнительная честь вести бумажную работу. Она была чудовищным порождением бюрократии и имела мало общего с привычным письмом в своё удовольствие.   И сегодня, придя на работу с утра пораньше, и даже не успев пропустить чашечку кофе, Джон битый час копался в сомнительной документации, заполнял бланки, и сортировал отчёты. В его кабинете, узком, по неведомой причине, пахнущем сырой извёсткой, и освещённом одной лишь настольной лампой — та, что висела под потолком давно перегорела, и непохоже, чтобы кто-то собирался её менять, а солнечный свет., как и в прочие дни, с невообразимым трудом пробивалось сквозь серые тучи —, не было компьютера — по-моему его не было нигде — а поэтому делать всё приходилось вручную.   И когда кисти Джона начали предательски затекать. Пересохшие глаза стали требовать перерыва. А голова была готова взорваться от монотонной, но требовавшей недюжинной внимательности, работы… Со свистом распахнулась дверь, и, даже не переступая порога, в кабинет заглянул офицер Бёрнс. Его гладко выбритое лицо было о-о-очень недовольным. Впрочем, оно было таким с того самого момента, как около месяца назад напарник офицера Бёрнса пропал без следа после полуночной попойки в Богом забытом баре.   — Саммер… — процедил он сквозь зубы, словно Джон не возился с бумагами, а делал что-то крайне неприличное, когда его застали на рабочем месте со спущенными штанами. — К нам приехал шериф, почему ты ещё не в зале для совещаний?!

Все Срань Господня, никто бы не поверил своим глазам, наблюдай он за Хищниками прямо сейчас. Сквозь закоптившиеся окна, сжимая в трясущихся руках одинокую свечу, едва разгонявшую предрассветный мрак. Выглянув из старой машины, ржавой от постоянных дождей и воздуха, которым было трудно дышать, трясущейся, как больной паркинсоном, доживавший свои последние часы, и грозившей развалиться на части после каждого прыжка на ухабах, устилавших выщербленный асфальт. Замерев неумолимой тенью среди скрученных безжизненных ветвей, сплетавшихся в причудливые узоры, сухой травы, колыхавшейся вслед за порывами ветра, и мёртвых кустов, ранивших нежную кожу острыми шипами. Срань Господня, все они, с самого рождения, жили на земле, где явь и грёзы сплетались воедино, так, что одно уже нельзя было отличить от другого, как и понять, где заканчивалась правда и начиналась наглая ложь. Старые сказки, что слепая беззубая бабка рассказывала при свете керосиновой лампы, что не могла побороть страх, затаившийся в детском сердце. Странные сны, снова и снова терзавшие измученный рассудок, и не исчезавшие даже с первыми петухами, оседая в душе горечью тревоги. Воспоминания, похожие на выдумку, из времён, поросших быльём, снова и снова разгоравшиеся в глубинах сознания, точно тлеющий уголь. Срань Господня, они давно привыкли ко всему, даже к тем вещам, о которых не говорят вслух и при дневном свете, оставляя им место пугливых перешёптываний под ликом луны. И всё же, никто бы не поверил своим глазам, наблюдай он за Хищниками прямо сейчас. Серб давно перестал быть человеком, и лишь поэтому был способен на столь невероятные свершения, неподвластные никому из рода людского. Слабым и тщедушным людям уготована роль овец, чью тёплую и липкую кровь будет жадно впитывать сырая земля, пока существуют такие, как он. Все они верили в своё превосходство, но безнадёжно падали лицом в липкую грязь, как только сходили с протоптанных троп, освещённых безжизненным электрическим светом. Там их подстерегали истинные хозяева этой земли. Там их кровь становилась чернилами, а плоть — пергаментом, на котором острые когти хозяев земли выводили позабытые истины. Там они принимали свою подлинную роль, либо умирали, становясь вечным напоминанием остальным. Сегодня Серб преподал урок, который эта земля не забудет никогда. Его не удастся выбить из людских голов ни правильно подобранными словами ни раскалёнными пулями. Его не смоют проливные дожди и не вылечит время. Этот урок, словно калёное железо, с шипением и болью, оставит свою метку в Предвечной грёзе. Впрочем, это было только начало, его первый шаг на пути к подлинному превосходству над Землей обетованной. Серб мрачно ухмыльнулся, со скрипом сдвигая десятитонный трейлер с проторенной дороги, в сторону вытоптанный тропы, едва уловимой в предрассветной темноте. Его мускулы горели, напрягаясь до предела, но он продолжал толкать тяжёлую