Тaб

Стартуем мы нескоро и последние дни я шапки, вообще, не касался.

На стартовые очки можно брать только Гоблинсие договоры на одну точку, остальные — только за опыт. (1*3) + (2*3) + (3*3) = 18 очков опыта будет стоить Гоблинский договор на 3 точки.

Второй редакции Подменышей ещё нет, это просто малость кривоватый перевод был) Насколько я понял, прочитав оригинальное описание, возвращается именно поглощённый у цели урон. Если Подменыш поглощает слишком много (Хотя, это от броска зависит), то может погибнуть сам, но спасти, при этом, цель. Это, кстати, фишка всех Гоблинских договоров, они обоюдоострые)

Одни люди пилили, потому что.

Стоит сказать, Подменышам жутко не везёт с выживаемостью. Нормально хилиться они могут только гоблинскими фруктами, позаимствованными в Чаще, да парой-тройкой Договоров. Вот второредакционные вампиры, в этом плане — грёбанные Боги. Они даже пулемётную очередь в упор получают тупым уроном из-за атрофии внутренних органов. Могут спокойно хилиться с помощью Витэ. А если вкачать  Стремительность, Сопротивление или Мощь — вообще становятся неубиваемыми машинами для экстерминатуса.  

@Kurasagi, Фейлишь бросок Силы + Атлетики, получаешь пункт летального урона и жутко шумишь. Небольшая памятка: _ — вот так обозначается свободная клетка здоровья, лишённая всякого урона / — вот так обозначается пункт тупого урона, самого лёгкого, который наносят удары кулаками, битами и прочими тупыми предметами. Без специальной помощи один пункт излечивается за 15 минут. X — вот так обознается пункт летального урона, среднего, который наносят пули, ножи и прочие колото-резаные и огнестрельные ранения. Без специальной помощи один пункт излечивается за 2 дня. * — вот так обозначается пункт аггравированного урона, самого жёсткого, который наносят только всякие паранормальные штуки. Без специальной помощи один пункт излечивается за 1 неделю. Если последняя клетка здоровья заполнена тупым уроном — ты можешь потерять сознание. Летальным — кома, и начинаешь помирать. Агравированным — ты уже мёртв, братец. Когда заполнится третья клетка с конца — все броски получают штраф -1, вторая с конца -2, последняя -3 Если все клетки заполнены тупым уроном — любой дальнейший урон превращает тупой — в летальный. Если все заполнены летальным, любой полученный урон превращает летальный — в аггравированный. Ну и так далее. Самый тяжёлый урон, на таблице, отодвигается влево. Сейчас здоровье Браяна таково: X / / / _ _ _ _ _   С тебя любые действия, что бросать — напишу)

