Тaб

Потерянные Сотня осколков взмывает в воздух, будто снежные хлопья, которым не нашлось места в этом мире сырости, грязи и страха. Сотня осколков, беспредельно манящих, соблазнительных, и обуздывающих с первого взгляда. Сотня осколков, опасных, точно пачка острых лезвий в руках самоубийцы, будто свистящий кнут в руках Короля, словно блестящий кольт, зажатый в руках Сэма Миллигана. И в каждом осколке — своя судьба, что переплетаются серебристой нитью в безразмерном полотне вселенной. Вот, Хищник, из легенд, забытых всеми, кроме них самих, бросает на тебя мимолётный взгляд, но садится в наглухо тонированную машину, не обернувшись. Почему, Кристин? Отчего он не превратил твоё тело в окровавленный мешок, полный сломанных костей? Судьба, неужели она довлеет над каждым нашим поступком? Вот, незнакомка висит у него на плече, мёртвым грузом, и каждый взгляд на неё, будит память, что ждёт в самых глубинах. Почему, Кристин? Отчего твоя тётя и тут и там, будто морок нахлынул в бредовом сне? Судьба, неужели она довлеет над каждым нашим поступком? Вот и он возвышается, средь безбрежной тьмы, словно путеводный маяк, что искала ты всю свою жизнь? Почему, Кристин? Отчего Хозяин выбрал тебя, не её, не его, а тебя? Судьба, неужели она довлеет над каждым нашим поступком? Зря, Кристин, хрипит синий труп великана, припорошенный снегом, что несёт за собой Зима. Зря, Кристин, жалостно шепчет твоя тётя, облачённая мантией вечного Лета. Зря, Кристин, говоришь ты сама, с глазами стеклянными, будто ёлочные игрушки. Зря, зря, зря… повторяет сонм, голосом Вихря, что унёс тебя в неведомую страну чудес. Зря, зря, зря… шепчет каждый осколок, подхваченный в воздух ветром порыва. Зря, зря, зря… хотела бы прошептать ты сама, перед тем, как шагнёшь за порог, что обрежет линию жизни, будто топор в руках палача… Но ты не шепчешь, ибо таков путь вечного Лета. Снова и снова, жизнь бросает наз в грязь лицом, напоминания, что она — не счастливая сказка. Снова и снова, жизнь бросает нас в грязь лицом, но не, чтобы убить — а сделать крепче. Снова и снова, жизнь бросает нас в грязь лицом, втайне, надеясь, что мы поднимемся и дадим бой, что будет продолжаться вечность. Волк бы дал его, но тело его — не стальная машина, сердце изорвали шипы, что не знают слов жалости, а душа — необузданная, дикая, и непокорённая — всё, что заставляет его идти вперёд. Но, видит Бог, он бы отдал её, с лёгкой руки, молодецки усмехнувшись, и плюнув себе под ноги, ибо жертвенность — высшая добродетель, и только она в силах показать, кто мы, на самом деле. Но, видит Хозяин, он бы вспорол глотку Старухи, и не ради него, но во имя собрата, ибо жертвовать во имя себя может каждый, но во имя другого — единицы. И, видит Вирд, он бы изменил судьбу, с хрустом, надломил пополам, заставил бы повернуться в спять, но за него сделали выбор, и Волк не в силах его изменить. Принципы любят играть с нами, прямо как люди — с принципами. Но это не значит, что стоит кидать их в трещащий камин, всем сердцем, принимая путь пустоты. Свобода любит играть с нами, прямо как люди — со свободой. Но это не значит, что нужно швырять её в безбрежный океан, принимая стезю добровольного рабства. Мы любим играть с самими собой, прямо как люди — друг с другом. Но это не значит, что стоит бросаться с высокой крыши, встретившись с неудачей, лицом к лицу. Иногда, нужно идти до конца, презрев слабость, ошибки, и влечение к смерти. Иногда, нужно, до крови, прищемить пальцы, чтобы заставить себя встать с колен. Иногда, нужно просто бороться. И больше ничего. Таков путь, выстланный запахом трав, ярким солнечным лучом, и яростью, рождённой из страха. Волк не забудет его. Никогда. — Прекрасно, Кристин, — шепчет старуха, а в ответ скрипят сухие ветви, лишённые листвы, — напоследок, ты сжигаешь все мосты, это так по-юношески, что я, едва тебя не жалею. Впрочем, здесь жалость не стоит и ломаного гроша, полагаю твой собрат, что барахтается в грязи, запомнит это до конца своих дней. О да, наверное ты уже поняла, что, здесь, в Зарослях, все и каждый следит за своими словами, ибо каждое может обернуться клятвой. А те, кто нарушает клятвы, или вмешивается в них… — она замолкает, крепко вцепившись в руку Кристин, и не давая ей сделать последний шаг, навстречу неизвестности. — Они всегда платят свои долги, Кристин. Сейчас ты в этом убедишься. Снова тишина. Её можно назвать мёртвой, и это слово подойдёт лучше всего. Замолкает ветер, будто, по приказу незримого режиссёра. Замолкают сухие ветви, что, будто изуродованные длани трутся друг от друга, предвкушая грядущее. Замолкает ливень, повиснув в воздухе недвижимыми полосами. Замолкают жирные черви, что барахтались в мокрой грязи, на пару с Волком. Замолкает Кристин, занеся ногу над прогнившим порогом. Замолкают мертвецы, мечтающие принять её в холодные объятия. Замолкает пленительный Шар, блеснув напоследок, сотней осколков. Замолкает Волк, готовый выть от нестерпимого отчаяния. Замолкает лес. Замолкают Заросли. Замолкает Вавилон. Будто, зрительный зал в исполинском театре судьбы, готовый засвидетельствовать финальный аккорд одиозного представления… Но он отказывается молчать, и сухой кустарник, заградивший вход на поляну, презрев зрительские надежды, взрывается всполохом бесчисленных огней, что, спустя мгновение, серым пеплом осыпаются у его ног. — Эй, кто-то не позвал меня на спектакль. — спрашивает бархатный голос, застывшей неясной фигурой посреди границы между жизнью и смертью. — Это некультурно, а я ведь всегда занимаю лучшие места, когда дело касается казней, — он шагает вперёд, и свет серебристой луны, пробившийся, сквозь ветви, заслонившие собой небо, освещает силуэт темнокожего мужчины в одежде, изорванной шипами. Его тон сквозит насмешкой, но лицо походит на предсмертную маску, застывшую печатью немого укора. Его костюм сидит, будто вторая кожа, но, от и до, пропитался свежей кровью. Его Маска манит, подобно Шару, но стоит ей осыпаться лепестками роз, как взгляду всех собравшихся предстаёт огромный паук, и каждый из его глаз, что светится красным, точно фары роскошного автомобиля, устремлён на собравшихся посреди импровизированной сцены. — Зачем ты вернулся? — стиснув пеньки зубов, вопрошает Старуха, и, вновь возвращаются звуки, каплями ливня рухнув на головы всех, кто готовился встретить Судьбу. — Мы заключили сделку, я охраняла Шар, как и хотел твой Король, но она, — она бросает взгляд на Кристин и в бездонных глазах мелькает тень насмешки, — позарилась на него и готова была отплатить, как и было завещано тебе, мне и Вирду. Неужели, и ты решил попрать один из столпов нашего бытия, и во имя чего? — Прости, но у Валетов выходной, и кое-кому не суждено вернуться на работу, — спокойно отвечает Паук, высясь под светом луны, среди прочих, с кем он разделил свой яд: вдовы, тарантулы, крестовики — все собрались, что б увидеть спектакль, — и, выходит, сегодня мне придётся взять на себя их роль, — он разводит руки в стороны, и смеётся, но нет в том смехе веселья, и это чувствуют все. — Прямо, Паук, хватит метафор, у меня от них голова кругом идёт, — шепчет Старуха, не сама, но голосом взвывшего ветра, стоном ветвей, что силятся опутать Паука, но отступаю прочь, раз за разом, и воем мертвецов, тянущих длани из-под земли, точно, в надежде, заманить туда и Потерянных. — Они нужны Королю. — отвечает от, вонзив в Старуху свои алые глаза. Живыми. Здоровыми. Нравится тебе или нет, но это важнее твоих замашек, важнее колдовского Шара, важнее Конца света, и всего, что только может быть. О, я знаю о твоих старых привычках, не волнуйся, многие в Зарослях любят кушать заплутавших путников, прямо как в старые добрые времена, и мы не мешаем им, понимая, сколь важны старые привычки для того, чтобы чувствовать себя живым, но если дело касается Короля, подданных Северного ветра, или тех, кто вверил свои жизни одному из нас, — Паук качает головой, — и Весна в силах обрушить на них весь свой гнев. — порыв ветра уносит шляпу с головы Паука, а в его крепких пальцах, откуда ни возьмись, застывает изящная рапира, выкованная из хладного железа. — О, наконец-то ты заговорил честно, — хрипло смеётся Старуха, отпустив ладонь Кристин, и, напоследок, оцарапав её острыми когтями — знал бы ты, как долго я этого дожидалась, толики правды, посреди беспросветного мрака лжи. И, коли маски отныне сброшены, а ты обнажил свой лик, выходит и я могу сделать то же самое. — она шагает вперёд и ветер взметает в воздух охапку осенних листьев. Время становится тягучим, будто кисель. Предчувствие сдавливает сердце тисками. Ну, а холод, хворью, забирается под одежду, сводя лёгкие удушливым кашлем. И это вовсе не Зима. Это Осень, во всей своей первозданной красоте. // Здоровье Кристин — / _ _ _ _ _ _ _ С вас реакция на происходящее, у Кристин есть отличный шанс получить халявную точку Ясности, Веху и… пункт постоянной Воли, с лёгкой мастерской руки. Если кто-то собирается бросаться в бой — первым делом бросайте один куб, на инициативу, он решит, успеете ли вы вдарить первым, или противник окажется внимательней. Если кто-то хочет обойтись без насилия — всё в ваших руках//

