Тaб

Стиви молча выслушал Бордо. Он хмурился всё сильнее с каждым словом врача-варщика, пока тот не замолк, и Стиви не остался один на один с голосами в голове. Он сразу подумал, что с таблеткам было что-то не чисто, и всё же не ожидал, что они окажутся настолько опасными; смертельно-опасными. Стиви думал, что они, как и всякая неистовая вера, промывают мозги, ослабляют волю и делают тебя покорной игрушкой в руках пророка. Однако, всё оказалось куда страшнее, слишком уж часто смерть ходит бок о бок с наслаждением, держась за руки, точно старые любовники. Оставался вопрос: был ли тот бандит послан пророком по душу дурака, сумевшего свистнуть заветные таблетки, или это очередная дурацкая случайность? Ответы так и остались зарыты в раскуроченной гитарой черепушке. Стиви выслушал и Кота, однако, с каждым новым словом, ему хотелось всё громче выть от скуки. Они звучали слишком сложно, мудрёно и запутанно, а ведь всё можно было решить куда проще. Стиви думал смолчать и дать слово профессионалам, однако, когда вновь повисла звенящая тишина, просто не мог не высказаться. — Слушайте, — начал он вполне серьёзным тоном, без кривляний и неуёмной иронии, — нам нужно достать одного парня, так? Того, что поставляет им наркоту, и с которым у них будет встреча, — Стиви похлопал себя по запястью, будто сейчас носил часы хоть кто-то кроме конченых придурков. — Так @#$&я нам лезть в клуб, вырубать камеры и шмалять из пушек?! Словим его на подъезде к клубу. Будем отсматривать землю вокруг с крыш, а как подвалит кто-нибудь к нужному времени — завалимся в его машину, вертолёт, или грёбанный боевой танк, и рванём с места, не дав ему выскочить. Сомневаюсь, что он станет ходить пешком, а так проблем всяко меньше, — Стиви уже было замолк, опустив взгляд, но, в последнюю секунду, вспомнил кое-что охренеть какое важное. — @#я, они ведь так и не вернули мне гитару.

Стиви выглядит препаршиво, ещё хуже, чем в обычные деньки. Он походит на чёртового Иисуса, едва снятого с креста, вот только никакой святости в Стиви близко нет. Он тупо смотрит в никуда, изредка касаясь выжженной метки на правой щеке, что болит и чешется одновременно — мерзкое сочетание. Стиви не знает, стоит ли столь сомнительное дело такого риска и жертв, но поздно прыгать с поезда, несущегося на полной скорости. Он мог бы спрыгнуть ещё пару часов назад, но решил остаться, сам, по своей воле. Стиви выпускает воздух сквозь плотно сжатые губы, безучастно глядя на коллег. Сейчас толку от него немного, тактику стоит оставить тем, кто умеет думать. Впрочем, есть одна деталь… Стиви запускает руку в карман кожаной куртки, что-то шуршит. Он нащупывает прозрачный пакет с ярко-синими таблетками, что забрал у мёртвого грабители. Они похожи на конфеты, ярмарочные леденцы, но, отчего-то Стиви не спешит брать их в рот. Внутри зреет подозрение, и он не успокоится, пока его не развеет — или наоборот, не убедится в худшем. Стиви видел такие же таблетки в кабинке мусульманских шлюх. Он даже разглядел название, написанное на бумажке небрежной рукой. Оно напоминает о неуёмном пафосе дизайнерского дерьма — «Вознесение», всего одна доза, и вот он — рай. Стиви подсаживается к Бордо, одним ловким прыжком сорвавшись с насиженного места. Он щёлкает пальцами, чтобы отвлечь доктора-варщика от возни с сумкой, потом протягивает Бордо пакетик с яркими таблетками. Стиви лыбится, приметив взгляд врача. Он смотрит на Стиви так, будто тот предлагает ему закинуться, но Стиви просто рождён, чтобы обламывать. — Нет, — говорит Стиви, смеясь и качая сальной головой, — ты нам нужен в добром здравии, — его волосы, мокрые от пота, похожи на шерсть уличной псины, не знавшей, что такое душ. — Эту дрянь я снял с трупа на улице, — Стиви становится серьёзней, голос — твёрже, улыбка сползает с лица, — но она выглядит в точности, как херня, которую я видел на базе муслимов. «Вознесение», они раскладывают её в кабинках для траха. Причём под охраной, так что свиснуть — не вариант. Ну и по-моему это нехило намекает, что они не хотят увидеть наркоту на улицах. Так что ты это — проверь, как будет время.

