Кафкa

@SnowK, несколько вопросов. 1. Арендная плата съела весь запас золота, вырученного за продажу железного хлама, или что-то осталось? 2. Мы сможем выполнить все три квеста, если разделим отряд на две части для завершения первых двоих, я верно поняла, или чем-то в любом случае придётся пожертвовать?

Трущобы Надо от него избавиться. Спалить бы его, да вони будет много. Мысли есть? Я как-то не привык трупы прятать.   — Да я тоже в этом не мастак, — честно признался ремесленник, — здесь напротив стоит богадельня, вроде, и там куча всякоразного люда обретается. Я бы предложил отнести его туда, одеялком укрыть, будто во сне умер, да вот, боюсь, быстро просекут, что смерть не самая естественная. Люди, может, и бедные, да не тупые, — тело местами сморщилось, вены вскрыты, так что подозрения при первичном осмотре возникали мгновенно, — там дальше, если пройти по переулку, можно найти яму, куда сваливают всякий хлам. Судя по запаху, она совсем недалеко, — поморщился Майер, — скорее всего, помойка достаточно глубокая, и копаться в ней никто не станет. Можно туда отнести, — предложил он. 

На Светова, конечно.

Трущобы Этот день – день, когда страница оказалась перевёрнута, и старая история скромно подвинулась в сторонку, уступив место новой. Ни одной строчки не было написано. Как необработанный кусок древесины, пока ещё лишь приготовленный для процесса, в котором рождается шедевр искусства, она лежала перед Майером, готовая наполниться событиями, и чувствами, и ошибками, и горем, и счастьем – но ошибками и горем его собственными, не навязанными извне, по вине постороннего вмешательства. Май почувствовал, как всё медленно меняется. Тьма уходила прочь, тени прошлого рассеивались, уступая своё насиженное место ослепительным лучам света, рождённого новым миром. Миром незнакомым, таким миром, где нет места зависимости и ночным путешествиям в тенёта чужих судеб. И даже грязный доходный дом не казался более таким мрачным. Двойственность эмоций ушла, сменившись благословенной определённостью. Как если бы хромой внезапно заскакал в экстатическом танце, а несчастный слепец стал видеть, как эльфийская лучница. Здесь, в этой юдоли нищеты и горестей земных, произошло невероятное. Не столь важно, какой ценой. Впрочем, Майер обязательно почтит память этого человека. Своими поступками. И достойными делами. — Не знаю, что сказать, — поднявшись, пробормотал мечник, покосился на труп, потом, отчего-то, на собственные руки, и с глубокой благодарностью взглянул на Анри, — спасибо. Я, походу, твой должник на всю жизнь. Если что надо сделать, говори. Сделаю, — пообещал он тоном, не оставлявшим сомнений в серьёзности намерений. Когда Майер лежал на дощатом полу, необратимо изменяясь под влиянием магической мощи Анри и жизненной силы их жертвенного агнца, перед его глазами, сладкой и таинственной тенью, предстало лицо сестры. Улыбка её была печальной и ободряющей, в глазах сквозило сочувствие, и ни грамма, ни капельки разочарования. Анна вела отнюдь не святой образ жизни, она не являлась непогрешимым идеалом, не являлся таковым и Майер, её брат. Они были похожи друг на друга сильнее, чем Май полагал. Именно тихая, суровая решимость, предрасположенность к которой течёт в крови Россов, помогла парню решиться на кровавый ритуал, перешагнув запретную черту, за которой лежали границы забвения, серого моря, где можно навеки похоронить вину с грехом, скверные воспоминания и безумие, что выплеснулось бы однажды на свет Создателя, как молоко из треснувшего кувшина. Анри помог Маю избавиться от ноши, что тяготела над ним всю его сознательную жизнь. И пусть парень пообещал отблагодарить малефикара, такая услуга, сама по себе, была бесценной. Всей жизни не хватит, чтобы воздать должное. Отчего всё сложилось именно так, а не иначе? Маг мог отказаться, однако не сделал этого. «Прощай, прошлое, — подумал Май, — я оставляю тебя. Без сожалений».  