Тэкс, а можно уже персонажа набрасывать, или лучше подождать каких-то дополнений, связанных с единогласно выбранным временем?

Ричард — Прости? — вопрошает старуха, наклонив к тебе голову, обмотанную грязным платком. — Мне послышалось, или наш волчок, хочет поиграть со мной в игру? Хочет, чтобы наша кроха спаслась, сбежала сквозь колючие Заросли, и нашла свой приют в сером граде. А храбрый Волк напал бы на злую Старуху, и сражался бы с ней, не ведая жалости, ни к себе, ни к врагу, пока ни одержал бы победу, аль не пал бы смертью храбрых. О, как же это скучно, Волк, хочу верить, что намерения твои не столь глупы, ибо расплата было бы в сотню раз болезненней. Но если ты хочешь убедиться, смогу ли я пренебречь сказанным — значит ты очень мало знаешь о нас, о Вирде, и словах, что бывают крепче стали. Значит, ты столь же юн, сколь и она, хоть и хочешь казаться страшным, сильным и непобедимым. Значит, ты, совсем недавно, бежал из Старого королевства, и ещё не надышался воздухом свободы, что, вскоре обернётся страшным ядом. Знай же, Волк, — она наклоняется так близко, что ты чувствуешь смрадное дыхание на своём заросшем лице, — мы не нарушаем сделок, если это не сулит страшной выгоды, а перед лицом Вирда, что связывает всех, каждого и никого, каждое слово может стать сделкой, хочешь ты того или нет. И твоё слово, и моё, и её. Все мы связаны серебряными нитями судьбы, пусть и находятся глупцы, вознамерившиеся отринуть эти узы, в своём непоколебимом высокомерии. Но ты ведь знаешь, чем кончаются такие истории, Волк. Все, кто мечтают обмануть Судьбу, Смерть, или злой Рок, встречают их в конце своего пути. Эта история из таких, и закончится она точно также. Вам придётся сделать выбор, или принять кару, одну на двоих. Возможно, так будет приятней. Возможно, злоба пожрёт тебя заживо и ты раздерёшь её первым, из-за несправедливости такой кары. Возможно, всё будет совсем иначе… Ловишь взгляд её бездонных глаз, и холодок пробегает по коже. Хозяин был прав, как никогда, не остаётся никаких сомнений. Они похожи, точно близнецы, ибо в каждом тлеет крохотный огонёк Аркадии, помнят они об этом, или нет. И естество всегда берёт верх, ибо оно превыше границ осознания, ибо оно везде: пропитывает плоть, составляет кровь, ведает разумением. Её естество — это естество Феи, и оно ведёт её по этой скользкой тропинке не одну сотню лет, пусть Старуха, сама не подозревает о причинах. Ей нравится играть вашими судьбами, будто мальчишке, который ловит жуков, кладёт их в спичечный коробок, а затем сжигает, при помощи лупы и солнечного луча, внимательно следя за тем, кто же погибнет первым. Ей нравится играть вашими судьбами, будто тому маньяку из старого фильма, что прикрывался прописными истинами, чтобы удовлетворять безмерную жажду крови. Ей нравится играть вашими судьбами, будто твоему Хозяину, что обожал говорить о любви, ненависти и страхе, не ведая истинного смысла этих вещей. — Волк, ты ещё здесь? — спрашивает вовсе не Старуха, но он, с ехидной улыбкой, застывшей на лице, подобно карнавальной маске, с сотней разноцветным огней, что горят на месте глаз, с монолитным куском гранита заместо сердца, и тупым ножом, зажатым в тонких пальцах. — Волк, не отключайся, — он, с силой, бьёт тебя по улицу, а перед глазами, всего на мгновение, вспыхивают сотни искорок. — Ну нет, нет, мне не нравится, когда ты отключаешься так быстро… — ещё пощечина, его голос капризный, но в нём слышатся стальные нотки. Он играет, с тобой, с собой, и со всеми. Он играет, надевая сотни масок, одну поверх другой. Он играет, и никто не видел его подлинного лица, ибо его… — Нет! — бьёт под дых, ты сгибаешься пополам, жадно глотая воздух. — Не!, — хрустят колени, ты падаешь на землю, и волна нестерпимой боли катится по телу. — Смей! — хрясь, хрясь, хрясь, лицо становится кровавым месивом, а ведь он работает одной левой, правая, продолжает, сжимать нож, методично выгадывая момент, когда, лучше всего, пустить его в ход, — От, — глазное яблоко взрывается фейерверком бесчисленных огней, лезвие, с чавкающим звуком, входит до упора, краем глаза ты видишь отсвет бессменной ухмылки, которую, никто так и не сумел смыть с его лица. — Ключаться! — свет затухает, когда он вонзает кожевенный нож во вторую глазницу, твоё тело становится очагом боли, которую не в силах одолеть ни морфий, ни героин ни смерть. Лишь крик мечтает вырваться из груди, чтобы заглушить всё вокруг: волчий вой, смех Хозяина, чавканье ножа, буравящего плоть. Но он оборачивается сдавленным хрипом, как только подступает к сухой глотке. А ты летишь, сам не ведая куда. Летишь, прямо как во сне, родом из далёкого детства. Летишь, навстречу сырой грязи… — Волк? — снова спрашивает Старуха, не он. — Ты ведь не помер? Сейчас очень плохое время для спонтанной смерти. С трудом, отрываешь лицо от грязи, в которой пируют жирные черви. Чавкает, будто нож, вонзившийся в глазницу, и ты, волей-неволей, кривишься, пытаясь встать на ноги. Всё это было не по-настоящему, никаких сомнений, ещё один морок, ещё одно наваждение, ещё одно воспоминание, на секунду, вспыхнувшее посреди безбрежной тьмы безпамятства. Но