https://youtu.be/XpdSTYNuvaU

& Leroy Стиви морщится, точно смотрит на ядерный взрыв, опустошивший пустынный полигон, а не на двух амбалов, добровольно заклеймивших лбы калёным железом. Он только сейчас понимает, что ничего не знает о мусульманах кроме того, что они предпочитают свиньям коров. Он чувствует, как тревога расползается в груди, точно куча паучков, заползших под кожу, и машинально оглядывается, ища пути к отступлению, но видишь лишь улочки; узкие и беспредельно пустые. Слишком ранний час, чтобы надеяться на помощь; ночные гуляки расползаются по домам, белые воротнички только продирают глаза; побеги Стиви — пуля настигнет его быстрее, чем он примет ислам… — Стиви Стоукс, — отвечает он, чуть улыбнувшись, когда чувствует, что пауза стала слишком длинной. — Рад встрече с праведными людьми. В Найт-сити вы…. мы большая редкость, — и Стиви протягивает арабу потную ладонь, надеясь, что он не сочтёт это за оскорбление, и не станет слишком пристально всматриваться в глаза собеседника. — Вижу, ты ещё молод, неопытен и нервничаешь, — с улыбкой говорит один из амбалов и похлопывает Стиви по плечу. Тому вспоминается как однажды он видел фильм, который начинался схожим образом и для молодого и неопытного там все закончилось весьма интересно. — Но не волнуйся, брат, главное что в тебе есть желание отвергнуть жизнь грешника ради того, чтобы увидеть мудрость Аллаха и направить свои силы против тех, кто управляет заблудшими людьми, словно пастух — овцами. Так сказал Пророк, когда до его ушей дошли слухи о твоем желании уничтожить BioTech, — с блаженной улыбкой моджахед приобнимает Стиви за плечи, словно ты действительно был его братом, а второй исламист подхватывает за ним.   — Этой ночью пророк услышал о тебе. Стиви, и теперь он хочет лично лицезреть тебя, и если пред ликом Пророка, что проводник Воли Его, ты окажешься достойным — предложить стать одним из нас. Стиви всё ещё улыбается, едва сдерживаясь от того, чтобы не начать нервно хихикать, а то и открыто дать дёру. Он помнил, что у лица-с-обложки был план получше концерта, но уничтожение BioTech… Он либо лишится головы, когда фанатики поймут, что к чему, либо станет ещё одним наивным идиотом, изрешечённым пулями корпоративным псов. Оба варианта были одинаково паршивы, Стиви оставались лишь прикинуть, какой из них будет наименее болезненным и наиболее эффектным; хотя одно почти наверняка исключало другое.   — Слава Пророку, — говорит Стиви с хрипотцой в голосе, будто только что испытал лучший в мире оргазм, и кланяется, чуть прикрыв глаза. — Если Он сочтёт меня достойным — это будет величайшая честь. Если нет… — Стиви задирает голову, будто готов принять смертный приговор хоть сейчас, — я готов на всё, лишь бы искупить былые прегрешения. — Твоё рвение похвально, брат, уверен, Пророк оценит его по достоинству. А теперь идем, мы проведем тебя в наш храм, — благожелательно говорит второй амбал и ведет Стиви куда-то, пока первый держится в паре шагов позади, то и дело подозрительно озираясь. Дорога предстояла неблизкая, если то что сказала фиксер было правдой, от Нортсайда до Боевой Зоны было достаточно далеко. И судя по лицам исламистов, которые сменились с доброжелательных и добродушных на строгие и серьезные, на увеселительные разговоры они настроены не были   *** По ощущениям прошло часа два прежде чем вы достигли нужного места. Только увидев двухэтажное здание с заколоченными окнами Стиви вспоминает, что видел его — давно, во времена его детства, это был дешевый клуб под названием «Грязныое дно», где частенько зависали всякие хромеры. Но тогда и район этот был благоприятней, да и чокнутых фанатиков-исламистов вокруг не было. Стиви останавливают перед металлической дверью и стоящие перед ней двое охранников синхронно бросают через сжатые зубы: «Разоружайся». Стиви это не нравится. @#$%&ц как не нравится, если быть совсем откровенным. Скорее всего такое никому не понравится, кроме совсем конченых фанатиков, готовых резать чужие головы за Аллаха, ровно как и расставаться со своими собственными. Стиви никогда не воспринимал религию всерьёз, в XXI веке она походила на старую шутку, над которой никто не смеётся кроме самого шутника. Она ещё пыталась взять своё, но была неизбежно оттиснута на задворки общества хромированными богами нового тысячелетия. Стала забавой для отбросов и маргиналов, но они были забавными, совсем другое дело — неистовые фанатики; вот эти самые, стоящие рядом со Стиви, и за железной дверью, которая так и выпаливает ему в лицо одним своим видом: оставь надежду, если по какой-то нелепой причине она у тебя ещё осталась.   Стиви ёжится, то ли от осенней прохлады, то ли от осознания тотальной беззащитности перед лицом беспредельного безумия. Он думает о том, чтобы выхватить гитару, и прочертить в воздухе дугу, вспоров фанатикам глотки, и залив кровью всё вокруг, но эта мысль тонет, так же быстро, как и появляется. Тонет в страхе, единственном верном друге, что не оставляет Стиви ни днём ни ночью. Он кивает дуболомам, всё ещё пытаясь улыбаться, но улыбочка выходит больно пугливой. Потом снимает чехол со спины, медленно расстёгивает молнию…. Срань Господня, видел бы Гидеон, во что Стиви вляпался; он бы рассмеялся, наверняка рассмеялся, а потом похлопал бы его по плечу, оставив наедине с @#$%ецом. Стиви достаёт чёрную гитару, и её лезвие, заляпанное кровью блестит в свете последних неоновых ламп. Он кладёт её на холодную землю, и уже думает сказать «всё», как… вспоминает про тяжёлый ствол. Стиви мнётся, в голове проносится шальная мыслишка — запрятать ствол на крайний случай. Но это слишком рисково, чёрт подери. Скорее всего, они будут шманать Стиви, и если найдут пушку — засунут её в жопу так глубоко, что достать её получится только через глотку. И то посмертно. Стиви снова улыбается, и издаёт невнятный звук, подняв брови, точно вспомнил что-то охренеть какое важное и неожиданное. Потом достаёт ствол, держит его в руке, безмолвно морщит лоб, будто говоря «тяжёлый, сука» и бросает рядом с гитарой. Ствол звенит, падая на землю, и поднимает пыль. — Теперь точно всё. Охранники кивают и открывают вам дверь. Один сопровождающий проходит первым, второй пропускает Стиви внутрь. Они оказываются в небольшом помещении, которое могло бы быть ресепшном отеля или приемной в какой-нибудь конторе. За стойкой сидит девушка в строгом костюме, голова которая укрыта от взоров мужчин хиджабом. Кроме неё здесь сейчас никого нет, но на противоположном конце комнаты, за деревянной дверью, слышатся приглушенные звуки музыки. Девушка за стойкой опускает взгляд, когда вы заходите, а Стиви легонько подталкивают к боковой дверце. За ней оказывается ничем не освещенная лестница наверх. Стиви поднимается, ориентируясь на ощупь и осторожные предупреждения сопровождающего тебя исламиста. Наконец, перед ними ещё одна дверь.   Член культа открывает её. Рокербой делает шаг за порог и оказывается в большом помещении, наполненном музыкой на восточный мотив. Он стоит на балкончике, отходящем от стен со всех сторон, который возвышает их над первым уровнем комнаты, где на танцполе словно в трансе двигались несколько десятков тел: как мужских, так и женских. Большинство из них были полностью одеты, лишь некоторые девушки терлись о мужчин практически оголенными телами, прикрытыми лишь парой лоскутов ткани. Но даже их головы были прикрыты хиджабом. Одна из этих девушек на глазах рокербоя заводит танцующего в маленькую черную кабинку, закрытую от взора остальных в клубе.   От одного из краев балкона на котором сейчас стоял Стиви, глядевший на происходящее внизу, вверх отходит лесенка, заканчивающаяся у абсолютно черного и непроницаемого стеклянного куба размером с небольшую комнату, который подвешен под потолком на тросах. Именно туда указал сопровождающий-исламист. — Подойди к нижней ступени и пади пред ней на колени. Пророк сам выйдет и встретит тебя, когда пожелает того, а до тех пор не смей вставать.   Стиви едва сдерживает бурлящий в груди смех. Он только сейчас понимает, что фанатики тоже проапрейдились. Они не были реликтами прошлых времён, что прячутся от хрома по тёмным закоулкам, и шипят, стоит неоновому свет упасть подле них. Они были людьми своего времени, такими же безумными, такими же стильными. Стиви давит смех, представляя, как они режут неверным головы, сжигают заживо их жён и детей, а потом возносят хвалу Аллаху; и всё же, едва уловимая улыбка выползает на его лицо; форма меняется, содержание остаётся прежним.     Стиви кладёт правую ногу на пол балкона, проверяя, не обвалится ли он, стоит ему встать всем весом; не грёбанная ли это ловушка, подстроенная одним из бесконечного легиона его вымышленных врагов. Пол скрипит, но немного, совсем немного, скорее маня, чем отталкивая. Стиви кивает исламисту, всё так же без слов, будто боится, что стоит открыть рот, как оттуда ненароком выползет оскорбительная эманация его искорёженного нутра, что, в былые дни выплёскивалась на бумагу и изливалось на обдолбанную толпу у сцены. Теперь она просто бурлит, отравляя его, точно яд, пущенный по вене. Стиви шагает к ступеням, уже смелее, расставив руки в стороны, не потому что ему нужно балансировать, а потому что так, со своими волосами и вечно измученным лицо, он похож на величайшую суперзвезду во вселенной, умершую две с лишним тысячи лет назад. Он глядит вниз, а они всё пляшут, экстатически, оторвавшись от земного мира дальше, чем самый распрекрасный астронавт. Пожалуй, им даже не нужны наркотики — тольковера, и то не всем, хватит одного, чтобы массовый психоз стал властвовать над толпой. Они, быть может, даже не понимают, во что вляпались; но какая, к чёрту разница? Всех ждёт один конец, одинаково неприглядный. Стиви застывает на месте, взирая на иссиня-чёрный куб, он будто поглощает весь свет вокруг, словно чёрная дыра из старого палпа и комиксов. Огромная всепожирающая яма, которая заберёт всё светлое, что у тебя осталось, чтобы стать больше Они все хотят стать больше, разве нет? Подходы всегда разные, но смысл, смысл остаётся прежним; а некоторые этого даже не скрывают, в открытую выпячивая бессмертные символы. Стиви качает головой, слишком много мыслей, они сами собой лезут в голову, когда становится страшно. Слишком страшно. Он воздевает руки к небесам, беззвучно шепча тарабарщину одними губами, и резко падает на колени у подножия лестницы в небо. Пол скрипит, но немного, скорее маня, чем пугая. Стиви стоит на коленях уже минут пять. Ноги, и без того нывшие от бесконечной ходьбы, протестуют новыми вспышками боли, но он играет свою роль благоговеющего фанатика до конца. Пол жесткий, холодный, неприятный, прямо как взгляды сопровождающих, которые теперь даже не делают вида, что настроены благодушно. Там, внизу, одурманенные верой и веществами люди продолжают биться в своем религиозном экстазе, искренне веруя, что приближаются к своему Пророку с каждой минутой. Но Стиви понимает, что их Пророк никогда не позволит никому встать рядом и никогда не снизойдет до своей паствы.   Стиви стоит на коленях уже минут десять. Сменяется очередной трек, но тем кто сейчас отдыхает внизу, пока он пытается не шипеть от боли, плевать на то что звучит у них в ушах, они танцуют в ритм своих фанатично бьющихся сердец. Пол под ногами холодный, неприятный, но воздух горяч и Стиви уже с трудом дышится. Усталость тяжко наваливается на плечи и он едва не падает на четвереньки, но играет свою роль благоговеющего фанатика до конца. Терпение — одна из благодетелей, и Пророк, видимо, проверял рокера на его наличие.   Стиви стоит на коленях уже минут двадцать. Наконец, сверху льется яркий свет, но прежде чем он смотрит ему приказывают опустить голову. Стиви слышит чьи-то легкие шаги, так как внизу все вмиг стихает. Стиви видит подол халата, щуплые загорелы ноги в сандалиях и слышит мягкий голос, который, против его ожиданий, не звучал старческим. — Назови имя своего Пророка, юноша, — просит голос.   Стиви замирает, закрыв глаза. Он был бы рад выпалить имя пророка, как неистовый фанатик, горящий жаждой посвятить свою жизнь Ему. Он был бы рад прошептать его имя, точно одну из самых сакральных тайн этой грешной вселенной, что недостоин услышать никто из неверных, не принявших Его в своём сердце. Он был бы рад пробормотать его дрожащим голосом, как новоявленный посвящённый, ещё не осознавший в полной мере, на какую дорожку встал. Стиви хватило бы фантазии, но многое, если бы он помнил чёртово имя.     Стиви ощущает, как пот прожигает дыры на обветрившейся коже. Он чувствует, как ноги немеют, точно у парализованного ветерана войны, закованного в металлической экзоскелет. Он понимает, что разум опустошился, точно ампула с ядом, дарящим экстаз, и если сейчас его жизнь возьмут, точно плату, или оборвут в наказание — пожалуй, ему будет плевать; он — всего лишь высохшая оболочка, настоящий Стиви где-то далеко, там где играет музыка небесных сфер, в которой скрыты все имена Аллаха, и верных ему. Стиви тонет. Он тонет в физической боли, пожирающей тело живьём. Он тонет в пустоте своего сознания, лишённого мыслей и интерпретаций окружающей реальности. Он тонет во времени, что тянется между вопросом, и ответом, который, быть может, не прозвучит никогда. Стиви чувствует, как кислорода становится всё меньше. Он знает, что отдаляется не только от своей миссии, но и от жизни, как таковой. Он понимает, что всё кончено, но… В последнюю секунду, собственный разум протягивает ему руку.   Стиви вспоминает. Он сам не знает, откуда, когда, и как, но понимает, что имя осталось в памяти. Оно не было слишком мудрёным, или таинственным, им до сих пор называли детей, кафе и собак. Оно было просто ещё одним словом, понятием, затерявшимся в глубинах сознание, но теперь ему предстояло всплыть. Стиви открывает глаза, вдыхая полной грудью воздух, пропахший потом и благовониями. Он больше не думает, о том, как произнесёт имя, просто даёт всему идти своим чередом. — Мухаммед, величайший из величайших, чьи ноги ступали по песку. Стиви чувствует как чьи-то нежные руки ложатся ему на плечи. Кто-то мягко, по-отечески, гладит его по голове, приобнимает, а потом одним легким движением поднимает на ноги. Колени Стиви едва не подкашиваются, но руки держат крепко до тех пор, пока он сам не становится твердо. И тогда голос все столь же мягко просит до сих пор почтенно склонившего голову Стиви: — Так подними же глаза и посмотри на своего Пророка.   Стиви послушно поднимает свой взор. Он сам до конца не был уверен, что ожидал увидеть — статного великана с головой христианина в одной руке и Кораном в другой, или щуплого старика-мудреца, ведущего бесконечные проповеди, но Мухаммед не был ни тем, ни другим. Пожалуй, поменяй он одежду муллы на более простой наряд и этого смуглого мужчину с приятным, но не особо впечатляющим лицом можно было принять за простого жителя Найт Сити, если бы не одна любопытная деталь — его левый глаз был заменен такой же звездой, какая была выжжена у всех членов этого культа, что Стиви видел, только эта звезда была металлической и в самом её центре было маленькое отверстие, внутри которого что-то светилось красным, как глаз Терминатора из фильма ушедшей эпохи. По правую для смотрящего сторону от звезды в череп так же был вставлен металлический полумесяц, завершая символ Ислама. В остальном же этот щуплый мужчина лет тридцати не имел никаких действительно божественных черт. И все же нечто в его мимике, движениях, добродушной улыбке и мягком баритоне было располагающим.   Стиви потупливает взгляд, понимая что рассматривает Пророка неприлично долго, но тот продолжает улыбаться. — Быть может не то, что ты ожидал увидеть, но неисповедимы пути Всевышнего, — замечает Мухаммед и продолжает, уже серьезнее. — А теперь скажи мне, Стиви Стоукс. Чем ты готов пожертвовать ради выполнения той миссии, что Аллах возложил на твои плечи и на плечи твоих братьев и сестер по вере: уничтожит все то зло, что извратило этот город и его жителей? Стиви не верит ни единому его слову. Он слишком хорошо знает уловки ублюдков, что наслаждаются всеобъемлющей властью над другими, точно сомой. Они дарят то самое чувство, которого так не хватает многим в этом городе одиноких сердец. Они дарят внимание, не человека, но бога, спустившегося с небес на землю, и положившего руку тебе не плечо. Стиви знает и том, что они всегда просят в ответ самое ценное. Они простирают свои длани, и сжимают в них сердце десятков, сотен, тысяч людей, которые готовы на всё, чтобы больше не чувствовать одиночества, чтобы ощутить себя особенными, награждёнными за годы страданий, лишений и слёз. Они никогда не понимают, не находят в себе сил признаться, слезть с этой иглы, пока не раздают себя целиком: деньги, семья, сердце почки, в конце концов, остаётся лишь всеобъемлющая скорбь…   Стиви был бы рад обмануться, но он замечает, что ненависть — лишь одна сторона монеты. Он видит и вторую, она лишь мелькает, мерцая на свету, и прячась от сознания. Он был бы не первым, кто позволил себе её не заметить, увериться в твёрдости намерений и селе духа. Стиви не такой, он признаётся, самому себе, как судье, выносящему приговор. Он признаётся, что пророк влечёт, точно давно забытый отец, что утешит, избавив от боли, и даст цель в этой жизни — лучик света в беспредельной темноте. Он располагает, теплом и улыбкой, жестами, взглядами, порядком слов, ударениями в нужных местах; он или же истинный пророк, дающий шанс на искупление, или же…. Нет, нет, он всего лишь змей, чей яд — дурман, которым сочится каждое слово. Стиви ему не поддастся, ни за что, но он будет честен, честен с самим собой до последнего вздоха. Стиви делает глубокий вдох, чтобы очистить разум от морока. Он даёт образам пронестись в голове, ища ответ на вопрос. Он, и вправду, думает, что бы сумел отдать ради смысла. Стиви пожертвовал бы друзьями, с которыми прошёл столь долгий путь, лишь из-за того, что не чувствует к ним былого тепла? Он бы отдал музыку, что, столько лет была его страстью, смыслом жизни, и Богом? Он бы отдал свою новую цель, ради которой пришёл сюда, или лишь сделал вид, что ради неё? Стиви не знаёт, всё это пустое, бессмысленная рефлексия, от которой не будет толку, когда наступит роковой момент, порочная необходимость принять решение, когда даже отказ становится выбором. Но он может солгать. Как и всегда, если истина слишком страшна.   — Отринув былую жизнь, я готов пожертвовать её целиком, — Стиви смотрит пророку в глаза. В настоящий. И во второй тоже. — Она тяготит меня, словно груз, прикованный к ногам. — его голос твёрд, и в нём нет сомнений. — Старые друзья, склоняющие меня вернуться во грех. Деньги и вещи, заработанные бесчестным трудом. Сама моя жизнь, если не сумею искупить былое, не расставшись с ней. — а вот это, пожалуй, было лишним. Стиви осознаёт это слишком поздно, и едва удерживается от того, чтобы не прикусить язык. Он любит вживаться в роли, и иногда, иногда это выходит ему боком… Стиви ожидает что пророк прямо сейчас выхватит кинжал и вонзит ему в сердце, как жертвоприношение своему богу. Или даже не станет тратиться на подобные мелочи и прикажет одному из своих прихвостней сделать то же самое. Не то чтобы Стиви было сильно страшно — он знал чем все может закончится когда перешагнул через порог этого клуба. Но все же Стиви был человеком, а умирать хотелось только человеку, который отчаялся окончательно.   Стиви ждет что пророк сейчас увидит сквозь актерскую игру и его мерцающий красным глаз пронзит пелену лжи, и тогда рокера все равно ждет бесславная смерть. Но нет, Мухаммед стоит и смотрит на него со все той же мягкой улыбкой. Протягивает руку, кладет на плечо и мягко подталкивает к перилам, разворачивает к толпе, а сам становится рядом. — Дети мои! Сегодня у вас появился новый брат, что разделяет наши с вами взгляды и как и мы все, готов пожертвовать своей жизнью во имя благой цели: спасения этой сгнившей Земли! — снизу раздаются радостные возгласы, и Стиви хотелось бы верить так же, как верят они, но он слишком хорошо знает уловки ублюдков, что наслаждаются властью над другими. Знает, какой это все откровенный ###деж, каким бы правдоподобным он ни звучал. — И как и все мы, он должен сделать первый шаг и принести малую жертву, чтобы все могли знать, что он принадлежит к «Избранным Аллаха»! Стиви хватают за руки сзади и прижимают к перилам. Мухаммед наклоняет его над ограждением и ему преподносят раскаленное клеймо. Тот медленно, на показ публике, подносит клеймо к лицу Стиви… Стиви приходит в себя через некоторое время. Он стоит все там же, и щека пылает огнем, но уже не тем же адским пламенем, что заставляло его вопить от боли и извиваться мгновения назад. Руки рокербоя отпускают и он, пошатываясь, становится прямо, лишь чтобы миг спустя встретиться с карим глазом Пророка. — Добро пожаловать, сын мой.