Трущобы Истина – концепт относительный. Точно такой же, как справедливость, мораль или даже любовь, он является мерой человеческого универсального опыта, выраженной в фундаментальной форме всеобщей идеи. Идеи, выкристаллизованной в камне закона или обывательской привычки. Тем не менее, при всей относительности базовых принципов, они необходимы для выживания человеческого общества. Без них хаос поглотит страны, и не останется ни королей, ни рабов, а только бесконечная война всех против всех, безумная анархия, от которой дети человеческие лишь страдают. Страдание же является злом. Не каким-то объективно существующим "злом", враждовавшем с людьми от начала времён. Как говорят мудрейшие из мудрых, зла не существует, как, собственно говоря, и добра. Однако, по негласному договору, определённые вещи, способные нанести вред человеку, принято именовать именно так. Условности. Впрочем, Майер был слишком необразован и глуп, чтобы понять такие возвышенные материи. Он понимал, впрочем, что сейчас, ради его собственного будущего и будущего людей, которые станут жить вместе с ним, потом, ещё нескоро, он совершает акт, проклятый обществом. Чувствуя вину, ремесленник, тем не менее, убеждал себя, что такое решение – единственно верное. Росс не имел права собственности на чужую жизнь, даже на жизнь презренного слуги собственных пороков и страстей. Никто не имеет такого права. Краешком сознания Майер это прекрасно осознавал. И всё-таки решился. Небольшая паника переросла в отчаянное биение, сокрытое в недрах груди, в том самом месте, откуда годами лезли все проблемы. Дух явно испытывал омерзение к действу, вот-вот готовому свершиться. Он не боялся за себя, нет-нет. Скорее, за нечто, во что, с его точки зрения, превращается Майер. Это ужасало. Было немыслимым. Но случилось. — Я... я надеюсь, бедняга не слишком сильно будет страдать, — обратился Май к Анри, и посмотрел на пленника, сглотнув. Тремя днями раньше он и представить не мог, что всё докатится до такого. Справедливость бывает жестока. Майер лёг, прикрыл глаза. Он представил дом, в котором они жили вместе с Анной. Его пыльные, тёмные коридоры. Странные двери, никуда не ведущие. Голые комнаты с алыми символами, начертанными на стенах, комнаты, в которых не было ни единого элемента убранства, комнаты, где обитала тьма, едва-едва развеиваемая неровным огоньком ароматических свечей. Майер не знал, зачем его учитель жил в таком месте. Теперь догадывался. Внезапно, как молния в ночи, в памяти блеснуло имя. Альберт. Когда он услышал его? Кажется, оно как-то связано с наставником, но как? Впрочем, не всё ли равно? То было давно. Слишком давно, чтобы осмысливать подобные воспоминания сейчас. В месте, где на крови, костях и магии строится новая нормальность.

Каменные члены, Пакость. Каменные. Члены. Мои воспоминания об этом кошмаре бьются в агонии.

Сад → Трущобы Они шли по городским улочкам, покрытым лёгкой, эфирной утренней дымкой. Нежные травинки укрывал покров прохладной росы, подарка богов для загадочной зелёной жизни, подобно каменьям драгоценным от сотворения мира украшавшей твердь земную. Мир просыпался, готовясь начать новый день. Бездна молчаливых небес призывала бездну цивилизации гласом незримых вод своих, чтобы в новом, невиданном ранее танце открыть врата вечного круговращения, ведущего к неизведанным далям бытия. Места, в которых двое соратников, воин и маг, оказались в это погожее время, весьма отдалённо напоминали гордый оплот человечества. Покосившиеся лачуги. Грязные колеи, залитые гниющими остатками тавернского пойла и чьего-то нехитрого завтрака. Сморщенная старушка в сером чепце, сидевшая на лавчонке около своей двухэтажной хибары, подозрительно покосилась на путников, высморкавшись в помятый платок. Местным балом заправлял трёхглавый дракон болезни, нищеты и отчаяния. Май хотел прокомментировать, как всё это печально, но остановился на полуслове. Учитывая, зачем они сюда заявились, подобная сентенция казалась немного лицемерной. Вместо этого парень скромно промолчал. Пройдя ещё несколько метров, Росс заметил ребёнка, ревущего в три ручья над разбитой деревянной лошадкой, и мать, которая затравленно осматривалась, пытаясь придумать, как утешить дитятко. Парень остановился и попросил разрешения поближе изучить игрушку. Без инструментов починить её было нереально, но Май сделал так, чтобы конечность миниатюрного скакуна хотя бы не отваливалась слишком быстро. Мальчик успокоился, даже улыбнулся, а мамаша подкинула наёмнику три серебряка, и быстро направилась куда подальше, прочь от странной парочки. Чуть дальше располагался мрачный, унылый переулок, сдавленный заброшенным доходным домом и бывшей богадельней, ставшей приютом для беспризорных, разорившихся жителей Неварры. Май кивком головы указал Анри на этот маршрут. Если человек хотел найти проблем на свою голову, то подобное место – наилучший из возможных вариантов.

Вот за это отдельное спасибо Прожектам. Ну и, естественно, уже предвкушаю, как создам футу. Наконец-то смогу отыграть именно такого персонажа, о каком давным-давно мечтала. Привет, Найт Сити, а я к тебе с сюрпризом!

