Тaб

Готово)

Окей, спасибо, что не воспользовалась моей невнимательностью, сейчас подправлю)

Я скопировал волю из ваших листов, так что вряд ли) А сколько у неё было?

Все начинают в зоне движения за пределами тоннеля. В этом ходу у вас есть бонус засады т.е. вы игнорите защиту врага.  1) Джессика, Воля 2/3, Защита 30, Поглощение 13 2) Джек, Воля 6/6, Защита 22, Поглощение 17 3) Никос, Воля 2/3 4) Агнес Воля 2/4, Защита 18, Поглощение 14 4) Брюс Штайнберг Воля 4/4, Защита 26, Поглощение 18, 4 дайса + 11 пунктов проверки 5) Адольф, Воля 6/6, 30 защита, 21 Поглощение, 5 дайсов + 16 пунктов проверки и узкая специализация на выбивании из тебя духа 6) Гитлер, Воля 6/6, 30 защита, 21 Поглощение, 5 дайсов + 16 пунктов проверки и узкая специализация на выбивании из тебя духа 7) Первый нацист, Воля 3/3, Защита 18, Поглощение 15, 3 дайса + 11 пунктов проверки 8) Второй нацист, Воля 3/3, Защита 18, Поглощение 15, 3 дайса + 11 пунктов проверки

— Тогда вперёд! — офицер Брюс Штайнберг сжимает в кулак руку, закованную в бронированную перчатку. В его глазах пляшут огоньки храбрости, но в самой их глубине таится лишь мрачная готовность ко всему. Он нажимает мясистым пальцем на холодную кнопку и металлическая дверь начинает открываться с мягким жужжанием. Остаётся лишь надеяться, что его не услышат те, кто поджидает их там. Томительное ожидание хуже смерти, каждому из них хочется поскорее броситься в бой, даже тем, кто никогда не держал пистолета в руках. Они могут победить, отвоевав свободу Миднайт сити огнём и мечом. Они могут пасть, став первыми жертвами этого жестокого дня. Как бы там ни было, даже смерть будет лучше томительного ожидания, длиною в вечность. — Запомните пару простых правил, — говорит офицер Брюс Штайнберг, когда половина стальной двери скрывается в пазу, обнажая потолок и пол корпоративной станции. Этой станцией явно пользовались, и ни один раз, она уже не такая чистая, как служебный тоннель. Но всё равно внушает необъяснимый трепет. — Никогда не забывайте об обороне, как бы ни хотелось выбить все мозги этим обсоскам. Не бойтесь отступать, если дело плохо, я называю это перегруппировкой, — он хрипло смеётся, бросая взгляд на остальных, чтобы понять, оценили ли они шутку. — И всегда делайте контрольный выстрел. Они любят притворяться мёртвыми, чтобы схватить тебя за горло в самый неподходящий момент. Блестящая металлическая дверь исчезает в стенном пазу, открывая им путь. Надпись на колонне справа гласит: «Станция Новый Авалон». Никто кроме Никоса не видит девушку, сидящую у её основания. Справа, ещё дальше, стоят двое бритоголовых. Они смотрят на поезд, о чём-то разговаривая. Очевидно, это и есть знаменитые Братья Фюреры. Внизу, на рельсах, есть ещё двое. Они замечают только их бритые головы, и руки, сжимающие пакеты со взрывчаткой, обмотанные разноцветными проводами. Скоро всё взлетит на воздух… Брюс Штайнберг мягко кивает остальным, делая шаг на истёртый кафель станции. Время пошло. Бряк

Ты траллируешь что ли? Но вообще нет.

Безымянные нацисты - люгер парабеллум Адольф - шипастые кастеты и ботинки Гитлер - ножи в форме свастик, которые можно использовать и в ближнем в дальнем бою   Лады) Не забывай, что для любого хода в мире живых Никосу придётся тратить волю, не получая соответствующего бонуса к броску) Я тогда жду пост Никоса и выпускаю вас)) Бросайте инициативу, кто ещё не бросил.

Добавил в пост с картой. В этом ходу у вас бонус засады, но не забудьте бросить инициативу, чтобы определить очередность между собой.