машину навстречу их сегодняшней стоянке. Вдалеке, среди тумана и скрюченных деревьев, показались первые очертания других трейлеров, вросших в сырую землю, покрытую сорной травой, и давным-давно не сдвигавшихся с места… Сегодня Джон оступился; и пытаясь заглушить боль, зияющую дырой где-то в груди, топил её на дне стеклянной бутылки. Столько лет он верил в собственную благоразумие, и не позволял сбить себя с пути, куда вёл его моральный компас. Столько месяцев, он чувствовал себя последним членом семьи, продолжавшим цепляться за то во что верил, ещё будучи человеком. Сколько времени он оставался по ту сторону преграды, что отделяла человека от зверя. И сегодня всё пошло прахом. Возможно, это грех, что он будет пытаться искупить до конца своих дней. Быть может, это всего лишь первый шаг навстречу непроглядной темноте, где таилось понимание его истинной природы. Сегодня Джон не знал, и не хотел знать. Сейчас он хотел забыться, заснуть крепким сном, где стихают тревоги и боль. И всё же что-то не давало Джону с головой провалиться в забытье. Взгляд красных от бессонной ночи глаз упал на бумажки, найденные в вонючем гараже. На инструменты. Печатную машинку. Возможно, когда-нибудь загадки заставят его лишиться всего, но сегодня они дарили смысл его жизни. Воспоминания промелькнули в голове Джона, когда за окном показались очертания трейлерного парка: мёртвый коп, забивший проститутку насмерть, байкеры, торговавшие оружием и наркотиками, все ниточки вели к этому гниющему заживо месту; оставалось лишь за них потянуть… Соль, пропитавшая прохладный морской бриз, бьющий в лицо, далёкая песнь сирены и волны, окрашенные в кроваво-красный; Кристина оставалась неизменной. Сегодня она явила миру обе своих ипостаси, что сливались воедино, становясь чем-то большим, чем прочие дети Тёмной матери. С юных лет она привыкла жить в гармонии со своей природой, и всё чаще принимала её мысли, желания и страсти за свои. Быть может, именно поэтому она забрала жизнь легавого, что упал ей в ноги, обливаясь слезами. Возможно, того жаждала её другая ипостась, не заботясь о бренном. Быть может, того возжелала сама Кристина, и причины поступка не крылись в её предвечной природе. Сейчас, это не имело значения. Сделанное было сделано, его не воротишь. И Кристина об этом не жалела. С другой стороны был сон, воспоминание, пробудившееся посреди забытья по неведомой причине, и полное символов, отголоски которых Кристина видела даже сейчас. В совпадения верили только глупцы, такие, как она знали: весь мир был соткан из закономерностей, увидеть которые могли немногие. Лишь те, кто умел зреть в корень, постигая глубинную суть вещей. Сейчас, приближаясь к тёмному лесу, на окраине которого стоял трейлерный парк, Кристина явственно ощущала, как незримая длань судьбы расставляет новые фигуры на шахматном доске. И быть может, в этой партии ей уготована роль самой королевы. Сон не приносил Джейми облегчения, лишь затягивал в бушующий водоворот грёз, где отблески подлинных воспоминания сливались с тревожными фантазиями, рождёнными из глубинных страстей. Сегодня, перед тем, как провалиться в бездонную яму забытья, он позволил себе содрать лживую маску цивилизованного человека, обнажив неприглядное, но истинное нутро. Это было нутро дикого хищника, шедшего по следу жертвы, выжидая удачный миг, чтобы разорвать её в клочья. Он чувствовал запах страха, что витал в воздухе, словно аромат озона в дождливую пору. Он слышал вопли, полные слепого отчаяния и безнадёги. Он ощущал, как тёплая кровь, фонтаном, обдаёт его небритое лицо, лишь распаляя пыл. Но власть хищника не было всеобъемлющей, и он отступил, когда стрела жалости пронзила сердце Джейми. Нет, это было не презрение и не осознание тщетности пролитой крови — именно жалость, это паскудное чувство, что коварно взяло над ним верх, Словно напоминание о том, что он был человеком слишком долго. И успел спасти слишком много жизней, чтобы обрывать их с лёгкостью дикого зверя. Теперь, пребывая в беспокойном сне, Джейми не находил себе места; он боялся, что найдя её, не сможет исполнить данное себе обещание; не сумеет её сожрать… Серб остановил трейлер Хищиников на самом краю парка, там, где только начинали стоять многочисленные ржавые куски железа, многие из которых уже давно лишились колёс, превратившись в уродливые подобия домиков для нищих. Силы были на