Сад Великие цели требуют величайших жертв. Сия догма, основанная на реальных принципах распределения благ земных, непреложна для всех. Чудес не бывает. Хочешь получить что-то – изволь отдать взамен нечто ценное. Каждый взрослый и разумный человек это понимает, столкнувшись с горечью и разочарованием от жизни, крушением идеалов, несбывшимися надеждами. И всё же. Лицо Майера накрылось тенью, он мрачно нахмурился. Выбор напоминал погружение в бездонную прорубь. Как тактик, парень целиком и полностью был согласен с Анри: жертвовать кровью нельзя. На кону стоит их свобода. Нужно копить силы, а не растрачивать их. На лириумных запасах сидят храмовники. Может, Май с остальными и помог гарнизону, но это не значит, что рыцари внезапно расщедрятся, чтобы решить его личные проблемы. Смешно. Но что же? Получается, остаётся лишь... По телу пробежали ледяные мурашки. Идея воспользоваться кем-то невинным для собственного блага была ему глубоко отвратительна. С другой стороны, быть может, это одна из тех самых дилемм, когда надлежит запятнать руки, чтобы сохранить в безопасности будущее собственное, и будущее людей, что дороги тебе, или что будут дороги тебе? Маю двадцать пять лет, мечом он владел отменно, обладал неплохими навыками ремесленника. Жизнь только начинается, кто знает, кого он ещё повстречает на своём пути? Ну и, наконец, кто же сказал, что жертва обязательно должна быть невинной? — Мы в трущобах, — собственный голос казался Россу в этот момент каким-то хриплым, жёстким и почти чужим, — здесь полно всякой швали, бандитов, насильников, на которых плюёт безалаберная стража. Мы можем... — парень не договорил. К горлу подступил комок, однако накатившее возмущение казалось каким-то неуместным. Он же всё правильно делает. Решение, которое предстоит совершить, является гармоничным развитием его гуманистических принципов. Ценой жизни паразита будет спасена жизнь хорошего человека. Разве это плохо? Майер не догадывался, что, принимая в свои руки коварные весы судьбы, измеряющие ценность жизней, он встаёт на очень скользкую дорожку, по которой прошли многие тираны, повстанцы и завоеватели. Но... но сейчас это его не волновало. Хватит быть тряпкой. — Материала, в общем, предостаточно, — деловым тоном закончил парень, представив для спокойствия совести, будто рассуждает о запасах тисовых брусьев или берёзовых заготовок для украшений на деревенском карнавале.

Сад Что, интересуешься, как жить с духом в мире и согласии? Майер покачал головой. Той ночью что-то произошло. Некая сила помогла ему осознать, что винить себя самого незачем, что в смерти Анны нет его греха. Что он, может, и не безгрешен, но и не исчадие зла. Тем не менее, Росс понимал, что шагает по очень тоненькому льду, готовому прорваться в любой момент.   И из жерла заледеневшей речки вырвется всепожирающее пламя. Не сейчас. Не сегодня и не завтра.   Быть может, через пятнадцать лет, когда он будет нянчить детишек, пока его жена готовит аппетитный мясной суп. Рядом не окажется мага, готового проявить участие и помочь. И произойдёт непоправимое.   А может, и не произойдёт. Может, он доживёт до старости лет, оставаясь в залатанном, более не кровоточащем, но всё ещё разломанном междумирье своей души. В то время, как виновный в смерти сестры останется целым и безнаказанным, чтобы однажды вернуться в Тень. Неважно, что духом руководили в высшей степени благие намерения, неважно, что его действия обусловлены его природой, а не зловредностью. Духам не должно ходить рядом с людьми. Не таков замысел Создателя. Анна мертва. С этим фактом можно смириться. Но больше никто не должен пострадать. И, в конце концов, для всякого преступления положено наказание.   Ибо таков закон.    Пожалуй, отчаянное стремление не навредить во многом передалось добродушному пареньку от, собственно, самого духа любви. Теперь не скажешь точно. Да и надо ли?   — Я пришёл, чтобы окончательно положить конец давней истории, — честно признался Росс, — верёвочка эта вьётся больно много лет, и неведомо, каким клубком она станет в итоге. Надо её разрубить, пока не стало поздно, — Май невольно почувствовал панический приступ, но тут же отогнал это чувство, — я хочу стать свободным.

Сад Майер долго спал. Долго-долго. Бесконечно долго. И снились ему странные, невиданные штуки. Мрачные чудеса на грани человеческого воображения. Последствия нечистых дел, преступлений, древних, как кости кошки, наверняка похороненной где-то в саду. А даже не окажись там кошки, её всё равно следовало бы выдумать. Потому что так устроен этот мир. И именно по причине, названной строчкой выше, всё когда-то кончается. И сон, конечно, тоже, каким бы сладким, долгим, и наполненным изысканными кошмарами он не казался изувеченному сознанию смертного, напрямую подверженного влиянию мрачных духовных сил, некогда обитавших в этом унылом доме, гнездилище магов, духов, демонов и ужасно злых теней, безгласных воспоминаний земли, обагрённой кровью слабых, отчаявшихся, невинных. Но даже во тьме порой сияет лучик света. Либо зерцало плотской любви, отбросившей солнечный зайчик на лики двоих, избранных друг другом навек, либо глас рассудка, пока ещё в форме далёкого эха, вот-вот готового опериться, стать чем-то иным, большим. Величайшим. Осознанием дела, которое надлежит выполнить. Честным принятием факта, безжалостного, как мясницкий крюк. Очи, открывшись однажды, более не закроются. Майер прекрасно это понимал. И прекрасно знал, что предстоит сделать. А помочь с этим... Может только Анри. Майер проснулся. Широко зевнул. Протёр глаза, как большой, бестолковый ребёнок, готовый родиться к иной, лучшей жизни, свободной от гнёта чудовищной тирании. Открыть страницу нового, чудеснейшего дня, где, следом за кровавой зарёю, взойдёт солнце братской любви. Оделся, не обеспокоив себя непосильными потугами, которые надлежит приложить, чтобы заправить одеяло. Сейчас это... неважно. Всё неважно. Всё, кроме единого. Проверив, что лежит на своих местах, а что не лежит, Росс отправился в сад, чтобы умыться. И морально подготовиться к решению, способному переломить ход истории. Не глобальной, пока ещё нет: его собственной, личной истории. Свержением королей стоит заняться потом. Скоро эта работа станет очень актуальной. Он был уверен, о да. Никогда в жизни он ещё не был настолько уверен в том, что делает. Рядом с колодцем стоял Анри, который, похоже, проснулся немногим раньше. Майер подошёл, аккуратно зачерпнул немного водицы, чтобы не мешать, и поздоровался с магом. — И знаешь, — вдруг добавил он, воровато оглядываясь, — разговор есть. По поводу энтого... ну, духа, — в сердце что-то ёкнуло, но Майер надёжно научился различать свои собственные чувства от чувств чужих, так что сей факт его совершенно не обеспокоил. Совсем чуть-чуть, разве что. Но какая разница, во имя сапогов Андрасте?