Нельзя оставаться снаружи, в этом ты уверен на все сто, воздух стал ещё морозней, и каждый вдох обжигает твои лёгкие, будто вискарь — горло, с непривычки. Ты швыряешь коробку в окно, и оно, со звоном, разлетается на сотню осколков, блестящих на солнце, будто всамделишные льдинки. Значит, коробка не пустая, это точно, а те голоса, в телевизоре — или у тебя в голове? — были, ой как, правы. Слегка пятишься, а затем несёшься вперёд, и со всей дури, бьёшь ногой в область замка, щепки летят во все стороны, она трещит, готовясь рухнуть тебе на голову, но так и остаётся, недвижимо, стоять на месте. Тебя берёт злоба, не холодная, как твоя, едва не посиневшая кожа — наоборот, пылкая, будто тлеющая ветвь, брошенная в костёр, содранные в кровь кулаки, после старой доброй бучи, или щёки, раскрасневшиеся после пары стаканов крепкого. Ты разворачиваешься на каблуках и хочешь пойти к своему фургону, что совсем затерялся среди лютой пурги. Ты зол, на ту **азь, что подсунула тебе грёбанную коробку из-под обуви, не оставив предоплаты. Ты зол на тупую Эшли Палмер, которая не слышит ни хрипящего звонка, ни сгнившего дерева, что трещит под напором твоего грузного тела, ни стекла, разбитого вдребезги таинственным грузом. Ты зол на себя любимого, потому что попёрся в проклятый пригород в такую погоду, и едва не замерзаешь насмерть. И злоба оказывается, в сотню раз, сильнее твоей несбыточной мечты, трусливо смыться на своём фургоне. Ты качаешь головой, и, повернувшись обратно, осторожно ступаешь к выбитому окну по заледеневшему порогу, стараясь не поскользнуться и не сломать, и без того, бедную шею. Вся халупа, насквозь, покрылась инеем и заледенела, ты, кое-как, цепляешься за оконную раму, смахнув с неё осколки стекла и начинаешь подтягивать своё массивное тело, кряхтя от натуги. Выходит не сразу, мышечные спазмы здорово тебе мешают, а побледневшие пальцы едва ли не теряют чувствительность, но, ты упираешься в скользкую стену носками зимних ботинок и, как следует оттолкнувшись, буквально, влетаешь внутрь. Слишком сильно. Обрывок мысли, искрой, мелькает в голове, когда ты понимаешь, что летишь навстречу полу, усыпанному острыми осколками выбитого стекла. Ты и крикнуть-то не успеваешь, только охаешь, и, кое-как, группируешься, обхватив голову руками и поджав колени. Не помогает. Это не мысль, болезненная констатация факта, которую хочется истошно прокричать, когда ты, с глухим звуком, влетаешь в битое стекло, а оно пронзает онемевшую кожу сотней острых игл, вспарывая её и упиваясь солоноватой кровью. Глаза. Ничего не видно, паническая мысль о вытекших глазах, судорогой проносится по телу, и ты вскидываешь голову, раскрыв рот от испуга. Нет, не ослеп, средь тумана боли, застлавшего взор, ты замечаешь тёмную и холодную комнату, завешанную грязными шторами; прямо перед тобой стоит диван, а напротив него — новенький телевизор. Ты хочешь увидеть ту странную пару, и, едва не сгораешь от нетерпения, вопреки боли, морозу и привкусу крови на языке, который ты, невольно, прикусил во время падения. Но там нет ничего, кроме клятых помех, которые заняли экран телевизора, лишённого сигнала, и белого шума, что врывается тебе в уши, заместо старой, задорной, и, больно, неестественной, музыки. Шумно выдохнув, ты переваливаешься на спину, а стекло отзывается мерным хрустом, ещё больнее впиваясь в израненную кожу. Не спасёт даже зимняя куртка, Браян О'нил. Слабость наваливается на тебя грузом несбывшихся надежд, крепко-накрепко впечатывая в пол. Сдавленный стон вырывается из груди тихим хрипом, а на глазах, волей-неволей, выступают слёзы. Ты бы закрыл их, отдал своё тело морозу, без остатка, но боль, прошивающая тело мириадами тлеющих угольков, заставляет тебя шевелиться. Медленно приподнимаешься с пола, уперев лохматые ладони в усыпанный окровавленными осколками пол. И точно в эту секунду, где-то на периферии скрипят несмазанные петли, а ты слышишь высокий женский голос: — Cтой, **азь! — щелчок, она снимает пушку с предохранителя, — попробуй дёрнуться, об***ок, и мозги, на стену полетят! — неужели это Эшли? Ты, машинально, поворачиваешь голову, и, опомнившись, за долю секунды, стискиваешь зубы, готовясь получить порцию горячего свинца, что вскроет твою черепную коробку и превратит мозги в кровавый фарш. Но она не торопится стрелять. И это точно она. Своими глазами, ты видишь молодую девушку с выбеленным и вульгарно накрашенным лицом, в неимоверно клоунском готическом платье. В бледных, подрагивающих руках она сжимает тяжелый магнум. Большая пушка. Лицо изукрашивает гримаса страха, вперемешку с презрением, за её спиной виднеется ободранная дверь, ведущая в ванную, ну, а дуло большой пушки смотрит прямо промеж твоих глаз. Ты замираешь, так и не встав с пола. Замирает и она. Ну же, Браян, это будет самая глупая смерть, что только можно себе представить.

С чего ты взяла?

Окей, я отвечу позже) Сейчас меня совсем вырубает, спасибо сбитому режиму.

Сил не хватило)) Попытаешься в окно влезть, или ещё что-нибудь сделать? Хоть коробка внутрь и влетает, но на это никто не реагирует.