— С-с-суки, — только и срывается с пересохших губ Стиви, когда он видит силуэты, удаляющиеся из зассанного переулка. Он чувствует, как внутри что-то надламывается, точно кто-то выбил у него всю почву из-под ног, заставив напрочь растерять всю энергию и веру в себя. Он чувствует себя кинутым, оттого, что, быть может, впервые в жизни, решил поступить правильно, но лишь огрёб больше обычного. Стиви хотел разобраться с бандитом по чести: скрутить его, заставить говорить — если понадобится — кулаками — а там уже решить, как поступать; но лишь проломил ему башку, оставив валяться хладным трупом во всеми забытом тупике. Он хотел выжечь ненависть — любовью, пусть и не в самом высоком смысле, пусть и не потому что хотел счастья для всех и даром, и всё же, позорный отказ — последнее, что он заслужил. — Суки, — повторяет Стиви уже твёрже, поджав губы в попытках задушить медленно закипающую злость, пока силуэты продолжают отдаляться, теряясь в густом тумане. Он отчего-то подумал, что один единственный трип всё изменит — наивный болван. Он решил, что начнёт с чистого листа, отринет ненависть, взрастит в своём сердце любовь, станет грёбанным всепрощающим Буддой. Стиви решил, что перестанет быть собой, и примет новую личину, оставив всё позади. Он забыл, что человеческая жизнь — грёбанный волчкок, который крутится, крутится, крутится на одном месте, пока не падает замертво. Он решил, что особенный, напрочь позабыв, что был всего лишь пылью на шахматной доске Найт-сити. — С-У-У-У-У-У-У-КИ! — Стиви больше не сдерживается, орёт во всю глотку, раскинув руки в стороны, и вцепившись ногтями в кожу ладоней; вот только смотрит он не вслед группе, сгинувшей в цепких лапах Найт-сити, а куда-то на небо, словно там есть кто-то, кто мог бы его услышать. Он видит лишь серый небосвод; серый — даже не чёрный, слишком много света, слишком много ложного света, затмившего звезды и луну. Он горит круглые сутки, словно лампа над столом экспериментатора, что вскрывает лягушку живьём. Они и есть эта лягушка — все они, все те, кто очутился в этом городе, оттого ли, что искали счастья или богатства, поскольку бежали от ещё худшей судьбы, или просто потому что так повезло — плевать — это всё они, подопытные лягушки, которых убивают, медленно или быстро — плевать. Они лягушки, но кто тогда держит скальпель? Точно не Бог. Он умер. Недавно. Закинулся теми самыми таблетками, чтобы заглушить боль. Но ошибся. По-крупному. — Суки… — в конце концов остаётся лишь тихий вздох; не взрыв, но всхлип, как говорит тот поэт, чьё имя никто не помнит, Стиви — не исключение. Он пятится, бросает взгляд на труп доходяги, что валяется у стены, заляпанной свежей кровью. Отчего-то, Стиви хочется его пнуть, да так, чтобы череп разлетелся на осколки, и он даже заносит ногу, скривив лицо в яростной гримасе, но… в последний момент что-то ему не даёт. Стиви кажется, что это ещё не сросшиеся осколки; того, что надломилось в нём пару минут назад, чем бы оно там ни было. Он лишь тихо вздыхает — снова — и плюёт себе под ноги, прямо на пыльный бетон — в первый раз. Оглядывается напоследок, сам не зная отчего, быть может, втайне надеется, что это была шутка, и сейчас Хейли вернётся, и… Ничего. Ничего не будет. Стиви качает головой, и, перехватив гитару покрепче, скрывается в ночи, следуя зову ложных неоновых звёзд.