почему же всё тело болит так, будто тебя мутузили три Лесоруба вместе взятых? — Прости, кажется я перестаралась, — хрипло смеётся Старуха, видя, как ты, снова и снова, вязнешь в сырой земле, которую незатихающий ливень превратил в грязное месиво, — но мне хотелось, чтобы ты понял, с кем связался, и оценил свои силы, Волк. Пойми, меня не взять грубой силой, это ни вышло ни у Короля, ни у множества недовольных моим подходом, ни, тем более, у таких как ты. Перефразируя одну фразу: Пока живы Заросли, жива и я, и никто этого не изменит. — ещё один сдавленный смешок. Внутренний Зверь требует от тебя разбить её лицо, в труху, но что-то ему мешает. Возможно, это инстинкт самосохранения, объединяющий и людей, и животных, и Потерянных. — Только выбор, Волк, только выбор в силах определить вашу судьбу… // Здоровье — / / / / / / / Сила воли — 4/5 Чары — 5/10 Ясность — 6 // Кристин — Нет, — хрипит Волк, сквозь стиснутые зубы, и бросается на Старуху, обнажив бритвенно-острые когти, обагрённые запекшейся кровью. Его Звериное сердце, охочее до свободы, не в силах принять навязанный выбор. И, отринув все возможные границы, Потерянный несётся на неё, точно дикий лесной Зверь. Он ведом не насмешливым голосом в собственной голове, но внутренней храбростью, жаждой справедливости и презрением к подобным его собственному Хозяину. Но он не в силах одолеть Старуху, и осознание этого обращается слезами, выступившими на твоих глазах. Старуха взмахивает ладонью, и неведомое колдовство разит храброго хищника, не ведая пощады. Он, навзничь, падает в грязь, но, всего на мгновение ты ловишь взгляд его остекленевших глаз Зверя, встретившего смерть, лицом к лицу. Старуха смеётся, вперив в тебя свои глаза, подобные беззвёздному небу, затянутому тучами, а ты захлёбываешься слезами, не в силах понять, почему совершила столь глупую ошибку. Хватаешь злополучный Шар и, вопреки нестерпимому влечению, с силой разбиваешь его о землю, видя как потускневшая поверхность разлетается сотней осколков, в каждом из которых отражается лицо старухи, изуродованное первозданным страхом. А затем ты видишь и её… Смерть, последняя из сестёр взмахивает своей косой, обрубая серебряную нить твоей жизни. *** Это твой проступок, и лишь ты имеешь подлинное право принять наказание, как и было завещано пред лицом всемогущего Вирда, что связывает всех, каждого и никого. Старуха протягивает тебя иссохошую ладонь, и ты сжимаешь её, так крепко, как только можешь, не отводя взгляда от её глаз, ибо таков путь Лета, и ты пройдёшь этот путь, до конца, пусть, первый раз и станет для тебя последним. Она ведёт тебя к вратам, где кончается жизнь и начинается смерть. Где страсти уступают место умиротворению. Где каждая душа обретает вечный покой, хочет она того, или нет. Ты замираешь, на пороге, в последний раз. Бросаешь взгляд на Волка, он недоволен, как и прежде, и, в глубине души, молит тебя передумать. Но выбор сделан, и поздно отвергать принятое решение. Ты шагаешь внутрь избы, и в след за этим шагом перестаёт биться твоё сердце. Сонм вечных пленников царства мёртвых приветствует тебя тихим и безрадостным хором, среди которого проскальзывает лишь нотка удовлетворения. Отныне, их будет больше, и каждому есть, что рассказать остальным. А сомкнувшиеся ветви отворяют свои врата, позволив Волку выйти на знакомую тропу, выстланную снегом. Ибо Феи не нарушают сделок, так было, так есть, и так будет. *** — Нет, — хрипло смеётся Волк, глядя на неё, без тени трусости, страха и сомнений. — в этот раз твоя игра кончится иначе, — и он хватает её за протянутую ладонь, пока кожа не белеет от натуги. Но Старуха не ведёт его за собой, ибо лишь искреннее намерение в силах вмешаться в перипетии судьбы, и оно вмешивается, по обоюдному согласию Вирда, и всех, кто причастен к клятве. Однако, каждое вмешательство требует платы, и Старуха берёт её, подобно Мрачному жнецу, отсекая душу Волка от плоти, будто искусный портной — кусок грубой ткани. А вместе с ней приходит и опустошение, опускаясь на тело Потерянного тяжким грузом. Вместе с ней уходит воля к жизни и страсти, что питали его всё это время. Вместе с ней подобно обрывку сновидения исчезает тот самый огонёк, соединявший воедино зверя, Фею и человека. И плата та, быть может, страшнее самой смерти. Но сделка остаётся сделкой, и ветви расступаются, по мановению её руки, открывая вам обоим путь наружу. В Вавилон. *** Элли, скажи Канзасу: «Прости-прощай!» шепчет тебе фиолетовый вихрь, унося в неведомые дали. Ах, как жаль, что нет среди них Вавилона, последнего оплота свободы для всех Потерянных. Три пути, три серебристые нити, посреди безбрежного полотна судьбы. Они ближе всего, но они — не единственные. Выбери одну из них, или найди свою, всё зависит от тебя. Но помни о главном, юная леди: «Воля сделает любой выбор правильным». Так было. Так есть. И так будет. Во веки веков. — Только выбор, Волк, только выбор в силах определить вашу судьбу… — слышишь ты скрипучий голос старухи, сквозь пелену забытья, и ком, волей-неволей, подступает к горлу. // Здоровье — _ _ _ _ _ _ _ _ Сила воли — 1/2 Чары — 4/10 Ясность — 6 //