Карта зоны Пунктиром обозначены края зон движения П — персонажи игроков А — Адольф (пирсингованный), 30 защита, 21 поглощение Г — Гитлер (голубоглазый), 30 защита, 21 поглощение Н1 И Н2 — нацисты выкладывающие взрывчатку, по 18 защита, по 15 поглощение Чёрный прямоугольник — поезд Рельсы — рельсы

Никос Тлен застилает взор, сгущая краски, и обращая великолепие в подлинные руины. Пелена Савана никогда не оставит Никоса, это его вечное проклятие, напоминание о том, что он мёртв, и смотрит на мир с другой плоскости, недоступной живым. Однако, это и дар, теперь он может видеть изнанку вещей, о которых ему приходилось лишь гадать, отгоняя дурные мысли. Вселенная, вывернутая наружу — его новый дом. Воздух здесь пропитан отчаянием, что разливается по крови при каждом вздохе. Эфемерное тело состоит из боли, которой не будет конца, даже бросся он вниз, в пучины бушующих Бурь. Воспоминания подобны наркотику, что приносит немыслимые страдания, сводя тело в судороге, но от которого так тяжело отказаться… Он слышит как кто-то перебирает струны, пройдя сквозь дверь, серый коридор, и ещё одну дверь. Он слышит мелодичный женский голос, шагнув на станцию «Новый Авалон», она поёт о Стигии, городе городов, перевозчике-Хароне, и большой жатве, время которой пришло. Он видит девушку, одетую в чёрное, чёрное и ещё раз чёрное, повернув голову вправо. Её кожа белее молока. Она мертвее, чем он. У её ног лежит острая коса. — Это последняя? — слышит он низкий бас, доносящийся сквозь водную толщу Савана. Бритоголовый мужчина с тяжёлым взглядом, одетый в чёрную кожу, на одном виске выбита свастика, на втором — цифра четырнадцать. Его лицо украшает пирсинг, голову — стальные шипы, напоминающие о костяных наростах древних ящеров. Тлен превратил его лицо в бледный череп. Он скоро умрёт. — Остальные за скотами. Они должны управиться за час. Если не управятся — не наша беда. Здесь всё равно не останется камня на камне. — отвечает ему спокойный баритон, приглушённый, точно он слышит его из-за бетонной стены. Бритоголовый мужчина с ярко-голубыми глазами, одетый в белую футболку и подтяжки, на одном виске выбита свастика, на втором — цифра восемьдесят восемь. Его лицо остаётся чистым, нет даже щетины, в глаза бросается лишь широкий подбородок. Тлен превратил его лицо в бледный череп. Он скоро умрёт. — Эти взрывы — как последние вздохи былого. Старый мир рухнет, забрав с собой всю грязь. Мы построим новый, белый мир. А если нам суждено пасть — падём, не предав своих идеалов. — Так и будет, брат. Всё или ничего. По-другом жить нельзя. Они крепко сжимают руки друг друга, глядя друг другу в глаза. Это продолжается ни один десяток секунд. И тогда Никос понимает. Они скоро умрут. Никос видит, как внизу, на рельсах, ещё двое бритоголовых выкладывают пакеты со взрывчаткой возле стены, выгружая её из блестящего вагона. Гору взрывчатки они соединяют воедино разноцветными проводами, которые расходятся от громоздкого устройства с дисплеем. «0:47:23», горит красная надпись на нём, последние цифры меняются секунда за секундой. Время ещё есть, однако оно течёт, как песок сквозь пальцы…   Остальные Звон бьёт по ушам, и, на мгновение, все замирают, думая, что сработала тревога. Но проходит секунда и на квадратном дисплее загораются ядовито-зелёные