Стиви не отвечает, он отворачивается, продолжая нависать над трупом, стоя на одном колене. Он чувствует, как первый порыв, самый естественный, животный, тухнет, точно спичка, зажжённая на ветру. Он ощущает, как первобытная ярость, сводящая мышцы спазмами злобы смешивается с другим чувством, столь же естественным и животным, образуя взрывоопасный коктейль, будоражащий кровь. Стиви знает рыжеволосую слишком хорошо, чтобы её любить. Он слишком много раз пытался слушать её музыку и не проблеваться, чтобы любить и её. Он знает её голос, смодулированный электроникой, слишком безжизненный и вылизанный, он знает наизусть четыре аккорда, которые она играет в каждой песне, он знает каждый штамп, из которого состоят её тексты, и всё же… Стиви хочет её трахнуть. Стиви суёт руку в карман, быстрое и мимолётное движение, но не настолько быстрое, чтобы его не заметили. Он вскакивает на ноги, так резко, что становится похож на уличного торчка, @#$%@вшего спидов. Он знает, что и выглядит в точности, как торчок, @#$%@вший спидов, но это тот самый случай, когда столь сомнительный стиль идёт только на пользу. Стиви подскакивает к рыжеволосой одним безумным прыжком, не давая времени среагировать: рассмеяться, толкнуть кого-нибудь плечом, бросить тупую шутку. Он близко, слишком близко, чтобы это вызывало смех. Стиви видит, как в глазах Хейли мелькает что-то похожее на страх, а она — нездоровый блеск; Стиви делает шаг за шагом, пока они не оказываются лицом к лицу, а Хейли неловко пятится, Стиви выбрасывает руку, в которой блестит что-то металлическое, и Хейли чувствует, как оно вонзается ей в живот… Стиви начинает хохотать, хохотать, как конченый психопат, схватившись за живот, и закрыв слезящиеся глаза, ещё раньше, чем Хейли понимает, что это были ключи. Он никогда не был образцом здравомыслия, и, пожалуй, никто в этом мире не удивился бы, заколи её Стиви по-настоящему. Однако, сегодня был не тот день, Стиви и так успел запачкаться кровью, и не хотел продолжения банкета. Смех смолкает, и заляпанный кровью переулок наполняется тишиной. Тишина неприятная, и прежде чем Хейли заполнит её руганью, а то и решит реально прикончить Стиви, он решает перейти к конструктивному диалогу: — Так и будем шутить да играться, или можем займёмся чем-нибудь полезным? — он кивает в сторону неприметной двери, откуда появилась Хейли вместе со своей группой. — Наладим отношения, так сказать. Один раз живём, а?

Стиви втягивает носом холодный ночной воздух, пропахший сыростью и бензином. Он втягивает его, пока лёгкие не заполняются до краёв, и в груди не начинает жечь. Он делает это не рефлекторно, не от сдавших нервов и тревоги, ползущей по телу мурашками, но чтобы остановить время, там, у себя в голове; вырубить мысли, надавив на тумблер, прислушаться к интуиции, что говорит без слов. Стиви не может ждать — счёт идёт на секунды — но он хочет понять, как ему поступить. Он бы прошёл мимо, натянув кривую лыбу, и закурив, чувствуя напряжение, но и радость, оттого, что всё случилось не с ним. Он бы бросился наперерез незадачливому грабителю, и окропил его кровью блестящее лезвие гитары, выкрикивая грязные ругательства. Он бы поступил так раньше, но теперь что-то изменилось; не снаружи — внутри; словно химические реагенты вступили в реакцию и оказались на пороге превращения во что-то невиданное, словно кто-то залег ему в голову и обновил устаревшую прошивку; словно он заново родился, и теперь учился ходить. Стиви выдыхает, быстро и шумно, это похоже на взрыв. Он тянет руку за спину, точно уличный самурай — к своей катане; вместо катаны у него гитара, — предсмертный подарок — но и она упакована в плотный чехол, с присобаченным сверху стикером. Он замирает, согнув ноги в коленях, и затаив дыхание; прошло всего несколько секунд, но Стиви знает, что делать, хоть и понятия не имеет, почему, и чем это может кончиться; а может просто боится понять. Стиви слышит, как бьётся сердце, всё быстрее и быстрее. Он хочет поймать тот крохотный миг между ударами, но он всё ускользает. Он хочет, чтобы всё прошло, как надо, но мир так устроен, что ничего не идёт по плану, он слишком спонтанный, предательски хаотичный, и Стиви проклял бы его, если бы не знал: в том-то вся прелесть. Стиви ловит его — один крохотный миг тотальной всеобъемлющей тишины; внутри и снаружи; везде. Он распрямляет ноги, точно пружину, и срывается с места, ловя ртом холодный ночной воздух. Он выскакивает из-за стены, возведённой из старого потрескавшегося кирпича, и выходит на охоту. Стиви не говорит ни слова, его язык — это грохот шагов по твёрдой земле в узком переулке. Он не атлет-мастак, но знает, что сейчас нет ничего лучше бега. Он видит силуэт грабителя, проступающий из тумана, как тот оборачивается на шум, а потом; потом — мимолётное движение. Стиви не знает, что будет дальше. Грабитель может потянуться к пушке, и одна единственная вспышка оборвёт жизнь самонадеянной рок-звезды. Он может рвануть что есть мочи на кибернетических ногах, и скрыться в ночи, залитой ослепляющим светом неона. Он может сделать что угодно, но Стиви плевать; он повалит ублюдка на землю, если будет надо — выбьет из него дух; а потом, потом будет… Взрыв. Хаос. Скачок сердечного ритма этого города, беспредельно прекрасного в своей упадочности. Стиви Стоукс не знает, чего хочет, но поступит так, как будет правильно.