Перебросил Ясность Кристин, ты забыла про бонус от Якоря. И да, бросается не само значения Ясности, а Сообразительность (3) + Самообладание (3) + Бонус Якоря (1) - Штраф за юз Шара (3) = 4

Попытка Ричарда убедить/запугать фейлится из-за низких статов. Даже с бонусом СВ, скорее всего, будет бросок шанса из-за штрафов. Сорян. Модифицированное "Лицо Бабы Яги", пятая точка Переходящей Осени. Действует на конкретную цель, а не на всех, вызывает не паническое бегство, а сковывающий страх, что заставляет остолбенеть на месте. Сообразительность (4) + Эмпатия (3) + Мантия (Осень) (5) + бонус Силы воли (3) = 15 дайсов 5 успехов + 2 успеха при перебросе = 7 успехов 7 пунктов тупого урона, -1 пункт временной Воли за исключительный успех.

Потерянные Она смотрит на Волка в людской шкуре, но в глазах, подобных бездонной яме, куда сбрасывали изуродованные тела жертв мора, нет и тени страха. Она смотрит на Потерянную, заблудившуюся средь тёмного леса, куда простой люд никогда не забредает по своей воле, но в глазах, подобных океанской пучине, нет и тени милосердия. Она смотри на обоих фей, фигурки, что прячут первобытный страх за лютой злобой и натужной храбростью, и в глазах тех, подобных небу, затянутому тучами, мелькает тень интереса. Позабыть можно всё: страсти, былое, естество, но память никогда не исчезает, она лишь ждёт на пыльном чердаке, куда столетиями не поднимались по скрипучей лестнице. Память выжидает, подобно тесту, что кухарка оставляет на столе, чтобы то поднялось и стало вкуснее прежнего. Память просачивается, будто трупный запах из-под половиц, куда незадачливый душегуб прячет высохший труп своей первой жертвы. И сколь ты не беги по бесконечному лабиринту зарослей, сколь не борись своим естеством, но оно настигнет тебя, подобно Судьбе, Немезиде, или самой Смерти. Законы бытия остаются неизменными, сколь ты не тасуй карты, не бросай игральную кость и не делай продольный надрез на запястье. Один из законов гласит: искреннее намерение в силах перетянуть серебристые нити на себя, изменив то, что было предначертано. На плата… Плата всегда будет велика. — Право, Волк, — хрипит старуха, едва не срываясь на клокочущий смех, — неужели ты, и вправду, хочешь напугать меня своими острыми когтями. Ту, кто прожила в этих Зарослях больше, чем все вы промучились в Старом королевстве? Ту, с которой считается самозваный Король, боязливо, посылает к ней лакеев и холопов, а не палачей с заточенными топорами? Ту, кто видела Бледного короля, заточённого в Тюремных башнях, и вернулась оттуда неизменной? Волк, ты и вправду считаешь, что сможешь одолеть меня здесь, посреди моей земли, где все и каждый следует моей воле и даже мертвецы не в силах сказать: «Нет»? — Старуха замолкает, вперив в него взгляд, не ведёт ладонью, не произносит слов за всеми забытом языке, но Потерянные чувствуют, как ноги их, по щиколотку, вязнут в липкой грязи, а из земных недр, буравя сырую грязь, лезут наружу бледные мертвецы, по неведомой причине отринувшие покой. Их скользкие руки обхватывают ноги Потерянных, но без натуги, не пытаясь сдержать, или внушить страх. Скорее, наоборот, маня последовать за ними, вглубь царства лишённого страстей. — Наказание свершится, хотите вы того или нет, — она всё также срипит, подобно несмазаннной телеге, — но ты, Волк, подарил мне одну хорошую мысль, — хриплый смешок прорезает завывание ветра, мерный гул капель, превративших сырую землю в месиво, и стук сердец Потерянных, что бьются в унисон, здесь и сейчас. — Ты не хочешь, чтобы она отдала свою жизнь в качестве платы за свершённое, и я могу понять тебя, Волк, ибо нет на свете ничего прекрасней искренних намерений, что, вдребезги, бьются, столкнувшись с теми, кто принимает их за чистую монету. Она не умрёт, если ты отдашь мне то, что потерял, когда один из изуверов забрал твою хрупкую плоть в Старое королевство. Она не умрёт, если ты отдашь мне то, что обрёл, когда избрал стезю вечного бунта, и продирался сквозь колючие Заросли. Она не умрёт, Волк, но только, если ты отдашь мне свою душу. Сам, без пыток, уговоров и соблазнов. Здесь и сейчас, я пожну, её, будто Мрачный жнец, именуемой Смертью, и вы вернётесь назад, как и мечтали. Но горечь утраты, Волк, — высушенный губы искажает полуулыбка, — не оставит тебя до конца твоих дней. Посмотрим, сумеет ли перевесить её сладость чужого искупления. В воздухе повисает тишина, и даже ливень, ветер, и мертвецы, не желают нарушить её. Как и сердца Потерянных, что замирают, будто незримый насмешник вцепился в секундную стрелку, не позволяя ей совершить вожделенный оборот. Единственная, кто вправе позволить времени течь, как и было предначертано — это… — Есть и ещё один выход, но, сомневаюсь, что он будет тебе к лицу. — Старуха смотрит на вторую Потерянную и её лицо, испещрённое морщинами, перетягивает нитью ехидства. — Всё, что тебе нужно, Кристин, — пройти сквозь врата, где кончаются людские жизни, сменяясь вечным покоем посмертия. Всё, что тебе нужно, Кристин — пожертвовать собой во имя незнакомца, который встал на твою сторону. Всё, что тебе нужно, Кристин — искупить свою вину, как и было предначертано, перед лицом всемогущего Вирда, что связывает наши судьбы серебряными нитями судьбы. В противном случае… — Старух хрипло смеётся и смех этот походит на шелест колючего кустарника, лишённого листвы, под сенью вечной Осени. На скрип несмазанной телеги, что везёт бледные, измученные и бездыханные тела в страну вечного покоя. На стон флюгера, качаемого ветром, что стоит на крыше старого дома в дальней окраине Кёлльна. — В противном случае вы умрёте, и вряд ли эта смерть станет быстрой, тихой, и безболезненной. О, не сомневайтесь, я подарю вам минуты сладких мучений, что заставят ваши глазёнки выпучиться от нестерпимой боли, кровь — хлынуть горлом, с приятным слуху бульканьем, а внутренности — скрутиться, будто змеиный клубок, прямо на ваших глазах. Выбирайте, дети мои, ибо время не ждёт…   Паук Клятвы — это хрупкие цепи, но когда они рвутся, подобно пергаментной бумаге, звук этот, нестерпимым гвалтом, бьёт по ушам всем, кто связан серебряными нитями судьбы, пред лицом всемогущего Вирда. Он не стал исключением, и замер, посреди тропы, выстланной снегом — вечным напоминаем о власти его Короля, что остаётся неизменной, вопреки воле сезонов — что вела прямиком в серый Вавилон. Обернулся, глядя, сквозь густой туман, что накрыл собой землю, будто, случилось это не зимней ночью, но в хмурым осенним вечером. Принюхался, ощущая три знакомых запаха в опасной близости, и понимая, что кое-что, пошло вовсе не по плану, а значит часы уединения в объятой дымом квартире, откладывались на неопределённый срок. Клятвы — это хрупкие цепи, и пусть боги хранят тех, кто вмешивается в законы, что не в силах понять; но стоит богам отвернуть от них свои светлые и тёмные, хитрые и прямолинейные, прекрасные и вселяющие страх, лики, приходит время тех, кто, прежде, выжидал в тени…