буквы, принося облегчение. «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МИСТЕР ЛЮДВИГ ПАЛМЕРСТОУН!». Механизмы внутри жужжат, принимаясь за работу, и тяжёлая металлическая дверь отодвигается вправо, исчезая в стенном пазу. Стерильный люминесцентный свет, бьющий из узкого тоннеля, ослепляет их, заставляя прищуриться. Продолговатые лампы, закреплённые под ослепительно-белым потолком работают на полную мощность. Стены также выкрашены в белый, навевающий мысли о помещении операционной, куда не должен проникнуть ни один микроб. Пол и потолок выложены кафелем, идеально ровным, и начищенным до блеска. В самом конце тоннеля виднеется ещё одна дверь. — Отличная работа! — говорит офицер Брюс Штайнберг, от души хлопая Агнес по плечу. Гулкое эхо разносит его голос по тоннелям старого метро. Звучит треск, где-то позади гаснут лампы станции «Высший суд». Электричество корпоративной ветки работает без перебоев. Они шагают внутрь служебного тоннеля, блестящий кафель скрипит под подошвами. Только теперь, становится понятен подлинный смысл слов, сказанных Брюсом Штайнбергом на ржавых рельсах. Это место похоже на другой мир, попасть в который также трудно, как остаться безгрешным, живя в обречённом мире. Словно эдемский сад по сравнению с помойной ямой, в которую был изгнан весь род людской. Его лучшие представителя сумели отстроить собственный рай на костях старого мира. И им плевать на всех, кто продолжал ютиться среди останков былого, вкалывая день ото дня только ради того, чтобы суметь прокормить себя и свою семью И так целую жизнь, которая не стоит и ломаного гроша. Их пир во время чумы может продолжаться вечность, остальной мир обрушится в адское пламя, но иссиня чёрные небоскрёбы продолжат отчаянно тянуться к небесам. Если только не найдётся Красная смерть, что проникнет даже за закрытые двери. Быть может, он был прав? — И кто, спрашивается, построил эти служебные тоннели? — разводит руками Брюс Штайнберг, шагая к стальной двери в другом конце коридора. Конечно же это были корпораты! Им мало своего города, своего метро, своей полиции. Они хотят контролировать всё, иметь доступ к каждому клочку земли в Миднайт-сити, и даже ворваться в твой дом на законных основаниях, пока ты сидишь и ***чишь на унитазе. Зачем ещё нужен этот тоннель? — обескураженно спрашивает он, застыв на месте и нахмурившись. — Это же просто голые стены в которых нет ничего. Просто возможность попасть оттуда — сюда. Но никогда наоборот. Они подходят к блестящей металлической дверь в конце длинного коридора. Точно такой же, что встретила их на входе в служебные тоннели старого метро. Справа висит громоздкий прибор с дисплеем и клавишами, но у него нет отверстия для считывания карты. Они замирают на месте и переглядываются. Напряжение висит в воздухе, точно сейчас польётся ливень, однако оно исчезает, когда офицер Брюс Штайнберг ловко достаёт пистолет из кобуры и, с щелчком снимает его с предохранителя. Хватит одного нажатия кнопки из холодного пластика, и дверь откроется, впуская их в новый мир. — Скажете, когда будете готовы, — офицер Брюс Штайберг кивает в сторону двери, сжимая в жилистых руках табельный пистолет. — И это будет последнее, что вы скажите, — быстро добавляет он и хрипло смеётся сквозь стиснутые зубы.