Стиви Стоукс чувствует, как набухают вены, и кровь кипит в жилах. Он чувствует, как раскрасневшаяся кожа горячеет, и её пропитывает солёный пот. Он чувствует, как возбуждение разрастается внутри, точно раковая опухоль, будто компьютерный вирус, словно ядерный гриб. Стиви хочет удержать контроль, но он ускользает, точно искрящий кабель из липких рук хакера. Стиви хочет остаться собой, но меняется на глазах, будто продукт термоядерной реакции. Стиви хочет притормозить, но слетает с катушек, точно пёс, больной бешенством, будто хромированная машина для убийств, впавшая в киберпсихоз, словно Стиви Стоукс, дорвавшийся до дозы прямиком перед выступлением. Стиви Стоукс слышит, как машина, слишком роскошная, чтобы не быть изуродованной, скрывается в ночи, ревя мотором. Он слышит какофонию ночных улиц, сотрясающую Найт-сити в чудовищно прекрасных ритмах. Он слышит, как кулак, с чавканьем впечатывается в чьё-то лицо, как скрипит латекс на теле властной домины с лицом, модифицированным до абсолюта, как грязная ругань слетает с проколотых губ одержимого панка. Стиви не может оторвать глаз от восхитительно отторгающего лика города, где миллионы судеб сплетаются, будто провода в трансформаторной будке. Он видит обезоруживающе слепящий неон, струящийся отовсюду, точно в восхитительном наказании. Он замечает размытые силуэты на периферии подёрнутого дымкой зрения, выступающие из тумана, и они проходят мимо, спеша, спеша прожечь эту жизнь, цена которой — грош. Стиви видит автострады, заполненные причудливыми автомобилями, сошедшими с обложек дешёвого палпа, небоскрёбы из зеркального стекла, потрескавшегося бетона и хромированной стали, загородившие небосвод, собственное отражение в грязной луже цвета мочи диабетика. Стиви Стоукс расплёскивает лужу, промчавшись по ней, и окатив себя грязными брызгами, бежит по улицам порочного города, воплотившего в себе худшие страхи величайших умов, пока не падает замертво на холодный асфальт, и не встаёт снова. Он смеётся, срывая горло, плачет навзрыд, горланит бессвязные песни, рождённые воспалённым рассудком прямо сейчас, и преисполненные первобытной искренности. Он отплясывает в грязных изрисованных подворотнях, подсвеченных искрящимися проводами, сбивая мусорные бачки и распугивая бомжей. Стиви теряется в обуявшем его экстатическом буйстве. Он забывает своё имя. Он отвергает свою историю. Он больше не знает, каково играть, от чистого сердца, или «потому что так надо», он не помнит, что значит любить, и делать вид, что любишь, он не понимает, что значит бунт, а где слепое подчинение, Стиви Стоукс умирает в кипятящем глазные яблоки взрыве атомной бомбы, и после него остаётся лишь хаос. Стиви Стоукс воскресает в замызганном переулке, обессилевший, но преисполненный покоя. Он не знает, был ли это наркотик, или что-то глубже, но понимает, что случилось то, что должно было случиться. Он не помнит, как много времени прошло, но видит, что мир остался неизменен: та же ночь, тот же город, те же загадки. Стиви ковыляет навстречу шумным улицам, опёршись плечом о шершавую стену. Он хочет вспомнить, что случилось, но разум затуманен. Он складывает пазл из кусочков, фрагмент за фрагментом: сначала встреча в баре, потасовка, препарат; Стиви Стоукс кривится, вспомнив о плане, что предложил лицу с обложки — слишком безумно. Но он не умеет иначе. Придётся попотеть, чтоб не пополнить «клуб двадцати семи». Но всё это потом. А сейчас есть более насущные проблемы…

https://youtu.be/vl3L8TxaTU0

Стиви Стоукс был отчаянным малым; теперь это знали реально все. Он не был бунтующей рок-звездой, которая искренне верила, что спалив мир дотла, сумеет сделать его лучше. Он не был улыбчивой поп-звездой продавшейся корпорациям с потрохами, и выпускавшей только те хиты, что были брошены на стол корпоративному боссу, и одобрены его размашистой подписью. Он выгорел дотла, словно головешка, от которой остались одни угли. И был готов на всё, чтобы, вновь, ощутить вкус жизни. Стиви Стоукс падает в темноту, словно кто-то выдернул шнур, питавший его от искрящей розетки. Он чувствует, как последний разряд проходит по его телу, и конечности отключаются одна за другой, повиснув, точно оборванные провода. Он чувствует, как, самым последним, отключается сознание. Оно и так затуманено недостатком напряжения — если он робот — или той дрянью, что пустил по вене — если в нём осталось хоть что-то человеческое. Он видит искажённое злобой лицо, но не в силах даже оскалиться в ответ. Он слишком плохо себя вёл — теперь его сдают в утиль. Стиви Стоукс в темноте. Он тут один, совсем один, как всегда и боялся. Он может и не один, конечно, но никто не услышит его криков, и не придёт на помощь. Они все одни, те, кого отключают от розетки, и увозят в тёмную комнату. Они не нужны обществу, но их ещё можно разобрать на запчасти. Он не хочет стать ещё одним безликим винтиком в совершенной машине Нового Мирового Порядка, бездушном олицетворении всего, во что они верили, и чего боялись. Он — всего лишь маленький робот, встроенная батарея которого окислилась и протекла. Он ничего не изменит, разве что… Стиви Стоукс — звезда. Они тоже загораются в темноте, когда кому-то нужен свет. Он — звезда, выкованная в ядерном пламени, что отняло жизни его друзей, и заставила восстать из пепла, умывшись их кровью. Он знает простую истину: лучше сгореть, чем угаснуть. Он горит, горит так ярко, что начинает поглощать темноту словно топливо, и лишь тогда понимает величайшую шутку вселенной: в темноте никого нет. Стиви Стоукс разгорается. Он стал слишком ярким для этой вселенной. Он пожирал, всё это время, но ничего не давал взамен. Он чувствует, что меняется, чувствует, как стареет. Он больше не может поглощать — ему просто нечего. Он больше не даёт свет — ему просто некому. Он должен погибнуть, как и всякая звезда, чей срок пришёл. Он знает — во вселенной нет ничего красивее зарождения звезды, разве что…. её взрыв. Стиви Стоукс был отчаянным малым: теперь это знают реально все. Он не думал, что можно так улететь с третьесортной дури, купленной с рук подозрительного доктора. Он хотел просто прийти в себя; наверное это всё электричество, проклятье, он всегда боялся потерять контроль против своей воли, но жизнь слишком любит дурные шутки. Он пытается оклематься, но тело не слушается. Он пытается продрать глаза, но, снова и снова улетает в сети обрывочных образов за опущенными веками. Он хочет быть в курсе, но ловит лишь крохи реальности, которые теряются в плену трипа, пока не… Стиви приходит в себя, рефлекторно делая глубокий вдох, и чувствуя, как нос щекочет холодный воздух, пахнущий грязными улицами. Он видит отблески неона на периферии, и вскакивает на ноги, перепугав задремавшего индуса. Он не пришёл в себя в полной мере, лишь обрёл подобие контроля над ноющим телом и сумел продраться сквозь ловушки затуманенного сознания. Стиви чувствует, как член зудит и рвётся через ширинку, он был бы рад спустить пар, желательно не своими руками, но идея, загоревшаяся у него в голове слишком… взрывоопасная, чтобы пытаться её удержать. Стиви срывается с места прямиком к дорогущей тачке, у которой уже толпятся его новоявленные друзья. Он врезается в стену плечом, и едва не падает на шершавый асфальт, пока добирается до водительского окна, и не стучит в него, невольно нацепив на лицо самую придурочную улыбку из всех возможных. Солнцезащитные очки, стянутые у какого-то собутыльника так и остаются валяться возле оклемавшегося индуса… — Слушай, Фрэнки — Стиви возбуждён, чертовски возбуждён, и не только в том самом смысле. — Тебе нужно «Ложе Пророка»? Ты её получишь. Прямо в руки. В подарочной упаковке. И, не дав корпорату промолвить и слово, Стиви выпаливает ему, как на духу. Про концерт, который он закатит прямо в центре города. Про то, как порвёт с рок-музыкой, и примет ислам, прямо на концертной площадке. Про то, как станет живым рупором «Ложа Пророка», и внедрится к ним в секту. Про то, как станет кротом, и сделает всё, что нужно. А если придётся словить пулю — то станет единственным, кто пострадает, и отправится на встречу к гуриям.