Может, на первый взгляд ты и сойдёшь за очередного тупоголового болвана, который только и знает, что махать кулаками, но первое впечатление любит водить людей за нос. Ты замираешь на месте, вдавив свою голову в хлипкую дверь, а ветер воет у самого уха, никак не оставляя тебя в покое. Тебя трясёт и это здорово мешает сосредоточиться, но ты закрываешь глаза и отпускаешь мысли в далёкий полёт, поставив перед собой одну единственную цель — понять, что же творится в этом Богом забытом клоповнике. Волей-неволей, а это место: сугробы, ободранные хибары, ветер, что воет, будто раненый зверь, напоминают тебе о другом. О да, вчерашнее веселье больше походит на жестокую сказку или плохую шутку, но ты знаешь, что это самая настоящая правда, начиная от сотни человек, нарядившихся в пёстрые костюмчики, заканчивая этим ***илой голубых кровей, который нагнал на тебя жути, ну и огненным парнем, что кое-как, выполз наружу, хрипя порванным горлом, на пару со своей подружкой, да под крики, полные ненависти, холодной, будто лёд. Паршивый выдался спектакль, но самое хреновое — ты понятия не имеешь, какую роль тебе придётся сыграть, когда наступит пора продолжения. А она наступит, ты готов поклясться всеми святыми, что наступит. Главное, не окочуриться раньше времени… Поначалу у тебя никак не выходит разобрать слова, хоть ты и явно понимаешь, что говорят всего двое людей, и оба они мужчины. Никакой Эшли Палмер, если только она не окажется тупой трансухой. От осознания этого тебе хочется стиснуть зубы, но ни черта не выходит, они стучат, будто тридцать два поршня; ни грамма тепла в этом царстве вечного холода, не спасёт даже зимняя куртка. А чуть тише голосов звучит старая и больно задорная музыка, что-то вроде Чарли Паркера или Луи Армстронга; привет пыльным годам прошлого века. Вот только тебе нихрена не весело, похоже, Эшли, или кто-то из её грёбанной семейки врубил телик, на полную катушку, с утра пораньше. И, всё-таки, ты продолжаешь вслушиваться, пока, не начинаешь понимать отдельные слова, а затем и целые фразы… — Выходит, она пустая? — спрашивает первый голос, низкий и грубый. — Сомневаюсь, он бы понял, что она пустая, коробка была бы лёгкой, как пушинка, — отвечает ему второй, высокий и больно весёлый. — Забавно, но он не обратил на это не внимания. — Это не он, это… — Точно, едва не забыл о наших правилах. — Правила превыше всего, дорогой коллега. Так что он будет делать дальше, как вы думаете? — Как закончит подслушивать? — Бинго. — Наверняка, позвонит своему нечистому на руку знакомому, чтобы тот пробил эту Эшли, или разузнал о коробках. — О, неужели в городе завёлся серийный террорист, который раздаёт посылки, полные тротила, всякой пьяни, ничего не знающей об ответственности? — Этот парень и не такую лапшу ему на уши повесит, держи карман шире. — Ха-ха, мне нравится ход ваших мыслей, коллега, но как насчёт того, что было ночью? — Ты о том сне-не-сне? — О нём самом. Кое-кто копает совсем не в том направлении, не находите? — Мне кажется или ты ему подыгрываешь? — Коллега, что за вздор? — Ладно, ладно, просто шучу. — Ха-ха, не худшая шутка, что я от вас слышал. А затем голоса, вновь, превращаются в неразборчивую мешанину, и сколь бы ты не силился их разобрать — ничегошеньки не выходит. Ты так и замираешь на месте, ошарашенный сказанным. Холодок, мурашками пробегает по спине, и ты машинально хочешь оторвать голову от двери, но не выходит. Волна паники забирается внутрь, ты дёргаешь ещё сильнее и только тогда вырываешься из плена, а льдинки, блестящие на солнце, со звоном разбиваются о бетонный порог. Браян, да ты, никак, примёрз, вот до чего доводит любопытство. Ты трясёшь головой, силясь отогнать дурные мысли. Мышцы сводит судорогами, а зубы всё стучат, похоже, скоро ты замёрзнешь насмерть. Воздух вырывается из лёгких облачком пара, а чуть повернув голову ты замечаешь, что метёт ещё пуще прежнего. Ты даже не видишь свой фургончик. Всё это похоже на хреновую шутку, вот только тебе ни черта не смешно. Браян, а может ты просто спишь?

Значит, 4 успеха. Отпишу чутка попозже. Не меньше пяти.

Три успеха, один из которых — десятка. Десятка значит, что можно бросить ещё один дайс и если там будет успех — он пойдёт в общий зачёт)