Успех) Бонус +4 за отыгрыш и профессионализм твой, лучшие инструменты - нет. Инструмент Агнес, всё-таки, был сделан в кустарных условиях, а не лаборатории Теллус) Отпишусь попозже, ближе к позднему вечеру/ночи)   Бонус за отыгрыш, профессионализм или инструменты всегда +4, в разделе броски шапки написано)

Взломать систему и открыть дверь — Интеллект + Компьютер, 30.

Пар валит невесть откуда, когда двери вагона открываются со скрежетом, заставляющим поморщиться. Он похож на молочно белый туман, что выбрался на улицы среди бела дня. Тот же туман был на месте смерти Эбберлайн Эррол. Холодный, как порывы осеннего ветра, белый, точно саван, такой плотный, что, казалось, до него можно дотронуться рукой. Этот пар пропах машинным маслом, от него хочется кашлять, и он исчезает, стоит прогреметь холодному машинному голосу. «Станция Высший суд», хрипят динамики, и офицер Брюс Штайнберг молчаливо кивает, глядя на остальных. Они выходят на станцию, она ещё темнее, чем «Отцы основатели». Воздух холодный, и пропитался сыростью, точно склеп на старом кладбище. Стены вокруг облицованы отсыревшим кирпичом, ещё много лет назад его изрисовали причудливыми граффити, не оставив свободного места. Теперь он начал осыпаться, ржавые трубы дали течь, и мерное «кап» эхом разносится по пустым тоннелям. Одинокие лампочки висят под потолком, среди искрящихся проводов. Они гаснут каждые полминуты, погружая станцию в кромешную тьму. В глубине тоннелей, где стихают последние звуки, мелькают два ярко-жёлтых огонька… — Эх, надо чаще сюда спускаться, — говорит офицер Брюс Штайнберг задорным тоном. — Проведёшь в этой яме с полминуты, и сразу понимаешь, что наверху всё не так уж плохо. Сразу хочется ожить… — он тяжело вздыхает, и спускается по служебной лестнице вглубь длинного и сырого тоннеля, насвистывая себе под нос. — Осторожней, — офицер Брюс Штайнберг поднимает руку, пройдя с пару метров, и кивает в сторону ржавых рельс. Там, в луже воды, натёкшей с потолка, мелькают электрические разряды. Этот город, и вправду, прогнил до основания… — Сраные корпораты и пенни из своего кармана не выложат, чтобы сделать город чище. Они предпочли отстроить своё метро, вместо того, чтобы привести в порядок старое. Вот как объяснить это человеческим языком? — тяжело вздохнув, он обходит смертельно опасную лужу, и идёт по шпалам дальше. Их шаги отчётливо звучат в тишине тоннеля. Но нет никого, кто мог бы их услышать. Вскоре, они выходят к массивной стальной двери, освещаемой стерильным светом люминесцентных ламп. В тёмном, сыром и холодном тоннеле она выглядит до жутки неестественно, но так выглядит всё, к чему притрагивались загребущие лапы корпораций. На двери нет ручки, зато рядом с ней, к заплесневелой кирпичной стене прикреплено громоздкое устройство для считывания карт. Над слотом виднеется небольшой квадратный дисплей. Там мерцают ядовито-зелёные буквы: «ПОЖАЛУЙСТА ВСТАВЬТЕ КАРТУ ДОСТУПА». Агнес понимает: если снять тяжёлые металло-пластиковый корпус, она могла добраться до внутренней начинки устройства, и подключиться к ней, как к любой другой компьютерной системе. Офицер Брюс Штайнберг многозначительно хмыкает, ткнув мясистым пальцем в крохотный дисплей, затем смеётся, повернувшись к остальным. — Ну, если среди нас есть взломщики, самое время поднять руку и выйти к доске.

Вместо тысячи слов.

Это не неплохо. Это отлично. На лоурезных фотках со съёмок видно, что ему ещё и каноничные копыта сделали. Ещё один плюс в копилку перезапуска.

— Полагаю, этого мы никогда не узнаем. — офицер Брюс Штайнберг хрипло смеётся,. — вряд ли их могли отправить на тот свет среди бела дня, скорее просто оглушили, чтобы спуститься вниз. Выходит, эти об***ки проникли в корпоративную ветку через служебные тоннели, как мы и планировали. Конечно, можно доехать и до Кроссинг-Бридж, но я предлагаю выйти на станцию раньше, — в глазах офицера Брюса Штайнберга мелькают нехорошие искорки. — Там тоже есть проход к служебным тоннелям, но вряд ли нацисты стали ломать и его. Если мы сможем открыть дверь без шума и грохота, быть может, нам удастся проникнуть к ним в тыл, оставшись незамеченными. Однако, насколько мне известно, ломануть эти двери по-тихому не так-то просто. На них стоят эти считыватели для карт доступа, которые есть только у грёбанных корпоратов…