Ричард О, я бы мог поведать тебе столько интересного… звучит насмешливый голос Хозяина в твоей голове. Но ты никогда не умел слушать, в этом-то вся беда, только скрежетал зубами, пол царапал когтями, да пялился на меня, пока я не выдавил твои глазёнки собственными пальцами. Больно было, небось, но если бы ты проявил хоть немного благодарности, этого никогда бы не случилось, братец-волк. Помнишь, как мы поладили, поначалу? Знаю, не помнишь… Стискиваешь зубы, крепко-накрепко, чтобы не зарычать от злобы, всматриваешься в эту старуху, что совсем потеряла людской облик, вдыхаешь запах сырости, пропитавший всё вокруг, шерстью чувствуешь ливень, что льёт с небес, не ведая пощады. Он всё никак не затыкается, будто поломанная шарманка, или кассетная запись, кажется, теперь это не имеет никакого значения. Запах Аркадии, пуще прежнего, бьёт в нос, и он вовсе не новый, старый-престарый, будто беззубая старуха с глазами, точно ночное небо. Запах топи, где помирали люди, не найдя в себе сил вырваться из трясины. Запах мертвечины, оставленной в старых капищах, но, по неведомой причине не обретшей покоя. Замираешь. Хозяин смеётся. Интересно стало, да? Слушай, тогда, братец-волк, ведь я до сих пор люблю тебя больше остальных, а поэтому готов поделиться старой-доброй сказкой. Садись поудобнее… Иногда, удача изменяет нам, это вовсе не секрет. Нет, не надейся прихватить мою голову в качестве трофея — всё равно ничего не выйдет — но, кому-то такой фокус удавался, и они закатывали пирушку — а главным блюдом были мы — плясали на костях — и ты знаешь чьих — купались в тёплой кровушке — и тут тоже всё яснее некуда. Конечно, это, всего лишь выдумка, для красного словца, но, в каждой сказке есть доля правды, ты знаешь это, братец-волк. И веселились они, значит до упаду, пока ноги до костей не сдирали, пока кровь горлом хлестать не начинала, пока съеденное ядом не оборачивалось, и не было им спасения. Самое печальное, впрочем, вовсе не это, бравые юнцы понятия не имели, что просчитались. Ой-ой, братец-волк, всё верно, просчитались, как пить дать. Они думали, что убили Фею, с концами, прочитали книгу, присели на дорожку, взяли с собой всё, что только можно, ворвались к ней в самый неподходящий момент, надругались так, что и вспоминать тошно, а потом убили, в отместку. Неблагодарность не знает границ, ведь это мы сделали их теми, кто они есть. Ты тоже так считаешь, верно, братец-волк? Скрежещешь зубами, прямо как тогда, но больше не прячешься от его едких слов, что насквозь пропитаны ядом. Знаешь: «Всё — яд, и всё — лекарство; то и другое определяет доза». И ты выжмешь из этих слов всё, что только можно, а затем погонишь его прочь. Право, не злись на меня, ведь я не сказал главного. Мы были всегда, мы есть, и будем, пока время не вывернет на изнанку, мироздание не пустит пулю в лоб, а последний камень последней Башни не рухнет на голову последнего из нас. Феи не умирают, они лишь сбрасывают кожу, чтобы родиться вновь. Вот она — тайна за семью печатями, братец-волк, что я дарю тебе, без всякой выгоды для себя, но из любви, столь чистой, что нельзя её ни увидеть, ни учуять, ни почувствовать. Феи гибнут и возрождаются, будто сезоны: вслед за зимой всегда наступает весна, таков незыблемый закон. И этот закон берёт с нас справедливую плату, сделка есть сделка, братец-волк, ничего не попишешь. Плата велика, и имя ей — память. От и до, никаких исключений. Стоит погибнуть, и тебя заставят испить из чаши безвременья, заставят забыть и оставить прошлые страсти, обрести новую плоть, дух и разумение. И горе тому, кто не вспомнит главного — своего естества. Взгляни на неё, братец волк. Взгляни в эти пустые безжизненные глаза, до краёв наполненные осенним страхом. Они помнят? Помнят? Ну же, волк, она помнит? Молчишь. Нельзя отвечать голосам в голове, или прогнать их не останется сил. Помнит? ПОМНИТ? ПОМНИТ?! ПОМНИТ, А?! Он срывается на крик, но ты не поддаёшься. Не отвечай, братец-волк, я знаю, что ты знаешь. Внутри она мертва не одну сотню лет, сгнила, будто трухлявый пень, и никогда не вернётся домой. Жалкое зрелище, но всё, что я могу сделать — подарить ей покой, твоими руками. Смеётся, а холодок, против воли, пробегает по твоей коже. О, я знаю, как сильно ты меня любишь, пусть и прячешь эту любовь так глубоко, что найти её в силах лишь самый искусный лекарь. Сделай это для меня, братец-волк, крохотное одолжение для старого-доброго Хозяина, что взрастил тебя, выкормил и подарил смысл жить. Вырви из неё жизнь, вместе с последней каплей крови, вспори гнилые кишки и развесь вдоль колючей изгороди, выдави глаза, пока она будет корчиться от нестерпимой боли. Она ведь ничем не отличается от меня, братец-волк, а ты ведь хочешь сделать это со мной, верно? Хочешь, я знаю. И если ты убьёшь её — клянусь, а я никогда не разбрасываюсь клятвами — мы с тобой поиграем. Он смеётся, громко, надрывно, без устали. Смеётся, пока виски пульсируют нестерпимой болью. Смеётся, пока кровь течёт из носа тонкой струйкой. Смеётся, пока ты хватаешься за грудь, в отчаянии, ловя ртом холодный осенний воздух, взор застилает пелена, а сердце бьётся так порывисто, будто делает это в самый последний раз. А потом замолкает. Словно ничего и не было. Ветерок приятно холодит кожу, ливень, мерно стучит по крыше, усыпанной гнилыми ветвями, ноги вязнут в липкой грязи. Самое время отступить, пока не стало слишком поздно, нестись, без оглядки, пока снег не укроет землю одеялом, а всё не вернётся на круги