исходе, и вытерев пот, заливавший глаза, он, со свистом, распахнул дверь, и свалился на водительское кресло. Сраные трущобы, подумал он, глядя на трейлерный парк сквозь полузакрытые глаза, кругом была грязь, гниль и упадок, настоящее болото, где подобия людей, потерявшие людской облик, влачили жалкое существование, пока трясина медленно, но верно затягивала их на самое дно. Серб ухмыльнулся, приметив окровавленные шприцы, валявшиеся возле ржавых качелей, что раскачивались на ветру в паре метров отсюда. Им здесь самое место, это точно. Отчего-то, в голове Серба, сама собой, возникла картина, как трясина затягивает на дно их самих; как они с головой погружаются в мутную жижу, сами не замечают, как жижа заполняет рот, лёгкие... А где-то там, на горизонте, что терялся среди тумана и крючковатых ветвей, раскалённый шар солнца готовился к триумфальному восхождению на серый небосвод. *** Люди боятся тьмы. Когда ночь опускает свою завесу, разделяя их смертные тела толщей непроглядного мрака, их души трепещут и ноют, будто оставшийся без глаз загнанный скот. Вдыхая сырую прохладу сумрачной пелены и в ужасе отплевываясь от нее горстями меркнущего света, что им удается обнаружить, они рвутся в свои убежища в надежде убежать от хрипящих кошмаров, скрытых в вязкой трясине теней под неразличимыми дымчатыми контурами. Тьма поглощает всякого, кто недостаточно силен, чтобы огрызаться в ответ, наполняясь воплями страха и ужасом гробовой тишины, опасными в равной, смертоносной мере: не глядя в сдавившую их стеклянные окна толщу бездны, жители крестятся и опускают шторы, возложив одну ладонь на библию, а вторую – на рукоять охотничьего ружья. Люди Юга не питают иллюзий о ночном волшебстве, воспетых в романтических романах писателями-недомерками, что заманивают очарованных читателей на асфальт сырых улиц, прямо на стол к кормящимся там тварям: может, они не знают о кошмарах снаружи, но нутром своим они чувствуют кривые пальцы чудовищ, нависшие над каждой обреченной душой. Лежа в постели, южане держат у изголовья нож, чтобы мрази, выдавшие свое присутствие в их обители скрипом прогнивших половиц или дребезжащим, нечеловеческим дыханием, не оставили их совершенно беззащитными перед воплотившимися проклятиями: в уродливых лицах потомков конфедератов, что выросли среди болот и гнили, отражена не тяжесть их жалкой жизни – в них застыли кривые ухмылки ночных кошмаров, воскресающих всякий раз с заходом кипящего солнца. Люди боятся тьмы, и это известно всякому отродью, кормящемуся их страхами. Ночь крадет людей и пожирает их, пряча трупы в тенях и подвалах, укрываясь от гнева пробудившихся с первыми лучами – как человек боится захода солнца, так отродья боятся его восхода. Посеянное они пожинают ночью, чтобы их самих не пожали днём – так заведено у кошмаров, обитающих во мраке. Они были крысами, и Серб презирал это. Баалор презирал. Ослепленный гигант гулко смеялся над людьми и с отвращением плевался в чудовищ, что прячут свои деяния от скота, боясь быть раздавленными их копытами. Если скот в загоне не чувствует тяжелую плеть хозяина и норовит затоптать его, то плеть нужно заменить на зубья окровавленной бензопилы, вырезав всякого, кто будет смотреть на истинного владыку загона без страха. Здешний скот отбился от рук, будто отродья ночи здесь одряхлели для охоты на людей или смешались с ними, когда овечья шкура вдруг въелась и выгрызла волчью. Они забыли о панике и ужасе, забыли о тех, кто бродит во мраке, посчитали себя хозяевами этих угодий. Отвыкшие от пожинающей их тьмы, они сами стали порождать насилие, будто схватили за вожжи мчащихся лошадей. И теперь, с восходом солнца, когда они вновь проснутся, чувствуя себя колесницегонителями, Баалор отсечет им руки клинком леденящего страха. Разгоняя тьму, светило взойдет над горизонтом, раскрывая то, что было совершено ночью для всеобщего обозрения и демонстрируя картину, сплетенную из кровавых красок и выпущенных кишок на белом холсте стен заброшенной церкви. Именно там, над распятой, вспоротой тушей умершего в агонии байкера, чьи ладони будут прибиты прутьями арматуры, а голова будет обмотана ржавой колючей проволокой на манер тернового венца, они узрят выведенную кровью надпись, оскверняющую эту обитель божью. И прочитают они лишь одно слово, оставленное им посланием, предостережением и приговором: «Грядет». И обосрутся.