— Они везде суют свой нос, — офицер хрипло смеётся, не выпуская бродягу из рук, пока тот продолжает причитать. — Особенно, если дело касается метро и канализаций. Живут там, представляешь? — Нихрена я там не живу! Ты меня перепутал! Слышишь, перепутал! — бродяга пытается вырваться, извиваясь, как уж на сковородке, но Брюс Штайнберг вновь впечатывает его лицом в холодный металл. С губ бродяги срывается стон, на полу остаётся кровавый отпечаток. — А ну говори, что ты слышал сегодня утром? — офицер встряхивает его, будто куклу, набитую соломой. — Будешь брехать — взлетишь на воздух вместе со всем метро! Но перед этим я выбью из тебя весь дух, — цедит он сквозь зубы, наклонившись к самому уху бродяги. — Ладно! Только не бей! Слышишь? Ударишь, и я язык себе нахрен отгрыз… — не успевает бродяга закончить, как его лицо снова впечатывается в пол. — Заткнись, сукин сын! Ты забыл с кем разговариваешь?! Этот я тут правила устанавливаю! — орёт офицер Брюс Штайнберг во всё горло, его глаза наливаются кровью, а капли слюны вылетают изо рта. Одинокий панк лениво смотрит на это представление. Непохоже, чтобы в Миднайт-ситикого-то вообще могла удивить подобная сцена. Насилие и полицейский произвол давно стали неотъемлемой частью повседневной жизни. — Вот и болтай сам с собой, ***рила! — бродяга, изо всех сил пытается вырваться из мёртвой хватки офицера, его грязное лицо искажает гримаса злобы. — Посмотрим, как ты теперь запоёшь… — офицер Брюс Штайнберг начинает выворачивать запястья бродяги, слышится мерзкий хруст, затем душераздирающий вопль. — Кто-то вырубил копов на Кроссинг-Бридж! — неожиданно кричит бродяга, срываясь на нечленораздельные вопли. — Шумел в тоннелях, как не знаю кто! Потом выломал дверь в служебные тоннели! И всё! Это всё, что я слышал! Отпусти, сукин ты сын! Отпусти! — он срывается на фальцет. Офицер Брюс Штайберг, тут же отпускает запястья бродяги, тот вскакивает на ноги, и несётся в другой конец вагона. Напоследок, офицер успевает отвесить ему смачный пинок под зад. — Видишь, Джек, — говорит он тоном учителя в воскресной школе, отряхивая ладони, — как важно в нашей жизни умение находить взаимопонимание? — он поднимает указательный палец, и трясёт им с видом блаженного, но вскоре срывается на хриплый и заливистый хохот. — Боже, ***ть, я думал он обо***тся.

— Э, слышь, ты не обнаглел? — слышится зычный голос офицера Брюса Штайнберга из глубины вагона. Потрескавшиеся губы бродяги что-то безмолвно шепчут, но с них не слетает ни единого звука. Похоже, он и вправду совершенно безумен, психиатрические лечебницы переполнены врагами властей и опасными маньяками, а до простых городских сумасшедших никому нет дела, до тех пор пока они не отправят кого-нибудь на тот свет. — Понимаю, тебе несладко живётся, но это не повод обдирать меня, как… Неожиданно, бродяги срывается с места, и ему плевать, что сбежать из вагона на полном ходу не выйдет ни у кого на свете. В то же мгновение он натыкается на подножку Брюса Штайнберга, и, с гглухим звуком, бьётся лицом о холодный металлический пол. Хриплый стон вырывается из груди бродяги, и он морщится, пытаясь перевернуться. — Лежать, гадёныш, — офицер Брюс Штайнберг хватает бродягу за воротник и снова впечатывает лицом в пол. — Теперь ты расскажешь мне всё. И бесплатно. — Ладно-ладно, — неожиданно говорит бродяга вполне человеческим тоном. — Только отпусти!

Жду пока отписей остальных, как закончите болтать - можете черкнуть тут, и поедем дальше. Вполне вероятно, это последняя возможность для персонажей спокойно поговорить, до самого финала  :sweat:

Одиноко сидящий панк удивлённо протирает глаза, глядя на то место, где, мгновение назад Никос разорвал Саван, явившись в мир живых. Похоже, он заметил его, пусть и краем глаза, однако, как и большинство жителей обречённого мира, списал явление призрака на причуды рассудка. Он вновь закрывает глаза и начинает притопывать ногой в ритм тяжелой музыки, доносящийся из громоздких наушников.

@Dmitry Shepard, - Расскажи им, что Максимиллиан  Он Максвелл  :sweat:  Никос теряет пункт Воли.  