Стиви не успел опомниться, как тишина, заполнившая задрипанный бар после кровавой бани сменилась суетливым шумом и гамом. Он любил суету: неразборчивые пересуды незнакомцев в другом конце комнаты, бегунки, снующие туда-сюда по тёмным переулкам, словно мелкие крысы, уборщики, оттирающие ядовитой смесью запёкшуюся кровь от асфальта. Суета — это жизнь, куда хуже, когда людям на всё плевать, и они смотрят на мир тупыми рыбьими глазами, в которых нет даже мало—мальского интереса, не говоря о большем. Но Стиви терпеть не мог, когда суета пыталась схватить его за горло; он предпочитал наблюдать за ней сверху-вниз — со сцены — а не оказываться в гуще событий, смысла в которых было не больше, чем в пятничных телешоу. Стиви окатил бармена виски, похлопал его по щекам, но окровавленный ублюдок так и остался валяться на полу мёртвым грузом; а совсем скоро в бар завались доктора с пушками, охочие до бабок, стервятники, только и ждущие, чтобы распотрошить свеженькие трупы, и прочая уличная шваль. Он не помнил, чтобы на его веку кто-то приезжал так быстро, если дело не касалось корпоративных шишек. Лицо с обложки постаралось, или им просто так повезло? Стиви не верил в пустую удачу, если в поле зрения оказывались корпорации — это им было выгодно, чтобы обыватели довольствовались россказнями о счастливых случайностях и роковых несчастьях, а не пытались копать глубже. Там-то всё было, как на ладони: марионетки и куклы, одна и та же история, как ни крути. Всё, что нужно — раскрыть глаза пошире. Стиви не стал встревать — много чести — собрался было выскользнуть наружу, и потрясти старых знакомых насчёт корпа и «Ложа Пророка», но, не успел переступить порог, как понял, что не справится без подзарядки. Он не вымотался, как старик, попыхтевший пару минут со шлюхой, купленной на последние бабки, отложенные на чёрный день. Нет, дело было не в теле — в голове. Стиви чувствовал, как в неё заползает тоска — самое паскудное чувство в мире; когда оно брало над ним верх, Стиви мог делать только одно: валяться на зассаном полу и безжизненно пялиться заплесневелый потолок, ожидая, пока его оголодавшее тело сожрут генно модифицированные мухи. Он не знал, из-за чего такое случалось, просто в одночасье жизнь теряла краски, а взрыв оборачивался всхлипом. Он не знал, из-за чего тоска наваливалась на плечи, а мир уходил из-под ног — но знал как её побороть; нужна была только доза. Стиви присвистнул, и, без лишних слов, плюхнулся на пол за барной стойкой, положив гитару у ног. Он был слишком здоровым для докторов, и слишком живым для стервятников; они вертелись вокруг, но не обращали на него внимания. Забавно, совсем недавно это бы разозлило Стиви, но сейчас он был рад; ему хотелось одного — поскорее уколоться, и свинтить куда подальше. Он провёл рукой по коже на сгибе, дело было за малым. Со свистом, вытащить ремень из рваных джинсов. Перетянуть им руку. Поработать кулаком, заставив кровь прилить к венам. Набрать мутноватую жидкость в одноразовый шприц. Поднести иглу к бледной коже… Стиви облизнулся, суета нарастала, люди сновали туда-сюда, как крысы, бегущие с тонущего корабля; если полоумный док не @#$%ал — это будет славная ночка. В противном случае…

Стиви не раскрывает дверь. Он вышибает её, яростно пнув тяжёлым кожаным ботинком со стальными набойками, отчего дерево едва не трещит, открывая ему путь в основные помещения бара. Такими ботинками можно крошить черепа, но Стиви никогда не был сторонником чрезмерной жестокости. По крайней мере в те счастливые часы, когда отдавал себе отсчёт, а не пребывал в плену всевозможных составляющих химической таблицы в самых невероятных сочетаниях. Он любил решать проблемы со стилем, даже если стиль грозил стать несовместимым с жизнью. Он хотел быть в центре внимания, даже если должен был стать последним, что увидят очередные безмозглые ублюдки, нашпигованные синтетикой и железом. Он просто любил быть ярким, как атомная бомба, и таким же смертоносным. Именно поэтому Стиви Стоукс решил размяться. Сначала он хотел сказать ублюдкам пару ласковых, но оказавшись на пороге, мигом позабыл все возможные слова. Отбросы громили бар, и проливали кровь, не ведая ни жалости ни меры. Они даже не сразу обратили на Стиви внимание, погрузившись в причудливый мир нескончаемого насилия, жажду которого, наверняка, подпитывала дрянь, разлившаяся в их крови. Они точно не стали бы слушать, такие ублюдки знают лишь один язык: язык боли; и Стиви выучил его на пять с плюсом. Он поудобней перехватил гитару, отчего струны дёрнулись и звон заглушил собой чавкающие звуки, грохот битого стекла, и чьи-то истошные крики. А потом… потом началась вечеринка. Стиви не любил пушки; они были слишком совершенными. Словно безликие корпораты с обложек финансовых журналов: идеально зализанные волосы, гладко выглаженные костюмы, лица, на которых нет ни единой эмоции, и импланты ничем не выделяющиеся на фоне гладкой кожи; такими же были и пушки: совершенными, но безликими механизмами, созданными с единственной целью: оборвать ещё одну жизнь. Они были бездушными, в отличие от старого доброго холодного оружия, что вскрывало плоть и дробило кости, кружась с тобой в смертоносном танце, и сливаясь воедино в этой страстной и кровавой случке. Стиви не был мастером меча, но ценил эти стремительные и смертоносные мгновения, когда приходила пора проливать кровь. Однако, даже он не мог поспорить с одним фактом: пушки решали. И когда в воздухе засвистели первые пули, озаряя яркими всполохами ночной полумрак, исход схватки уже был предрешён. Стиви лишь вздохнул, когда пыль улеглась, а пол задрипанного бара оказался залит кровью уличных отбросов, и устлан их покорёженными телами. Он так и не задел никого из них своей модифицированной гитарой; всё случилось слишком быстро: вот первые всполохи, отбросы кружатся, пытаясь зацепить их своими хромированными когтями, а вот дым валит из стволов, и всё уже кончено. Он был бы рад поиграть подольше, но… возможно, это и к лучшему; может, в этот раз пушки и пули спасли ему жизнь. Стиви подхватил чудом не разбитую вдребезги бутылку крепкого пойла, и напевая себе под нос какую-то старую песню, зашагал к помятому бармену, играючи, обходя трупы и кровавые пятна. Стоило поговорить с ним, бармен мог поделиться чем-то занятным, или хотя бы… отплатить за спасённую шкуру.

Стиви явно не испугался, или, по крайней мере, очень убедительно не подавал виду. Он так и стоял у самой двери, глядя на Филиппу сверху-вниз; одна рука сжимала гриф гитары, что лежала на плече, точно дубина, во второй он держал тлеющую сигарету. Лицо Стиви расчертила улыбка прирождённого нахала, а в глазах, что выглядывали из-под очков, опущенных на самый кончик носа, плясали задорные огоньки. Он то ли чем-то накидался по пути в бар, то ли просто получал большое удовольствие от столь сомнительной ситуации. Стиви Стоукс был отчаянным малым, теперь в этом никто не сомневался. — Ты испортила мне славный выход, — насмешливо сказал он, от души затянувшись сигаретой когда Филиппа отошла в сторону. Пепел посыпался на начищенный пол, и Стиви растёр его подошвой тяжёлого ботинка, — Знаешь, на улицах за такое могут сломать нос. Но я сегодня добрый. — он хрипловато засмеялся, но выждал несколько секунд, прежде чем приблизился к столику с деньгами. Стиви поглядел на купюры, и зацокал языком. Старые добрые бабки, золотой телец, обнажавший самые паскудные людские пороки, ради которого совершались худшие из преступлений. Сразу же, в его голове  возникло непреодолимое желание спалить купюры дотла, но Стиви  сумел побороть его, когда с той стороны двери вновь послышались крики. Схватив положенную ему пачку, Стиви заткнул её за пояс, и тут же кивнул в сторону двери, бросив взгляд на Филиппу. — Я не прочь размяться, как видишь.