Валерика довольно долгое время сидела в таверне, задумавшись о чём-то далёком, и осталась здесь даже тогда, когда все разошлись по своим делам или иным местным заведениям, а огни погасли, сменившись спокойным ночным освещением. Она приняла нежданный подарок от Сильвариила, улыбнувшись, и поблагодарив его в ответ. Кажется, раньше ей никто не дарил никаких вещей просто так. Некоторые пытались задобрить, иные хотели подольститься, узнать её поближе, чтобы потом нанести меткий удар кинжалом в спину. Как правило, подобные планы оборачивались плачевным исходом, и отнюдь не для самой Валерики. Стоило отнести жемчужину знакомому мастеру-ювелиру, когда она вернётся в столицу, пусть вставит её в изящную серебряную подвеску. Валерика сидела, опустив голову. За окном забрезжил ещё совсем слабый, болезненный утренний свет. Казалось, вампирша заснула. Или, во всяком случае, так могло померещиться со стороны. На самом же деле она размышляла о том, как будет правильнее воспользоваться преимуществами и слабостями группы, если настанет подходящий для этого момент. Валерика практически не была знакома с большинством представителей новенькой ячейки ордена. Это положение вещей надлежало исправить. Своенравность некоторых, в частности, подставного командира, её порядочно беспокоила. Девушка надеялась, что личные особенности не помешают построить наиболее эффективный расклад, хотя особых оснований для такой надежды на горизонте не виднелось. Что же. С чем имеем дело... Шутки шутками, но во власти, как таковой, она совершенно не нуждалась. Скорее, альтернативный предложенный вариант был попросту смешон, и даже не достоин особого обсуждения. Их задача для этого слишком серьёзна, в самом деле. Наконец, Латейн встала, оправила накидку, плащ, одним глотком осушила всё, что ещё оставалось в кружке, и отправилась в город, пребывающий на грани меж умирающей ночью и нерождённым ещё утренним часом. На охоту. Да, поистине. Кровь пожилого данмера, проживающего в одном из самых богатых особняков Анвила, оказалась отменной. Не такой, конечно, как кровь молоденького жреца из храмового района, но всё ещё крайне удовлетворительной на вкус. Валерика давно выработала некую интуицию в этом плане. Она даже не заметила, как настало утро, а вместе с ним, рука об руку, шествовал новый день. Кажется, остальные лже-Дозорные заканчивали свои дела в местном штабе Гильдии, перед тем, как окончательно покинуть эту рыбную юдоль и отбыть в Имперский город. В своей нынешней одежде Валерика напоминала, скорее, чёрную кляксу на белоснежном листе пергамента с императорским рескриптом, так что новый плащик ей, пожалуй, не помешал бы. Незачем выделяться, особенно когда от тебя зависит очень многое. Поэтому, скользнув неприязненным взглядом по высоченной часовне Дибеллы, она отправилась в подвал, взяла себе короткий плащ, подбитый небесно-голубой тканью. Коротким кивком поприветствовала остальных. В самом деле, зачем лишние слова? Они ещё вдоволь наговорятся. В своё время.

Судя по интенсивности голосования... Чёрт, как же всё печально. А я помню времена, когда этот раздел буквально ломился от активности.

Я чуть позже опишу её ночные приключения. Она не присутствовала при, кхмф, "разгроме" рабочего места Карахил. Валерике, вообще-то, было логично там оказаться, но я слишком слоу, как всегда, а теперь поздно метаться. Сорри, небольшая задержка образовалась. >_> Но мы скоро это дело поправим.