своя. Бросаешь взгляд на старуху, просунув морду сквозь колючие кусты. Тянет к Потерянной высохшую ладонь. Отворяются врата. Запах мертвечины бьёт в нос. Как часто принципы играют с нами злую шутку… Кристин — Не бойся, кроха, — отвечает она, и в голосе том нет злобы, надменности, или желания внушить страх. Он лишь скрипит, подобно ободранным осенним ветвям, что трутся друг о друга, стоит подуть холодному ветру. Он лишь сквозит могильным холодом, что можно учуять в старом склепе, где покоятся те, кто основал Вавилон многие годы назад. Он лишь пронизан Аркадией, память о которой свежа, будто краска на едва выкрашенной скамье, что стоит возле твоего старого жилища. Это как тень, отзвук, или обрывок сна, что не несёт в себе страха, печали, или гнева, но пробирается в голову, оставляя там семена, что дают всходы, стоит только дать волю безграничной фантазии. Потерянные знают: фантазия подобна обоюдоострому мечу, сегодня ты разишь ей врага, а завтра перерезаешь собственную глотку. Знаешь и ты: вчера она вела тебя навстречу свободе, а сегодня сковывает кандалами влечения, интереса и страха. Не сразу, но ты понимаешь, почему: она так похожа на Хозяина, что сходство это пленяет, манит и зовёт в неведомые дали, а в то же время окатывает волной ужаса, отвращения и желания бежать, без оглядки. И, всё же, ты не бежишь, делая первый шаг по тропе вечного Лета… — Не ты первая забредаешь туда, куда не ведёт ни одна тропа, туда, где людские порядки осыпаются костным прахом, а на их место, по праву, встают вечные законы, неведомые, непознаваемые и неясные таким, как ты, я, или все, кто живёт в этом лесу. Но, пусть, мы не знаем этих законов, в полной мере, это не даёт нам права закрывать на них глаза. Знаешь почему, кроха? — качаешь головой, не сводя глаз с её изорванного рубища, от и до, покрытого неясными письменами. Они кажутся невероятно знакомыми, и не сразу, но ты понимаешь, где их видела: на той самой кровати, где лежал таинственный шар, что унёс тебя в неведомые дали фиолетовым вихрем. — Ибо расплата настигает всех, хотят они того, или нет, ведают ли о ней, или живут без страха, готовятся ли, или прозябают в праздности. Кара, подобно граду, осыпается на головы презревших закон, и им остаётся лишь принять её, ибо нет выходов, лазеек и обходных путей. Мщение настигает всех и каждого, сколь бы далеко не бежали мучимые дурным предчувствием, сколь бы ушлые не предлагали Немезиде жизни близких, в обмен на свою, и сколь бы не смеялись смерти в лицо стоики, всех их ждал один конец. Ты вглядываешься в её изъеденное морщинами лицо, боясь наткнуться на глаза, подобные звёздному небу, бездне морского дна, или комнате, запертой на ключ, куда не в силах проникнуть и лучик живительного солнца. Задираешь голову и видишь лишь скрючившиеся ветви, загородившие путь наверх. Ловишь языком каплю воды, льющейся с неба. Она горчит, будто сырая земля, промочила твои волосы и тонкое платье, заставляя вздрагивать от холода, бессильно стучать зубами и мечтать о том, как ты вернёшься в родной Вавилон. — Искушения губят нас, — продолжает старуха своим отстранённым тоном, а в голове, сразу, проносится мысль о Шаре. — сбивают с верного пути, заводят туда, откуда нет выхода. — старуха качает головой, и ты понимаешь, что она знает. — мне жаль тебя, кроха, и возьми ты миску похлёбки, тёплую шаль, или какое варево, не случилось бы ничего дурного. Но Шар, — она стискивает гнилые пеньки зубов, — это не игрушка, он не твой, и никогда им не будет, запомни это кроха. Но он и не мой, и был вверен мне, как часть клятвы, скреплённой узами всемогущего Вирда. Из-за тебя, кроха, эта клятва трещит по швам, а стоит ей надорваться, — она цокает языком, глядя прямо тебе в глаза. Холодок пробегает по коже, но ты отказываешься сдаться страху, ибо таков путь Лета. Лета, что прогонит самую страшную хворь. Лета, что растопит крепчайшие льды. Лета, что, родившись из шальной искры, охватит всё вокруг негасимым пламенем. — В сей клятве мне вверена роль Немезиды, — она медленно вытягивает иссушенную ладонь, и ты слышишь, как скрипят ветви за твоей стеной, отрезая путь к отступлению, — и я исполню её, без сомнений, жалости и промедления. — тёмный туман становится гуще прежнего и ты, краем глаза видишь, как распахиваются двери в покосившуюся избу, что стоит впереди. Сильный запах, тут же, бьёт в нос: то ли затхлый воздух, то ли сгнившие фрукты, то ли сырая земля. Внутри больше нет скрипучего пола, большого котла и тёплого камина. Только с десяток бледных и ободранных рук, что тянутся к тебе, не в силах вырваться наружу. Внутри больше нет тепла, обволакивающего измождённое тело, мягкой кровати, так и молящей прилечь на неё, и тёплого супа, что греет, не прося ничего взамен. Только вечный покой, липкий сырой и тёмный. Внутри больше нет огня, что трещит в камине, пола, скрипящего под ногами, и варева, мерно булькающего в котле. Только тихие стоны, что, нараспев, молят тебя: «Иди к нам, Кристин. Позабудь о страстях, что живьём тебя жрут. Позабудь о живых, что ножами спину истычут. Позабудь о прекрасном безумии, отравившем, подобно, худшему яду из всех. Здесь этого нет. Здесь нет и тебя. Здесь нет ничего. Только вечный покой. Только славный покой. Только сладкий покой. Навсегда. Навсегда. Навсегда." Липкий холодок пробегает по спине, хочешь ты того или нет. Старуха протягивает тебе ладонь, её испещрённое морщинами лицо накрывает вуаль полуулыбки. — Идём, Кристин, нельзя сбежать от возмездия.