Поздравляю, Сэцуна! Желаю тебе всегда оставаться столь же женственной, чтобы этот год переполняла искренность, а близкие люди были с тобой откровенны и вы ничего друг от друга не скрывали!  

ФРПГ — это больше не модно.

Мммм, а разве корректно называть мангой комикс, написанный не японцем и за пределами Японии?

Все Старый трейлер стоял там, посреди хмурой Луизианской ночи, выкрашенной их руками в багровые тона. На безжизненной земле, где ничего не росло, и всё лишь медленно умирало, оставляя после себя разруху и упадок. Среди лысых и изломанных деревьев с крючковатыми ветвями, лишившимися последней листвы, что уже гнила у самых корней, и корой, ободранной и сожранной голодными насекомыми. Возле дороги, полной рытвин, заполненных мутной водой, что обрывалась, где-то там, вдали, превращаясь в грязное месиво, отрезавшее их от пути назад. Близко к полуразрушенному дому с ввалившейся крышей, бурыми от грязи стенами, и зиявшему распахнутой дверью, что приглашала незваных гостей шагнуть в кромешную темноту. Под хмурым небом, затянутым тяжелыми тучами, сквозь которые не пробивался ни свет бледной луны, ни в одночасье погасших звёзд. Старый трейлер, грозивший заглохнуть, перевернуться или завязнуть в мягкой и влажной луизианской почве, что давным-давно заменил им уютный дом с постриженным газоном, тёплую квартиру со всеми удобствами, или комнату в придорожном мотеле; он всё ещё стоял там, дожидаясь нерадивых детей Тёмной Матери. И он их дождался. Это была их первая охота на земле, что ломала чужаков, не оставляя им шанса на спасение. Земле, где царили древние и жестокие законы, не записанные в книгах, и не передававшиеся из уст в уста, но знакомые каждому, кто родился здесь и прожил всю свою жизнь; возможно, они впитывались с молоком матери, передавались с кровными узами, или просто витали в тяжёлом воздухе, пропахшем сухими травами. Земле полной тайн, скрытых в непроглядной темноте, куда не желал ступать ни один из тех, кто знал цену горю, но освещённой загадочным блеском болотных огней, что манил тех, кто избрал предвечную тьму своим домом. Земле, бросившей им вызов, как и каждому, чьи кости устилали её вместе с осенними листьями, вызов, что был принят без тени сомнений, а затем стал их первой победой, омытой в своей и чужой крови. Земле, что было суждено стать их домом, и которой они дали это понять... Они возвращались, тропой, что прошли единицы,  уставшие, раненые и измученные, но безмерно гордые собой. Они вышли на охоту, без предупреждения и высокопарных слов, а затем вернулись с добычей, что сопротивлялась до последнего вздоха, и оттого стала ещё вкуснее. Они отвоевали своё право быть здесь и сейчас, но зная, что эта битва были лишь первой из многих, уже готовились к грядущим. Они ошибались, оступались и ломали кости, понимая, что ошибки ещё аукнутся им в грядущие дни, но были готовы ответить за каждую из них. Они взглянули в лицо бездне, что пожирала каждого, кто осмеливался задержаться в этом диком и необузданном месте, и сумели выдержать её суровый взгляд... Ведь это было частью их природы, а любой, кто отрицал её лишь бежал от собственной тени. Они были детьми Тёмной матери, чудовищами из древних времён, ступавшими по нынешней земле. Они были Отродьями, вечными пастырями рода людского, напоминавшими ему об уроках, что не стоит забывать никому. Они были Хищниками, обречёнными погибать, но неизменно остававшимися в живых, созданными приносить боль, но обращавшими её во благо, разрывавшимися между двумя ипостасями, и лишь так обретавшими своё подлинное предназначение. Сегодня Хищники возвращались домой в последний раз. Зализывать раны, гордиться свершениями, сокрушаться об ошибках. Завтра их домом станет эта земля, ещё чужая, но уже вынужденная их признать. А пока, пока что они вернулись в старый трейлер, видя, как небо над головой начинало светлеть, предвосхищая пока ещё далёкий рассвет...