Стиви не ждал от лица с обложки многого, и получил ровно то, что собирался увидеть: кучу корпоративного говна прямо в лицо. Он знал, что всякий корп будет юлить, когда сомнительное дельце касается его драгоценной шкуры, и ни один в мире корп не станет обращаться к уличным наёмником, если дело касается чего-то ещё. Они боятся не оказаться на улице без гроша в кармане, но чтобы их место занял тот самодовольный юнец из офиса напротив. Они боятся не всплыть в сточной канаве хладным трупом, но чтобы в некрологе о них отозвались без должного уважения. Старая добрая классовая ненависть, Стиви явственно ощутил, как она скручивает его желудок тугим узлом. Стиви слушал: тупые вопросы, извергаемые из ртов тех, кто мнит себя самым умным; сухие, как сушняк после вчерашней попойки, ответы. О да, так вам всё и выложат на блюдечке с голубой каёмочкой. Личные секреты под соусом из подковёрных интриг, а сверху добавят немного искренности. Они правда были тупыми — его новые знакомые — если надеялись вытянуть из лица с обложки хоть что-то дельное. А может просто убивали время, или развлекались? Он тоже был не прочь развлечься, и сделать ещё кое-что: проверить границы, определить свою ценность для корпов, или убедиться в полном отсутствии оной. Стиви уже закатал рукав, и стал нащупывать вену, как тут… Суки, пронеслось в голове у Стиви первым делом, но, не прошло и секунды, как раздражение сменилось интересом. Он даже не натянул рукав обратно, лишь чуть опустил солнцезащитные очки, чтобы не проглядеть, как чья-то металлическая рука схватит его за шею, и сдавит её медвежьей хваткой. Потом, со скрипом, встал с пластикового стула, протащив его по полу, и взвалил гитару с лезвием, блестящим в свете безжизненных ламп, себе на плечо. — Ссать захотелось, прости, дружище, — насмешливо бросил он корпу, похлопав себя по наполовину застёгнутой ширинке, и пинком распахнул дверь, ведущую в бар…

Стиви поджигает сигарету, когда корп появляется на сцене. Пальцы не слушаются, стираясь в кровь о колесо старомодной зажигалки. Воздух насквозь пропитан парами искусственного бухла, дымом синтетики, запахом недожаренного. соевого мяса. Паршиво, ему нужно хоть что-то настоящее, хоть что-то. Немного истины среди отблесков рукотворной лжи, совсем немного. Он просто хочет ощутить себя живым, пусть и всего на мгновение; разве он хочет так много? Огонёк загорается, когда покрасневшая кожа начинает гореть. Сигарета, зажатая в зубах Стиви тлеет, и прокуренные лёгки заполняет дым. Дым настоящего табака, или подделки, неотличимой от оригинала. Так ли это важно, если вкус одинаковый? Может быть, но Стиви не готов впадать в одержимость; не сейчас. Он просто хочет расслабиться. Стиви держится чуть поодаль от остальных, смотрит, как они, гуськом, идут в логово корпа, словно послушные овечки — на бойню. Он не боится, дело не в безопасности, — это просто сценический трюк. Он всегда прикидывал, как лучше появиться на сцене, сделать так, чтобы взгляды всего мира были прикованы к нему одному. Стать для них Буддой, Иисусом Христом, и Мухаммедом в одном лице. А потом ударить по струнам, и пусть руки делают своё дело; или сердце. Стиви так давно играл по-настоящему, что уже забыл, как это делается. Но он всё ещё любит внимание. Любит эпатировать. Сводить с ума. Быть первым, даже в худшем. Он тут такой не один, но — ха-ха — он всегда будет лучшим. Стиви садится на пластиковый стул, непринуждённо, вальяжно, с ленцой — прямо как кот. Он сразу даёт понять, кто здесь король, властитель ваших дум и секс-символ несовершеннолетних дочерей. Он всегда будет лучшим. Как бы лицо с обложки не мнило себя главным, оно навсегда останется лишь говорящей головой. Лишь отполированной до блеска марионеткой в руках незримого кукловода. Лишь ещё одной ступенью на корпоративной лестнице, длиною в вечность — вот чем станет его голова. Стиви лишь кажется непринуждённым королём с гитарой, о которую он опирается, словно о подлокотник трона. Сам-то он знает правду, настолько хорошо, что может её не замечать. Заученные до автоматизма движения. Коронные фразочки. Лучшие позы и улыбки. Они похожи, с лицом с обложки, просто оказались по разные стороны стиля. Они похожи, как братья-близнецы по разные стороны зеркала. Они похожи, но никогда в этом не признаются. Тут-то и кроется главная шутка. Лишь единицы её понимают. Стиви не уверен, понимает ли он сам, но он точно знал, того, кто понимал; каждую грёбанную шутку, что придумала чертовка-жизнь. Жаль, что он мёртв. Так, чёрт побери, невовремя. Стиви слышит про «Ложу Пророка» от лица с обложки. Вспоминает дурные слухи. Ухмыляется. Одна и та же история: есть наниматель, есть бегущие в тени. У одного есть бабки, у других — пушки и кулаки. Один не хочет марать руки, другие — хотят жить. Обычно, ближе к концу истории, первый кидает вторых, думая, что это была его игра. Но обсирается. По крайней мере так было в комиксах, которые Стиви читал в детстве; листал на прилавке, пока их не гнали взашей. А кто он сам — если не ходячая история с выцветшего постера? Стиви ухмыляется, глядя на металлическую суку. Она явно считает себя суперзвездой; в каждой жопе — затычка, в каждой заднице — заноза. Она ещё не поняла, что это он позволил ей говорить первой, сыграть на разогреве, чтобы его собственное выступление стало ярче сверхновой. Стиви выдерживает паузу, впечатляющую для рок-звезды, которая не может заткнуться, когда нажрётся какой-то уличный дряни. Стиви кладёт ногу на ногу, поправляет очки. Невзначай дёргает струны, и комнатку заполняет искажённый звук. Затягивается, выпускает дым, и всё вокруг заволакивает удушливым маревом. — Ладно, Фрэнки, — голос чуть с хрипотцой, как у торча, который задаёт дурацкий вопрос, но ему плевать на ответ — ему нужны только деньги. Стиви правда плевать, но ему нужны не деньги, кое-что получше: внимание. — один вопрос: почему я?

— Ладно, глянем… — Стиви повернул голову, совсем легонько, будто собирался счистить с собственных джинсов засохшее пятно, а не рассматривать ампулу на ладони химика. Скорее формальный жест, чем осознанная необходимость, он всё равно не отличит заботливо приготовленный яд от лучшей в мире наркоты, пока не пустит её по вене. Впрочем, на улицах такие жесты значили очень много, Стиви давно выучил это неписанное правило. Держи лицо, а если не хочешь — готовься в него получать. Стиви кивнул, будто самолично убедился в качестве товара, и вновь стал тупо пялиться перед собой, благо его глаза до сих пор были скрыты за непроницаемым стеклом. Он не параноил, да и вряд ли в этом задрипанном баре кто-то поднялся бы с насиженного места, даже начнись кровавая баня прямо у них под носом. XXI век стал веком тотального равнодушия; им даже не нужны лицемерные улыбки. Быть может оно и к лучшему. — Нет, оставь боевые себе, — ответил Стиви, и в его голосе проскользнуло нечто похожее на смешок. — Дело не в деньгах. Просто не люблю быть на взводе. — он солгал. Конечно же солгал. Стиви Стоукс любил быть на взводе, ровно как и залипать на узоры, оставленные плесенью на стенах. Всё дело было в настрое. Внутреннем, мать его, состоянии. Сейчас оно требовало чего-тоиного. Стиви сунул руку в карман, и шелест купюр остался неслышным за пересудами соседей по барной стойке, звуками пробуждающихся улиц по ту сторону обшарпанной двери, хрипом неисправного музыкального автомата. Ладонь оказалась под барной стойкой, но её тоже никто на заметил, ровно как и едва уловимый кивок: в бар стягивались люди, люди примечательные, а оттого неизбежно притягивавшие к себе внимание, и они даже не прятались. Ладонь ощутила прикосновение другой ладони, холод ампулы, пропажу купюры; они разменялись; дело бы сделано; да здравствует свободный рынок, и бегство от реальности по самой доступной цене. — С тобой приятно иметь дело, — Стиви улыбнулся, поборов паскудное желание принять дозу прямо в зассаном туалете. Всему своё время. И место тоже. А пока…