Огонёк выглядел слабым, готовым совсем погаснуть. Вот-вот, казалось бы, ещё немножко, и от него ничего не останется. Однако пламя, несмотря на превратности судьбы, несмотря ни на что, продолжало мирно сиять в полутьме секретной комнаты, запрятанной глубоко в погребе древнего, зловещего дома, в котором долгие годы обитал не менее старый и угрюмый резчик. Прошло мгновение, и пламя стало ярче, усилилось, отбрасывая вокруг себя тени, в сакральном, мистическом танце пляшущие на чёрных занавесках, украшенных замысловатой багровой вязью, изображавшей некие достопамятные события из тевинтерской истории. Вдруг сила огонька резко ослабла. Комната погрузилась во тьму. Но если вы думаете, что на этом жизненный путь маленького волшебного пламени и завершился, то, боюсь, вам придётся ещё немного потренироваться в умении строить догадки. Всё получилось ровным счётом наоборот. Темнота рассеялась, однако вместо скромного всполоха в центре комнаты теперь сияло настоящее солнце, уменьшенное в бесчисленные тысячи, в миллионы раз. Впрочем, оно неуклонно увеличивалось, росло. Вот оно стало слишком большим, слишком ярким и сильным, так что двое человек, сидевшие здесь же, смогли сполна почувствовать влияние этого неоспоримого факта. Молодая девушка, ощутив нежданное прикосновение испепеляющего жара, резко отпрянула, а нелюдимый старик же остался хладнокровен и недвижим, как камень. — И что это такое, я тебя спрашиваю?.. — колючим голосом проскрежетал он, — ты нас всех сжечь хочешь? Кажется, на это я тебе разрешения ещё не давал. Погаси его. Немедленно. Девушка с горечью вздохнула, и зажмурилась, пытаясь сосредоточиться. — Зачем ты щуришься так, будто тебе енот в глаза нассал? — насмешливо-издевательским тоном спросил резчик, — разве я только вчера не говорил тебе, что достаточно просто отпустить нить воли? А не хвататься за неё, как утопающая. В своём уме же, ну. Быстрее, у меня яичница остывает. Волшебное солнышко исчезло, оставив после себя лишь красноватую дымку. — Никак не получается контролировать их силу, — пожаловалась Анна, — то вообще не появляется, а то вот так… я безнадёжна. Резчик мрачно взглянул на неё. — В годы ученичества я проявил себя ещё хуже, — сказал он таким недружелюбным тоном, что это совершенно не успокаивало, хотя по замыслу, вроде как, должно было оказать обратный эффект, — в итоге, как видишь, прячусь от всего мира в этой дыре, а мог бы в сенате сейчас заседать. Хочешь так же закончить? — Нет, — быстро ответила Анна, — не хочу. Мне нельзя попадать в проблемы, — от неё слишком многое зависело, и девушка это прекрасно понимала. Резчик сухо кивнул. — Вот именно. Поэтому продолжай пытаться, пока не получится. Только практика, альтернативами ты не располагаешь. В тот день Анна, вместе со своим наставником по магическим искусствам, ещё несколько часов безвылазно сидела в подвале. После массы затраченных усилий ей всё-таки удалось наладить правильный подход, благодаря которому пламя больше не выглядело ужасающе нестабильным. Ещё часик заняло закрепление пройденного. И в таких штудиях прошло несколько лет. Только в конце этого долгого пути, когда Анна стала сильной, талантливой чародейкой, способной на многое, резчик приоткрыл перед ней сумрачные тайны кровавой магии.   Возвращение заняло намного больше времени, чем планировалось изначально. В последние месяцы дух любви всё чаще начинал испытывать некоторые сложности. Оказывать помощь становилось всё неудобнее, казалось, кто-то специально строит зловредные препятствия для его благородной миссии. По деревне распространялись странные слухи… Дух не понимал их причины, но кажется, многие люди открыто высказывали своё недовольство, а все шишки падали, в итоге, на голову Майера, который об этом, кажется, пока даже не подозревал. Любовь не могла изменить своей природе. Существо считало, что поступает абсолютно правильно, а что до реакции людей… Как-нибудь само рассосётся, наверное. Впрочем, как показали последующие события, естественным путём, увы, не разрешилось ничего. Наоборот, ситуация ухудшалась, и происходило это стремительно. С недавних пор на деревню обрушилась череда многочисленных бед различного характера, в общем и целом спровоцированная военными действиями меж двумя странами. Торговля приостановилась, количество еды уменьшалось, а проходящие время от времени транзитом солдатские отряды отнимали у жителей их последние запасы, прикрывая насилие священным долгом перед отчизной. В такое время человеческое сердце становится особенно уязвимым к всевозможным суевериям, вера в приметы усиливается, появляется желание свалить причины всех горестей на кого-то одного, ибо тогда терпеть ненастья станет легче. А юный ученик резчика вёл себя странно. И даже Грейс, его подруга, это заметила, хотя критиковать, в силу особенностей своего характера, не захотела. Более того, девушка пыталась как-то оправдывать парня перед отцом-старостой, к которому