Кристина, два года назад Лимузин, окрашенный в тона безлунной ночи, отбывает, оставив Кристину Фальтз без ответа и якоря, что был в силах сохранить нетронутой её память об этой встрече. Лишь шум ревущего мотора продолжает звенеть у неё в ушах, но и он исчезает, оставляя после себя звуки привычной суеты Vieux Carré, не стихающей ни днём ни ночью. Следы на асфальте сохранятся гораздо дольше, но и они сотрутся без следа, оставив её наедине с этими странными воспоминаниями. Они будут блекнуть и выцветать, точно старые семейные фотографии, повешенные на стену. Терять очертания и детали, погружаясь с бездонные глубины памяти, где стройные факты сменяют нечаянные фантазии. Однажды, она усомнится в их правдивости, приняв за странные сны. Когда-нибудь, она станет жертвой собственного урока, но рядом не будет никого, кто сможет разъяснить его смысл. Всё это будет потом, сейчас есть лишь неизменный Vieux Carré, и Кристина Фальтз, что осталась наедине с печалью, медленно гложущей её изнутри. Vieux Carré остался всё тем же, он блестит, он поёт, он манит её присоединиться к этому вечному празднику жизни, что продолжится даже когда потухнут последние огни угасающего мира. Яркая сторона судьбоносной монеты, подброшенной в небосвод, сердце лучшего города на Земле, ошеломляющее олицетворение всего, ради чего стоит жить. Почему же она держится в стороне от его огней? Почему не чувствует праздника в своей душе? Почему не слышит его отчаянный зов? Печаль коснулась её сердца, и Кристина Фальтз не могла смотреть на мир, как делала это ещё час назад. Яркие краски были не в силах прорваться сквозь пелену скорби, и тонули в ней, превращаясь в надоедливые отблески, сбивавшие с толку. Вечная музыка обратилась в сводящий с ума шум, от которого хотелось скрыться в тёмной и одинокой глуши. Люди, для которых каждый день был праздником, стали траурной процессией по той, кто погибла ещё пятнадцать лет назад. Всё вокруг казалось Кристине Фальтз одной большой насмешкой. Пусть она и знала, что печаль уйдёт, и когда-нибудь вновь наступят светлые деньки, сейчас для неё существовал лишь один краткий миг, наполненный осознанием роковой неизбежности. Пусть она верила в лучшее, но чувствовала, что смерть избрала ей своей вестницей, и всё, что оставалось Кристине Фальтз — объявить её приговор. Пусть, она хотела бы повернуть время вспять, и исправить всё, что только могла, в глубине души она понимала: ничего в этом мире не происходило без Её воли, они могли лишь принять её и исполниь. Впереди показалась деревянная дверь джаз-клуба «Black Bricks», пахнущая свежим лаком. Она была чуть приоткрыта, и изнутри вырывался приглушённый свет и дым сигарет, теряясь среди жаркого и влажного воздуха Французского квартала. Ещё была музыка, старый-добрый джаз, что навевал меланхоличную тоску по давно ушедшим временам. «Black Bricks» остался неизменным с их последней встрече, но сама Кристина Фальтз успела стать другой. Она не знала, было ли это порывом чувств, нахлынувшим в одночасье, словно волна, и что отступит столь же быстро. Или чем-то столь фундаментальным, как взросление. Она не знала, но определённо чувствовала себя не такой, как в роковую полночь того же дня. Замерев возле самого входа, Кристина Фальтз глубоко вздохнула, пытаясь утихомирить мысли, роившиеся у неё в голове, и подобрать правильные слова, если Кэтрин Макбрайд всё ещё будет ждать её там. А затем… Она проснулась.  