А у Джесс ещё магнум оставался)

— Сочувствую, подруга, — офицер Брюс Штайнберг хлопает Агнес по плечу, но без усердия, точно боясь навредить. — Похоже вы заползли в такую нору, куда не стоит соваться никому на свете. Может оно и к лучше, а может и нет. Не мне судить. — он достаёт из пачки здоровую сигарету, и, зажав её в зубах, долго пытается поджечь. Крохотный огонёк никак не хочет загораться под холодным дождём, но офицер Брюс Штайнберг продолжает стирать палец о колёсико. Кажется, кровь пойдёт раньше, чем он сумеет высечь искру, однако пламя всё-таки загорается. Он вдыхает терпкий сигаретный дым и выпускает его в виде облачка. Проверяет табельный пистолет, блестящий в свете одиноких лучей. Спускается вниз, туда, где власти лишены и солнце и луна. Шаги по мокрым ступеням эхом разносятся по тёмным тоннелям метро. Станция пустует, точно весь полуночный город вымер от чумы или иной напасти. Облезлые стены, съедаемые плесенью, навевают тоску, пол усыпан бетонной крошкой и кусками отвалившегося кафеля. Тусклого света ламп не хватает, чтобы прогнать темноту, полумрак властвует на станции, изредка сменяясь кромешной темнотой, когда свет гаснет из-за постоянных перебоев. Звенящая тишина давит на голову, путая обрывочные мысли, но, совсем скоро, она сменятся гулом приближающегося поезда… Вагон, изрисованный граффити, как изнутри, так и снаружи, встречает тем же тусклым светом, что горит и на станции. Внутри душно, но вместе с тем холодно, и это пробуждает глубоко внутри очень неприятные чувства. Кроме них, в вагоне есть только одинокий бродяга в обносках, с лихорадочным взглядом городского безумца, и длинными потными волосами, спадающими на спину. И развалившийся на сиденье розоволосый панк, который изредка бросает на них ленивые взгляды, полные немого презрения. Не самая приятная компания, однако выбирать не приходится. Счёт идёт на минуты. — Отсюда мы доберёмся до Нового города, — офицер Брюс Штайнберг, пытается перекричать шум поезда, когда они усаживаются рядом друг с другом. — Корпоративная ветка отделена от остального метро, но туда можно попасть через служебные тоннели. Понятия не имею, как мы их вскроем, но если получилось у сраных нацистов — получится и у нас. Если всё пройдёт гладко, без крови всё равно не обойтись, — он хлопает себя по пистолету, торчащему из кожаной кобуры. — Эти ублюдки не понимают немецкого, можете даже на пытаться. Им известен только один язык — язык силы. Прямо как сраные звери; «кто сильнее — тот и прав», и всё в таком духе, но только если ты ариец, само собой. Они никогда не признают черномазого, китаёзу или мексикоса, будь он хоть Майком Тайсоном во плоти. — Ладно, что-то меня понесло, — офицер Брюс Штайнберг смеётся, и, кряхтя, встаёт с сиденья. — Пойду добазарюсь с тем парнем, он кивает в сторону бродяги с лихорадочным взглядом, который вцепился в стальной поручень так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Эти бездомные — как крысы, всё время что-то вынюхивают и знают больше, чем ты можешь представить. Может он что-то слышал о нашем деле. И они, впервые за долгое время остаются одни, наедине с грохотом поезда, бледным светом и духотой. Быть может, это последняя возможность обсудить всё, пока не стало поздно. Слишком поздно.

— Очень вовремя, — отвечает Брюс Штайнберг, глядя на Джессику. — Если она может за себя постоять, то может идти с нами, — он пожимает плечами, — лишние руки нам точно не помешают, но таскать за собой бесполезный груз я точно не стану, — улыбку смывает с его лица холодными дождевыми каплями. На лице офицера проступает выражение глубокой сосредоточенности. Он явно знает о чём говорит, в этом ни у кого не остаётся сомнений. — Если ваши слова окажутся правдой, нам придётся здорово попотеть. Неонацисты не лыком шиты, один из них, чуть не выбил мне глаз своим ножом в форме свастики. Они обожают бросить их, как эти звёздочки ниндзя. В крайнем случае можно вызвать подкрепление, но я хочу обойтись без лишнего шума. — Там, в метро… — он кивает в сторону мокрых ступеней, на которые налип мусор и обрывки утренних газет. Ступени ведут в полумрак душной подземки Миднайт-сити. — ещё есть люди. Паника нам на руку точно не сыграет.