Стиви смотрел на стремительно тускнеющее небо, пока прохладный ветер, словно старый друг, трепал его за волосы и полы протёртой до дыр куртки. Оно не бывает чёрным, Найт-сити делает своё дело, размывая границы между днём и ночью до неузнаваемости; зажигая бесчисленное количество ложных светил, и озаряя сумрак отблесками рукотворного металла. Оно не бывает чёрным нигде, только в диких землях, покоившихся за зыбкой границей крепостей из бетона, стекла и стали, куда отважился бы сунуться только самый отчаянный безумец, за голову которого корпорации назначили кругленькую сумму. Оно не бывает чёрным, скорее серым, словно асфальт под подошвами ботинок, или удушливый дым синтетического курева, вырвавшийся из лёгких разукрашенного ночного бродяги, но оно остаётся настоящим. Последний ломтик свободы, до которого ещё не дотянулись загребущие лапы всеведущих царей природы. Стиви думал, что он тоже был настоящим; последний вестник свободы, или глашатай неизбежных перемен, но это было давно, хоть и правдой; сначала идеализм стал топливом для печатного станка, чеканившего продукт для услады масс, не желавших думать своей головой, а потом… Потом он просто выгорел. Стиви был совсем рядом с баром, оставалось лишь протянуть руку, и сделать один единственный шаг за порог, но, отчего-то он никак не мог найти в себе сил. Он оттягивал неизбежное, словно по уши влюблённый юнец, боявшийся сказать заветные слова своей «любви до гроба», хоть и понимавший, что должен это сделать. Он мялся, как голодный оборванец, знавший, что придётся преступить закон, если он не хочет стать ещё одним вздувшимcя трупом на дне помойной ямы. Он всё ещё не знал, поступает ли правильно, хоть само это понятие вряд ли что-то значило в мире, где воплотились все возможные опасения о будущем. Стиви Стоукс и так продал задницу, как ни пытался прикрывать это глупыми шутками, зубоскальством и высокопарными фразами, и всё же, остатки сгнивших принципов мешали ему переступить очередную грань между жизнью вольного анархиста, и продавшейся с потрохами говорящей головы. Стиви оторвал взгляд от небес, где раскалённый до красна шар уже скрылся за линией горизонта, когда какой-то болван задел его плечом, и одарив мертвецки холодным взглядом, что бывает только у хромированных по самые яйца дуболомов, скрылся за дверями того самого бара. Сначала Стиви, машинально дёрнулся вслед за ним, нет, не чтобы огреть его корпусом гитары по железной башке — просто покончить с бессмысленными прятками от взбунтовавшейся совести, но… Так и не дойдя до порога, резко развернулся на месте, и пошёл дальше по тротуару, сунув руки в карманы потёртых джинсов. Стиви мигом успокоил себя тем, что просто подышит «свежим» воздух, сделав один единственный круг по кварталу, но где-то там, в глубине души, он прекрасно понимал, что пудрит себе мозги. Сам не заметив, Стиви вновь оказался у того самого переулка, где поделился парой евбробаксов с уличным музыкантом; Стиви не знал, взыграла ли в нём сентиментальность, или дело было в профессиональной солидарности, том, что «музыканты должны поддерживать друг друга» и прочем дерьме, которое рокербои втирали друг другу, пытаясь выторговать дозу, и всё же дело было сделано. Теперь парнишка выбрался под свет неона, лениво разгоравшийся тут и там, и небрежно перебирал струны, горланя что-то блеющим голоском. Он был старомоден — никакого хрома — и всё же, даже в таком паршивом районе находились те, кто швыряли ему свои баксы, прибавляя игре энтузиазма, а голосу-мощи. Стиви стоял чуть вдалеке, прислонившись спиной к исписанной стене, он и так нацепил дурацкие солнцезащитные очки, но всё равно боялся привлечь к себе внимание, а может — не хотел отнимать у парня минуту славы. Он тоже был старомодным — чёртова рок-звезда, вначале певшая о том, что терзало сердце, а потом скатившаяся в заученные призывы, пытавшаяся быть «чистой», но срывавшаяся раз в пару месяцев, всё ещё верившая, что сумеет «взять своё», но погружавшаяся в болото отчаяния. Мир вокруг менялся, рос и мутировал, точно раковая опухоль, но он… он оставался бессменным реликтом былой эпохи. Стиви слушал песни, что сменяли друг друга и переплетались, точно кабели очередной хромированной безделушки, вонзившиеся в запястья, и, медленно, но верно, его сердце наполнялось решимостью. Он уже был готов сорваться с места, и бросить всё это корпоративное дерьмо, в которое, по несчастью, или по глупости, умудрился вступить. @#$%&ться как можно дальше, где их никто не знает, взять с собой этого парня, начать с нуля, как он уже делал, не раз и не два, а потом… Срань, это была всего лишь вспышка, точно удар по голове словно доза, с которой тебя торкало в самом начале, а теперь не берёт вовсе. Стиви не просто продался, он выгорел, причём гораздо раньше. Поначалу он ещё мог скрывать — от себя самого в том числе. Играть по инерции. Выпускать написанное в стол. Теперь у него не получалось даже притворяться. Выходя на сцену, он был не просто не в своей тарелке — ужом на сковородке. Вынужденный петь хотел орать благим матом. Только вечеринки, только дурь и секс помогали ему забыться, пусть и совсем ненадолго. Ради них он ещё мог терпеть, но знать не знал, сколько ещё сможет продержаться. Он был бы рад всё бросить, и жить на отчисления с продаж — но был не настолько популярным. Он был бы не прочь бросить всё и заняться чем-то новым, но всё, что он умел — петь, кричать и ставиться. Стиви не был на распутье, его просто поставили перед фактом. Вернее, выбор-то у него был, но это выбор между жизнью и смертью. Он всегда ходил по краю лезвия, как и подобало рок-звезде, но видел слишком много смертей, чтобы не научиться ценить жизнь. Ах, Гидеон — Стиви машинально схватился за гитару, оторвавшись от влажной стены, и скользнув по тротуару — он был придурком, но из тех, что всегда знают, как правильно поступить. Жаль, его нет рядом — похоже, парнишка-музыкант его заметил, а значит стоило делать ноги — когда он нужен больше всего. Всё, что осталось — воспоминания; грёбанные воспоминания, грош им цена. Cтиви вернулся к бару. Он больше не чувствовал страха, сковывающего по рукам и ногам. Но и не был преисполнен холодной решимости. Он просто знал, что должен попробовать. А если не выйдет— гори оно всё огнём. Толкнув ободранную дверь плечом, Стиви завалился внутрь, так и не сняв очки. Он сомневался, что в этом прокуренном шалмане найдётся хоть кто-то, бывавший на подпольных концертах «Атомного взрыва», и всё же не стал рисковать. Паршивое местечко, но не паршивей всех тех заведений, кто он прожигал свою молодость. А вот компашка… компашка подобралась славная. Стиви уселся за барную стойку, но не стал ничего заказывать. Нет, он не был привередой, что ели только настоящее мясо, и пили только настоящее пиво, и не боялся потерять бдительность, как иные параноики. Просто ещё не отошёл с прошлой гулянки. Недаром говорили: во всём нужно знать меру. Впрочем, ещё говорили о том, что готовиться ко всему стоит заранее… — Есть дорфы? — он толкнул плечом парня с большущей сумкой, сидевшего рядом. Он был похож на уличного варщика, у которых всегда можно было затариться свежей наркотой. Впрочем… Стиви вовремя вспомнил все эти слухи про новую дурь, выжигавшую мозги незадачливым торчкам, и нервно сглотнул. — Только не вздумай сунуть мне эту дрянь. Ты понял, о чём я. — говорил он полушёпотом, а смотрел прямо перед собой, даже не удосужившись повернуться к новому знакомому.

От сопутствующей атрибутики разве что. Люди ещё не научились узнавать ориентацию друг друга по запаху, а уж внешность и манеры — вообще не показатель.   Сейчас такое не сработает — с них вполне могут спросить за то, что среди ориентаций не будет той же… пансексуальности.   Это лишь добавит в игру ещё одну сомнительную условность. При том, что существует вполне рабочая схема: ты — вау! — сам решаешь, с кем будет спать твой персонаж, и как реагировать на чужие подкаты. Без лишних галочек.

Будто в реальной жизни от твоей ориентации зависит, кто к тебе будет клеиться)0

Ммм, щас бы с пацанами боеголовки повзрывать)0