приходили жаловаться озабоченные местные жители, наблюдавшие глухой ночью, как Росс выскакивает то из одного окна, то из другого. Такое поведение казалось совершенно недопустимым с моральной точки зрения, выходя за рамки принятых норм даже среди остальных сверстников Майера. Впечатление существенно усугублялось тем, что днём Май вёл себя как абсолютно «правильный» человек, прямо-таки образец приличий. Повесой его назвать было невозможно, а благохарактерность казалась стопроцентно искренной. Однако такой контраст вызывал серьёзные вопросы, и находились люди, обвинявшие дровосека в дичайшем лицемерии, и ещё больше других людей, охотно соглашавшихся с первыми в столь жёстких обвинениях. Анна всё это замечала, но демонстративно делала вид, что ничего не происходит. Она – как, собственно, и сам резчик – прекрасно понимала причины, однако придерживалась позиции невмешательства, во многом, фактически, навязанной учителем, имевшим своеобразные взгляды на Тень и её обитателей. Любивший духов несравненно больше, чем людей, старик полагал, что безопаснее всего наблюдать со стороны, позволив существам выстроить собственные, неповторимые отношения. Резчик считал, что влезать стоит только в случае, если станет совсем-совсем плохо. А потом, спустя месяц, он подхватил какую-то заразу. И умер. — Помни, Анна, — прокашлявшись, вещал ремесленник, находясь на смертном одре, — наблюдай, но не мешай своему брату. Пройдёт время, и всё… — приступ кашля, после которого больной потерял сознание, чтобы никогда не проснуться, не дал ему закончить мысль. Катастрофа надвигалась медленно, но неотвратимо. Последней каплей, подобной грому, что разразился над маленькой семьёй, стало яростное бешенство состоятельного землевладельца, истово верующего члена местечковой общины адептов, доктрина которой отличалась характерной склонностью к особой активности на тверди земной. Последователи её считали, что посредством добрых дел и святой жизни можно приблизить конец света, возвращение Создателя и низвержение всех врагов Его – а вместе с тем, конечно, и врагов самих верующих. Главой секты была некая Асклепия, та самая, что отличалась особенной нетерпимостью к любым, даже самым незначительным попыткам вольной интерпретации Песни Света.   В тот день за окном шёл проливной дождь. Анна готовила свежий хлеб, а Майер сидел за столом, вырезая из дерева изящные статуэтки короля Каленхада для грядущего фестиваля. Однако от сосредоточенной работы пришлось оторваться, как только за окном послышались громкие вопли возмущённой толпы. — За нечистое поведение надлежит наказание понести!.. — орала какая-то старушка. Дед в сером капюшоне явно был с ней согласен: — В голове моей внучки теперь сплошная каша, а всё из-за тебя! Но громче всех, конечно, возмущался землевладелец, стоявший на большом мшистом камне: — Доколе мы терпеть будем, как чужеземцы развращают сердца сыновей и дочерей наших? Из-за их постыдного образа жизни гнев Создателя вскоре обрушится на всех нас!.. — голос его был хриплым, но, тем не менее, казался исполненным невиданной силы, — изгоним чужаков, и всё тогда наладится. Трое каких-то мускулистых молодчиков звериным рёвом подчеркнули своё согласие с речью. Вряд ли они отличались особой религиозностью. Скорее, принадлежали к той неприятной породе людей, которая чует насилие, вот-вот готовое где-то свершиться, и радостно бежит туда, чтобы принять в нём деятельное участие. Для большинства жителей Анна и Майер давным-давно перестали значиться в списке «чужеземцев» и стали своими, так много они делали на благо селения, однако человеческое сознание порой работает очень странным образом, и стоит лишь кому-то одному сказать несусветную глупость, как остальные подхватывают её. Глупость в их глазах становится вещью, о которой все и так думали, просто почему-то боялись признаться вслух. Психология толпы, пожалуй, очень опасная вещица. Поодаль, в тени сучковатого дуба, древнего, как останки высшего дракона в Неварре, за происходившим наблюдал какой-то парень. Взирая на разъярённые лица обеспокоенных жителей, он качал головой и мрачно хмурился, однако подходить к ним пока не спешил. То был Гарри. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, когда его любимая, Камилла, отправилась в армию. Первое время они с ней переписывались, но потом весточки от Камиллы стали приходить всё реже, пока не прекратились совсем. Гарри беспокоился, чувствовал себя одиноко, однако продолжал терпеливо ждать. Ведь иных вариантов он всё равно не видел перед собой. Сейчас Гарри стоял, наблюдая за безобразной сценой, и думал, мол, надо бы что-нибудь сделать, но что именно – сообразить никак не мог. Староста давно в курсе насчёт известных настроений, но разгонять людей боится, влияние общины слишком широко распространилось, и её последователи есть даже в местном ополчении. Перспектива потеря власти пугала его гораздо сильнее, чем судьба двоих местных