В общем-то, вопреки моей неразборчивости, в этой конкретной игре, я не вижу каких-то запредельных противоречий канону Тёмных веков, которые могли бы стать поводом для неявки в игру. И это при том, что инфа, которую подавали по средневековым книгам, зачастую, в корне отличалась от того, что втирали в книгах по современности. Есть ощущение, что некоторые бегут, как от огня, только завидев никнейм Дражара, а отговорки придумывают уже на ходу. Не буду лукавить, я могу их понять, но себя-то не обманешь. Nothing personal, как говорится. Просто пишу, что вижу.

НЕ ПЫТАЙСЯ ОСОЗНАТЬ, ПРОСТО ПРИМИ.

Полагаю, раз они сразу не написали, значит и играть особо не хотят. Вряд ли есть смысл ловить их в личке.

Мастер забухал, но скоро протрезвеет и отпишется. Пока, с подачи друга, публикую источники вдохновения, если кто-то захочет упороться перед второй главой: Книги: Особняком стоит Нил Гейман, у него можно читать практически всё, но я б рекомендовал заценить: «American Gods», «Anansi Boys», «Neverwhere» и «Sandman» — это комикс, но таких комиксов вы нигде не найдёте. Почти все произведения Геймана выдержаны в жанре магического реализма и идеально настраивают на нужный лад. К той же опере можно отнести роман Сюзанны Кларк «Jonathan Strange & Mr Norrell», — если хотите знать, как трушные феички, магусы и прочие нелюди вели бы себя в Англии времён наполеоновских войн, без всей придури урбан фэнтези и историй об избранном — бегом читать. Что-нибудь из Стивена Кинга, например, цикл «Dark Tower», которую я смакую и которой вдохновляюсь уже второй год. И…. я едва не забыл легендарный комикс Билла Уиллингема — «Fables», наверное, многие играли в «Wolf among Us», — приквел этого замечательного произведения, которое, кстати говоря, совсем недавно подошло к логическому завершению. Самое время идти и наслаждаться. Игры: Здесь не будет «Wolf among Us» и пресной фэнтезятины, зато будут две игры от пана Михальски: «The Cat lady» — игра, которая, с головой, окунёт вас во внутренний мир едва не суициндувшейся женщины, проведёт вас через девять кругов ада, где сон и явь смешиваются воедино, рождая невероятно гротескнутые образы, а затем… поможет выбраться из депресси, зуб даю, так и будет. «Downfall» — ремейк 2016 года, не оригинал! — покажет, что такое настоящая любовь — не ванильные фоточки в инстаграмме, второсортные фанфики и пресные романы в мафиях — а чувство, что заставляет тебя идти на любые жертвы, балансировать на грани между ненавистью и нестерпимой страстью, а затем бросает в бездонный омут безумия; а ещё хорошо показывает внутренний мир человека, больного шизофренией, вам это пригодится. Серия «Silent Hill», в особенности: «Silent Hill 2» — ещё одна история беспредельной и безумно горькой любви, «Silent Hill 4: The Room» — откуда был, внаглую, спи… позаимствован образ Томаса Моргана, и «Silent Hill: Shattered Memories», что стоит особняком от прочих игр серии, а рекомендуют его даже авторы второй редакции Подменышей. Ещё: старая инди игра «The Path», играющая с мотивами красной шапочки, и «Мор: Утопия» и «Тургор» от отечественной команды Ice-Pick Lodge, прекрасно настраивают на нужную атмосферу. Кино: В первую очередь легендарный Гильермо Дель Торо и его «El laberinto del fauno», даже писать ничего не стану — это надо видеть своими глазами. «Drive», «True Detective» (Оба сезона), ни имеют никакого отношения к феям и прекрасному безумию, зато помогают причаститься околонуаровой атмосферой. Офк,  сходу, упарываться всем вышеперечисленным нет никакого смысла (никто и не станет), но если нападёт скука — можно брать что угодно из списка, и оно, однозначно, поможет проникнуться линейкой Changeling: The Lost.

Меня это сбило с толку, поэтому в справку даже не заглядывал как следует.

Кстати да, я был бы не прочь запилить трэшевого дэнсера. 

@Beaver, Топор Лесоруба Урон — 3л (Оборотням наносит Агравированный, но вряд ли вы их встретите), Штраф к Инициативе — -4, Необходимая Сила — 3, Размер — 3, Особенность — Переброс 9-ок, двуручный Не забывайте, что урон больше не плюсуется к дайс-пулу атаки, а идёт как автоматические успехи, при успешном броске атаки.