Кристина, два года назад Странности в восприятии старика, загадочный парламент, силуэт желтоглазой птицы, повисший на покосившемся столбе и непроницаемые очки, скрывавшие его взор. Все кусочки мозаики начали складываться воедино, неожиданно для самой Кристины Фальтз. Старик восседал перед ней, всё со столь же неизменной улыбкой и гробовым молчанием, повисшем в лимузине, погруженном в полумрак. Возможно, он обдумывал её слова. Возможно он выжидал. Возможно было всё, но это не имело значения. Кристина Фальтз оцепенела; она пыталась казаться всё столь же беззаботной, но уже не могла; наверняка, он заметил ошеломительное озарение, промелькнувшее у неё в глазах. В конце концов, перед ней сидел вовсе не вампир, на троне из чёрной кожи, на шахматной доске, восседал… Стригои, она слышала, как сородичи Кэтрин произносят это слово с богобоязненным страхом, боязливо озираясь по сторонам, точно не желая привлечь злой рок. Слово, чей истинный смысл потерялся в бездонном омуте веков, но в нынешние ночи означавший лишь одно — беду, что обрушивалась на головы вампиров, стирая их с лица Земли. Беду, принимавшую обличье сов, сотканных из предвечной тьмы, чьи глаза сияли, предвещая скорую смерть. Смерть — вот был их приговор, вынесенный каждому, кто вкусил проклятой крови, сделав последний вздох. Cтарые легенды, что рассказывали в кромешной темноте лишь тем, кто умел слушать, Кристине удалось услышать их обрывки. О том, что стригои научили первых созданий ночи быть теми, кто они есть. Волками среди овец, не ведающими жалости к роду людскому. О том, что стригои были отвергнуты теми, кто до последнего цеплялся за ускользающую человечность. И милость обернулась гневом, длиною в тысячи лет. О том, что вечное напоминание о былом союзе не оставляло детей ночи и по сей день. Они называл его Зверем, жестоким и безжалостным голосом, что подталкивает каждого к единственно верному пути. Однако, от легенд было мало проку, сейчас Кристину куда больше волновали отголоски услышанной правды. Они говорили, что стригои вселялись в тела сородичей Кэтрин, занимая их место в ночном сообществе. Они говорили о том, что главной их целью всегда было уничтожение вампиров, начиная от отдельных сородичей, заканчивая целыми кланами, как было в дни господства Рима. Они говорили о том, что стригои редко работали сообща, но иногда, раз в сотни лет, они могли объединиться ради особой цели, всегда принося вслед за собой страшные беды. Такое объединение оккультисты называли парламентом сов.. — Мисс Кэтрин Макбрайд знает, — неожиданно заговорил старик, сложив пожелтевшие пальцы домиком. — Возможно не всё, но многое. О том, кому принадлежит это тело, о том, что мы собираемся стереть этот домен с лица Земли. Она умная девочка, мне это нравится, поэтому я и захотел дать ей возможность. Впрочем, теперь это не имеет значения. Она обречена, и встретит окончательную смерть раньше, чем поделится своим знанием с кем-то, кто мог бы нам помешать. Видаль и его приспешники, они бы поверили ей, но никогда не поверят тебе. В конце концов, они догадываются, с кем ты водишься, и никогда не прислушаются к язычнику. — он вновь замолчал, мёртвая тишина повисла в салоне лимузина, над которым властвовал полумрак, делая его до боли похожим на склеп, а затем… Лимузин неожиданно остановился. Плавно, и с мягким шипением открылась дверь, и Кристина увидела свет джаз-клуба «Black Bricks», что бил в лицо на расстоянии меньше чем в половину квартала. — Мне было приятно с тобой познакомиться, — голос старика скрипел, но, как и прежде, в нём не было и тени подлинных чувств. — Если нам больше нечего обсудить… — он не закончил, лишь плавно указал ладонью в сторону открывшейся двери. — Можешь передать мисс Кэтрин Макбрайд мой приветствие. Или подарить ей сладкую ложь. Когда исход предрешён, всякий выбор теряет значение.