жителей, которые, к тому же, провели здесь далеко не всю свою жизнь. Майер же, тем временем, предложил сестре выход, казавшийся ему самым правильным: — Давай я к ним выйду и объясню, что всё не так, как они думают, что это просто ошибка, — он был свято уверен, что его просто с кем-то путают, и хранил завидное постоянство в своей наивности. Анна сильно сомневалась, что это поможет: — Нет, Май, твоё появление их только разозлит. Поговорю лучше я, а ты оставайся здесь, — многие любили юную торговку пряжей, поэтому она надеялась, что сможет как-то найти общий язык с разгневанной толпой. И в этом заключалась её основная ошибка. Люди, вышедшие под дождь, чтобы наказать «виновных», с самого начала не были настроены на какой-либо диалог с последними. Надлежало навести справедливость во имя Создателя. А справедливость, как известно, не выносит никаких компромиссов. Недолго думая, не утруждая себя выслушиванием возражений Майера, Анна вышла на порог: — Добрые люди, — начала она, хотя искривлённые от дикой ярости рожи верующих было действительно сложно назвать «добрыми», — мы никому не причинили зла, находясь в вашем доме, давно ставшим нам таким же родным. Право слово, не стоит доверять слухам, которые… Закончить речь ей не дали. — Неужели вы не видите, что двое заодно, — брызжа слюнями, взвыл землевладелец, — невинность моей ненаглядной Люсьены слова этой змеи подколодной не вернут. Врывайтесь в дом, накажем виновника, и тогда благословение сойдёт на всех нас. Анна чувствовала беспокойство, стремительно назревавшее в душе, однако всё-таки не дрогнула, широко расставив руки, и загораживая собой вход: — У вас тоже есть семьи, — крикнула она, — неужели рука поднимется? Ответом стал брошенный кем-то камень, попавший Анне прямо в голову. Девушка пошатнулась. Всё поплыло перед глазами, боль была невыносимой. Она чувствовала струйку горячей крови, стекавшей по виску. В этот момент Гарри не выдержал и бросился-таки на помощь подруге. — Уведи брата, — только и смогла выдавить из себя Анна, заметив знакомый силуэт. Гарри хотел было вмешаться, но девушка посмотрела на него таким выразительным взглядом, что просто духа не хватило. Парень отпихнул какого-то здоровяка с длинными сальными волосами и забежал внутрь. — Что там происходит? — нервно спросил Майер, послушно ожидавший возвращения своей сестры. Гарри замялся было, но тут же взял себя в руки: — Май, ты пойдёшь со мной. Возражения не принимаются, — отрезал он, схватил дровосека за руку и твёрдым шагом повёл к выходу. Гарри мог быть очень даже сильным, когда хотел этого, хотя против толпы фанатиков всё равно не выстоял бы. Несмотря на упорное сопротивление парня, Гарри продолжал упрямо двигаться в сторону леса, глотая слёзы, вызванные собственной безнадёжной трусостью и извечным бессилием. Толпа же, внимание которой в этот момент целиком занимала Анна, по всей видимости, даже не заметила, что Мая в доме больше нет. Удар палкой. Ещё один удар, на этот раз, видимо, ногой. Анна скорчилась от боли. Она почувствовала, как кто-то грубо разорвал её платье, стащил юбку, задрожала всем телом, когда по обнажённой спине лихо проехались плёткой, содрогнулась от отвращения, почувствовав прикосновение чьего-то потного тела. Где-то, будто в отдалении, послышались высокопарные слова о достойном отмщении. И в этот самый момент Анна осознала, что некий внутренний барьер, сдерживавший её всё это время, наконец, сломался окончательно. Долгое время, все эти годы, с того самого момента, как она впервые оказалась в секретной комнате резчика, под сводами этого старого, проклятого дома, Анна слышала странную песнь, некий тихий, загадочный зов. Иногда он казался ей кошмарным, а иногда напротив, соблазнительно привлекательным. Она понимала, что песнь скрывает в себе опасность, но порой искушение поддаться, проследовать туда, куда она призывает, раскрыть своё сердце, становилось прямо-таки непосильным. И сегодня Анна поняла, что если вновь начать откладывать, если не принять незримое предложение сейчас, потом станет слишком поздно. Анна улыбнулась сквозь плотную пелену слёз, пожелала брату счастья. А потом… потом она согласилась. Спустя секунду дом вспыхнул, как факел, несмотря на проливной дождь. Гарри вернулся очень поздно, когда смог, наконец-то, отвести Мая на более-менее безопасное расстояние. Они почти затерялись в лесу, когда увидели, что дом пылает, но ничего сделать с этим, увы, уже не могли. Путь туда и обратно отнял у Гарри около часа, однако, вернувшись к дому резчика, он обнаружил лишь печальное пепелище и кучу обугленных останков, в которые обратились фанатики. Гарри бросился в деревню. Всё сгорело. От домов остались одни развалины. Люди исчезли. Кое-где пламя ещё продолжало полыхать, и угасать даже не думало, хотя времени прошло порядочно. По цвету огонёк отдалённо напоминал солнце, уменьшенное в тысячи раз. Гарри рухнул на колени. И горько заплакал.  