Кристин Нет покоя грешникам, и страдать они будут до той поры, пока будут мечтать о страдании. Слова Хозяина, снова и снова, эхом проносятся у тебя в голове. Всё это место так напоминает о Нём, об Аркадии, где боль пленяет сильней сладострастия, о жизни, что исчезла, подобно мимолётному сну. Здесь так хочется остаться навсегда, позабыв себя, всех кто был, и только будет. И так тянет вырваться на волю, навсегда расставшись с прекрасным безумием, что будет преследовать тебя до конца твоих дней. Страдай, Кристин, ибо страдания — есть ключ к познанию себя; познай себя — и познаешь весь мир; таков последний урок. Он не оставит тебя. Никогда. Теперь это ясно, как солнечный летний день. Ослабит поводок. Облегчение, судорогой охватит тело. Острые шипы, тут же, вонзятся в кожу, раздирая её в кровь. Порочный круг, из которого нельзя вырваться, как ни мечтай. Мнимая свобода. Подлинное рабство. Иногда, нет никакой разницы. Хочется сбежать, и ты бежишь, но Заросли не отпускают своих беглецов так просто. Тропинка петляет, окрасившись в жёлтый, под светом огромной луны. Стволы тянутся ввысь, а высушенные ветви, припорошенные снегом, будто, змеи, свернувшиеся в клубов, заслоняют небо. Как же хочется взглянуть на звёзды, но они прячутся от тебя, будто стыдясь. Как же хочется увидеть солнце, но оно, в презрении, скрылось за горизонтом Как же хочется увидеть свободу, но она, с насмешкой на устах, исчезает среди тёмного тумана, что опустился на поляну. Сколь бы ты не бежала, но, снова и снова, возвращаешься в одно и то же место. Пока, наконец, заклятье не рассыпается сотней бритвенно-острых осколков, а ты не начинаешь видеть истинную суть вещей. Больше нет опрятного каменного домика, что высится на пригорке, укрытом тёплым снегом. Теперь есть только покосившаяся хибара из брёвен, прогнивших насквозь, стоящая посреди грязной земли, что поливает хмурый ливень. Больше нет огорода со странными, но столь пленительными фруктами, овощами и ягодами. Отныне, ты видишь фрукты хобгоблинов, что растут на грядках, окроплённых чьей-то кровью. Большей нет соблазнительной дамы в шёлковом, иссиня-чёрном платье, что проходит мимо, не удостоив тебя мимолётного взгляда. Есть только сгорбившаяся старуха в изорванном рубище, что вперила в тебя глаза тёмные, как хмурое ночное небо. — Привет, кроха, — говорит она, обнажая беззубый рот, и голос этот походит на скрип несмазаной телеги, — ты заблудилась? Ричард Звери лучше людей во всём, тут нет никаких сомнений. Звери не надевают масок лицемерия, когда хотят тобой воспользоваться. Звери не бранят тебя в спину, стоит только отвернуться. И, всё же, есть у людей нечто, чего никогда не будет ни у зверей, ни у тебя. Нечто знакомое, но в то же время такое смутное, точно потускневшее воспоминание из далёкого прошлого. Нечто манящее, но, в то же время, смертельное опасное, будто шприц, полный героина. Силишься вспомнить, понять, осознать, но ничегошеньки не выходит. Нельзя вырваться из Аркадии, где колючая проволока прекрасней бриллиантового колье, и остаться самим собой. Сколь бы ты не грезил об обратном, но избранный тобой путь беспредельной ярости, ни с чем не сравнимой свободы, и животных инстинктов, не помог сохранить крупицу былого. И суждено тебе, навсегда, остаться Потерянным, чужаком среди людей, животных и Фей. Вечным изгнанником бетонных городов, дремучих лесов, и непознаваемой Чащи. Волком серди людей, человеком среди волков, паяцем среди Благородных. И суждено тебе, на веки вечные, остаться самим собой. Болто, говорит волк, то ли вслух, то ли в твоих мыслях — здесь трудно отличить одно от другого. Мы не выбираем имён. Имена — оковы. Клички — цепи. Прозвища — кандалы. Но если нам дают имя, мы его принимаем. Каждое имя что-то значит. Болто — хорошее имя. Смеёшься, слишком сильно Заросли походят на Аркадии, как ни убеждай себя в обратном. Задержись тут — и навсегда забудешь собственное имя, навеки потеряешь своё сердце, безвозвратно расстанешься с душой. Останешься среди людей — забудешь, кто ты такой, лишишься былого пыла, а разум станет холодным, будто морозильник. Из двух зол лучше не выбирать ничего, это ты знаешь, как никто другой. Всё, что остаётся — балансировать на грани, пока, наконец… Останусь тут, говорит Болто. Возвращайся, пока не посветлело. Буду ждать. Хватаешься за топор — тяжеленный зараза — и в голове, сами собой, возникают забытые легенды, байки и сказки. Об Отце-волке, о Матери-луне, о вынужденной жертве, непрощённом предательстве и войне, длиною в вечность. Оставив Болто позади ты продираешься сквозь колючий кустарник, стволы, тянущиеся ввысь, и густой туман. Вдыхаешь морозный воздух, который вовсе не холодный, а лишь кажется таким, ступаешь по скрипучему снегу, который всё больше похож на искусную бутафорию, смотришь на луну, что наливается красным, точно спелый томат — плохой знак, не нужно быть мастаком, чтобы это понять. Вскоре, снег исчезает, будто, в незримом театре, спешно сменили декорации. Место его занимает густая, липкая грязь, вперемешку с жухлыми листьями, ливень, что льёт с неба, как из ведра и… целая гурьба запахов, что бьёт в нос, не ведая пощады. Первым тебя настигает Амарантин — снадобье, лучше которого и придумать нельзя, затем — хобгоблины — каждый из них может оказаться как лучшим другом, так и заклятым врагом, главное — держать ухо востро — и, наконец, Потерянный — этот запах ты не спутаешься ни с чем, ибо каждый Потерянный пахнет Аркадией, прекрасным безумием и отвратительной красотой. Покрепче перехватив топор, ты несёшься навстречу этим будоражащим запахам, не зная продыху… Поляна, объятая густым туманом, — не светлым — тёмным — встречает тебя, как и в тот раз. Но это не просека, усеянная гнилыми пеньками, и знатно сдобренная вольчей — а в конце концов и фейской — кровью. Встречает тебя покосившаяся хибара, огород, над которым вьются мухи, и высушенный кусты, полные бритвенно-острых колючек, за одним из которых ты, ловко, прячешься. Встречает тебя согбенная старуха — хобгоблин, а может кто похуже -, и незнакомка, чьи контуры плывут у тебя на глазах — Потерянная, никаких сомнений. Замираешь, среди колючего кустарника, вслушиваешься в жужжание мух, хриплое дыхание старухи и, быстро-быстро бьющееся сердце незнакомки. Втягиваешь носом запах сырости, гнили и адреналина, что бушует у неё в крови. Вглядываешься глубокие окопы морщин, которым изрезано высушенное лицо старухи, гоблинские фрукты, что растут на грядках, сдобренных свежей людской кровью, жирных дождевых червей, копошащихся в мокрой грязи. Сказка, не иначе… — Привет, кроха, — стоит старухе открыть рот и она становится ещё омерзительней, — ты заблудилась? — смутное подозрение застревает где-то на уровне сердца. Будто, настоящая ловушка ждала тебя вовсе не на той поляне, где ты сразил Лесоруба, а здесь и сейчас…

Тык  ;)

такой шар — идеальное подспорье во всяких многоходовочках, ящитаю

Нет, как минимум я собирался вас свести  :D:  Просто не гоню по рельсам слишком быстро, чтобы вы могли... проникнуться происходящим, или вроде того. P.S. Отпишусь чуток попозже, реал убивает, посоны.

Если что — его можно будет отдать ещё кому-то, пройдя продолжительную проверку воли. Отсутствие ментального навыка, всего-то, даёт штраф в -3 дайса  :D:  В крайнем случае можно заюзать СВ.

Точно, но там был и сам описываемый персонаж  ;)    Ага, Гослинг там, и вправду, был, но в качестве самого актёра, который выступал в роли одной из личин Хозяина Элсбет. А ещё там был персонаж из видения, который... тоже юзает внешность Гослинга за основу. Я больше про него спрашивал  :sweat:    Договор помогает узнать, есть ли фрукты в округе вообще. Чтобы определить их тип, нужно пробросить... Сообразительность + Оккультизм + Вирд, к примеру. Нужно, чтобы Настоящим другом был кто-то конкретный, Якорь это не абстрактное понятие, хоть, иногда он и принимает причудливые формы.   Да.

Нет, с Лесорубом всё само собой. Я про Гослинга, "К-Л", и все дела) Бросок Ясности я сам сделал, выше. Пронесло. Можешь приходить в себя и делать, что захочешь.