Кристина, два года назад Время тянулось до неприличия долго, а старик всё молчал, превратившись в недвижимый труп, застывший на кожаном кресле. Возможно, Кристина Фальтз потеряла для него всякий интерес, превратившись в мелкую букашку, ползавшую у ног существа неведомой силы. Возможно, он не видел смысла разбрасываться пустыми словами, зная, что спустя минуты её сотрут с лица землю с той же лёгкостью, с которой смахивают фигуры с шахматного стола. Возможно он просто думал, и страшно представить, что за мысли могли занимать голову столь древнего создания. Лимузин продолжал петлять по улицам, и если у него и был маршрут, для Кристины он оставался столь же неочевидным, как и то, зачем старик затеял всё это представление. Всё узнанное ей было трудно назвать иначе, слишком много броских деталей, привлекавших лишнее внимание и грозивших раскрыть коварные планы. Если бы Кристина планировала что-то поистине грандиозное, она бы никогда не стала делать это так. С другой стороны, она была не в силах представить, что творилось в голове у старика, и не знала, хочет ли представлять. Столько прожитых лет, столько силы, власти, и необратимых изменений, вызванных мощью проклятья. Быть может он просто… развлекался? Словно старый зверь, отпускавший добычу, чтобы дать ей ощутить надежду, а затем разбить её вдребезги одним коварным прыжком. Однако, это всегда говорит о безмерной уверенности в собственных силах. Старик не казался ей глупцом, скорее наоборот, мог ли он быть столь уверен, планируя перевернуть ночное сообщество вверх дном? Возможно, но лишь в одном случае: он был не один, далеко не один; возможно лишь пешкой на чужом шахматном столе… — Мисс Кэтрин Макбрайд всегда отличалась завидным любопытством, — раздался голос старика, словно кто-то включил старую грампластинку, заставив Кристину вздрогнуть от неожиданности. — И она узнала о наших планах, полагаю, сама не ожидая, что так выйдет. Разумеется, парламент это выяснил. Он же вынес ей смертный приговор. Это можно назвать своеобразной наградой за любопытство, честь стать первой из множества. Однако, по неведомой мне причине, мисс Кэтрин Макбрайд никому не сообщила об узнанном: ни Князю, ни его политическим оппонентам, ни своим контактам. Это не отменяло решения парламента, но я позволил себе небольшую вольность в ответ на столь неожиданное решение с её стороны. — Кристине показалось, что восковая улыбка, застывшая на гладком лице старика, стала шире, но было ли это правдой, сказать она не могла. — Всё остальное ты знаешь: пешки, короли и ходы. Вечная история, меняются лишь действующие лица, но никак не глубинная суть. В каком-то смысле, эти бессмертные символы будут преследовать каждого из нас до конца его дней… — старик ненадолго замолк, словно и правда о чём-то задумался, а затем, всё столь же неожиданно продолжил: — Все эти «запутанные игры», как ты выразилась, не ради мисс Кэтрин Макбрайд. Всего лишь часть большого плана, что я использовал для собственных нужд, не во вред главной цели, разумеется. Полагаю, ты уже поняла, о чём я. Быть может, ты и не умеешь играть в шахматы, но ты отнюдь не глупа, хоть и любишь примерять эту маску. Спросишь, почему я до сих пор с тобой говорю, вместо того, чтобы выбросить на обочину, или оборвать твою жизнь? — теперь он и правда улыбнулся шире прежнего, не было никаких сомнений. — Тебе всё равно никто не поверит. В словах старого вампира было второе дно, Кристина Фальтз отчётливо чувствовала тот самый зуд, который испытывал каждый, пытаясь вспомнить неизменно ускользавшую мысль. Иногда, это были до боли сладкие сны, исчезавшие, как только открывались глаза. Иногда, чьё-то имя, адрес, или название песня. Иногда же — нечто куда более важное.