Так всю жизнь прождать можно.

С Днём, Горын. Всего тебе самого интересного в жизни, и пусть проблемы обходят стороной. :3   Алсо, Май берёт, м-м... Парирование до 30+. Ремесло до 10+. Интеллект до 40, НР до 55.   Десу.

Общение с людьми помогло. А ещё книги, в меньшей степени. Я вообще личность достаточно замкнутая, предпочитаю одиночество по жизни, но в итоге социум всё равно затягивает, и, коммуницируя с людьми, ты... меняешься. Это происходит постепенно, порой даже против твоей собственной воли. Одна перемена, маленькая и незначительная, другая, и таких мелких изменений накапливается по итогам бесчисленное множество. И ты сама становишься другой. Как-то так оно и происходит. Однако я всё же не могу признать себя окончательно сформированной личностью. Слишком много ещё комплексов осталось, которые предстоит изжить, и слишком много неправильных установок, от которых необходимо отказаться.

Я пока толком ничего не читала, не было возможности, но уже заметила, что Сильвариил подарил Валерике жемчужину (очень милый жест. спасибо <3), а Эразмо попытался заказать её наёмному убийце.   @Friendly Fire, Эразмо совершенно точно сможет найти общий язык с Климбертом или его агентами. Это так, заметочка на будущее. ;D

Чаще всего я раньше слушала "Таблетки" (вот по тексту прямо очень близкая тема), знаменитую "Смерти больше нет", "Пламя" и "Сказку", остальные просто время от времени. Недавно к самым любимым добавились "Плак-плак", "Я целую твой труп" и "мкАД". Алсо, Пакость. Анимация милая, спасибочки. Сохранила~

Латейн не считала себя какой-то особой ценительницей искусства. Однако странное дело, но нынешняя песня показалась ей приятнее, нежели предыдущие. И дело даже не в том, что она была посвящена непосредственно нынешней сути вещей, просто звучала... намного гармоничнее? Следовало признать, что в репертуаре Лорелей имеются самые разнообразные вариации неповторимых исполнений.   Несмотря на это, вампиресса поспешила сделать небольшую ремарку:  — Обычно тем, кто ведёт всех, шествуя впереди, достаются самые неприятные болячки, — пожала плечами Валерика, — так что, пожалуй, столь сомнительную честь я предоставлю Эразмо. Ему это вполне по статусу. А мои задачи предполагают более... тонкий подход, — хитро улыбнувшись, многозначительным тоном закончила она, отпив ещё немного вина из кружки. Перспектива запьянеть ей, к счастью, не угрожала, однако удовольствие хотелось растянуть.   А вино Валерика любила. Оно напоминало ей об оставленном доме, о давно забытом прошлом. Когда других способов согреться, помимо пузатой бутылочки с вином, оплетённой ивовыми веточками, и тусклого огонька в камине, в общем-то, и не было.  

Валерика поблагодарила Сильвариила, проводила глазами Идрата, преждевременно покинувшего собрание. Бессмысленно ожидать какого-то особого отношения со стороны новоиспечённых подчинённых, достаточно лишь, что пока ещё никто не пытается её прикончить. Впрочем, беспокоиться не стоит, будущее на этот счёт многое покажет. Быть первой среди равных порой нелегко, но это даже интереснее, чем возиться с невежественным сбродом из городских сточных канав. Она подняла кружку. — За наше будущее, — спокойно проговорила Валерика, отпив немного вина. Не самое лучшее, какое ей доводилось пробовать, однако на один условный вечерок вполне сгодится.

Поздравляю с властью, к которой ты стремилась, — улыбнулся он Эстель. — Теперь ты сможешь крутить нами, как хочешь. Не воспринимай меня всерьёз: я всего лишь маленький босмер, глупый и безобидный. Иронично. Если Алессия не идёт к горе, то гора идёт к Алессии, так ведь говорят каджиты, верно? Спустя год, плюс-минус несколько дней, в руки Валерики вновь оказались вложены бразды правления, пусть даже на этот раз – лишь маленькой ячейкой лже-Дозорных. Конечно, внешние масштабы несравнимы, но теперь и последствия способны зайти намного дальше, ведь речь идёт далеко не о низовой преступности в грязных трущобах Брумы. Перед ней лежит будущее ордена. Не прямо сейчас. Чуть позже... Да, безусловно, так намного удобнее, чем, пребывая в роли рядового члена, скромно высказывать своё мнение, которое, конечно же, никто не станет слушать, как в прошлый раз с некромантами, собственно говоря, и вышло. Удачно всё сложилось, ничего не скажешь. Впрочем, неудивительно, если вспомнить, что глава клана из всех членов Семьи почему-то направил на ответственное дело именно её, Валерику, хотя и иных достойных там, конечно, тоже хватало. — Власть – это не самоцель, а всего лишь полезный инструмент, — равнодушно отозвалась вампиресса, — важен порядок. Достойные идеи способны рождаться везде, и в атмосфере анархии тоже. Но их реализация возможна только при надлежащем исполнении, в противном случае пшеничное зерно погрязнет в неплодородной почве хаоса, а от этого хуже станет всем. Любителям хаоса в том числе, — подчеркнула она, — и стремилась я именно ко второму пункту, порядку. Выходит, что достигнуть его можно, лишь взяв дело в свои руки? Что же, да будет так. Я предложила свою кандидатуру, поскольку обладаю некоторым, скажем... управленческим опытом, — уклончиво поделилась Латейн, — и не без оснований полагаю, что это может пригодиться в нашем деле. Сильвариил тоже не лишён такового, к слову, — покосилась она на Идрата, — а ещё, стоит добавить, что каждый член ячейки важен. Никто совершенно бесполезный просто не сидел бы здесь, рядом с нами. Имейте это в виду, — последние слова Эст, скорее, были обращены к Эразмо, который, похоже, как-то стушевался сразу после оглашённого Фатисом результата решения Семей.