Пригород Вавилона — мерзкое местечко, а зимой — мерзкое вдвойне. Ты, нехотя, выходишь из фургона, закутавшись в тёплую куртку, но она не в силах спасти от мороза и промозглого ветра, который воет над самым ухом и поднимает в воздух целые снежные горы. Ты крепко стискиваешь зубы и натягиваешь вязаную шапку на уши, но снег, всё равно, больно хлещет по щекам, и больше всего на свете тебе хочется завалиться в тёплый бар и опрокинуть пару стаканчиков чего покрепче. Пить на морозе — самое настоящее самоубийство, ты может и не медик, но слышал немало историй о бравых парнях, что уходили в лес, посреди холодного февраля — неважно зачем — кто-то ходил на охоту, кто-то хотел забыть о каждодневных заботах и всем сердцем ощутить единение с природой, ну, а кто-то — просто мечтал проверить себя на прочность. Объединяло их одно — хмельное, взятое с собой. И горе было тем людям, ибо никто из них не возвращался живым, только синие хладные трупы, с лицами, обглоданными лесным зверьём, так и лежали под елями и соснами, припорошенные снегом, пока их не находили неравнодушные люди. Вот поэтому ты зарёкся пить, там, где царит холодрыга. А пить на работе — того хуже. Выйдя из машины ты легонько трясёшь тёмную коробку из-под обуви, искренне надеясь, что она не рванёт прямо у тебя в руках. Но ответом тебе становится мёртвая тишина. Странно. Ты трясёшь ещё. И ещё. Не обращая внимания на то, как ноги вязнут в сугробах, а снег накрывает твою шапку с курткой белым одеялом. И всё равно тишина. Ты быстро смекаешь, варианта три: либо твой груз идеально соответствует форме коробки, либо он намертво приклеен к её днищу, либо… его нет. И ты везёшь пустую коробку из-под обуви, как самый настоящий идиот. Впрочем, какое это имеет значение, если тебе как следует заплатят за перевозку? Правильно, никакого. Главное, чтобы заплатили, иначе, ты, как следуешь, начистишь им морды. Одно греет твоё сердце: отрубленная башка туда бы точно не поместилась. Кисть, впрочем, — вполне. Ты отряхиваешься от снега, топаешь ногами, но это всё без толку. Снег сегодня метёт — просто жуть. А самое паршивое — никто и не думает его убирать, город будто помер, весь покрытый трёхметровыми сугробами, но если в центре всегда кипит подобие жизни, то тут, в полумёртвом пригороде, нехорошие мысли лезут в голову сами собой. Ты прикладываешь ладонь козырьком ко лбу и смотришь по сторонам, надеясь заметить хоть пару зевак, вставших с утра пораньше, но из-за метели ты видишь не дальше своего носа, а там — пустота. Ни одного людского силуэта, ни одного звонкого девичьего голоска, собачьего лая или птичьей песни. Только завывание ледяного ветра, который, всеми силами, старается забраться тебе под куртку и поделиться лихорадочной хворью. Болеть тебе точно нельзя, а, поэтому, кое-как, разглядев очертания типичного приземистого домика, ты шагаешь к нему, надеясь не увязнуть в огромных сугробах. Пусть ты и не очередной Вавилонский задохлик, но продираться сквозь сугробы — то ещё испытание. Кое-как, подойдя к крыльцу ты видишь небольшой деревянный домик, какие обычно и строят в пригородах. Выглядит он, впрочем, препаршиво: краска облупилась, грязные окна наглухо завешены, стены кто-то изрисовал природурочными граффити, ну, а некогда зелёная крыша выглядит так, словно может обвалиться в любую секунду, Потоптавшись с полминуты, поглядев по сторонам и на тёмную коробку, взятую с собой, ты звонишь в дверной звонок, а тот протяжно и хрипло свистит, будто смертельно больной, на последнем издыхании. Никто не отвечает. Ты прислоняешь ухо к двери и слышишь какие-то голоса, вперемешку с музыкой. Звонишь снова. Нихрена. Они даже не замолкают. Может, просто не слышат? Ты едва не рычишь и, со всей дури, лупишь в дверь кулаком; она хрустит, а вниз летит целая куча щепок; кажется — навались на неё плечом и дверь просто рухнет, вопреки замкам и всему остальному. Замок здесь тоже паршивый, это ты можешь сказать сразу. Но, что хуже всего — тебе так никто и не отвечает. Ни топота, ни недовольного: «Иду!», ни даже клятой тишины. Только неразборчивые голоса и весёлая музыка, от которой, волей-неволей становится не по себе. Ты ждёшь ещё немного, встав под крышей, тут снег тебя точно не достанет, но вот ветру все преграды нипочём. Он берёт тебя измором, хлещет по щекам, забирается в лёгкиё и под одежду, принося вслед за собой дыхание вечной зимы. Морозное. Болезненное. Лихорадочное. Стучат зубы. Судорожно сокращаются мышцы. Тебя начинает трясти. И Бог его знает, от внешнего ли холода, или от внутреннего жара. Ты бросаешь взгляд на коробку и понимаешь, что время не ведает жалости. Нужно что-то делать. Можно просто вернуться в фургон, запереться там и уснуть, обмотавшись покрывалом. А можно… // Т. к. ты новичок, буду давать примеры действий и бросков: Прислушаться к тому, что творится внутри — Сообразительность + Самообладание Выбить дверь — бросок Силы Взломать замок подручными средствами — Ловкость + Кража - 2 дайса за отсутствие отмычек (Если их нет, офк) Осторожно влезать в окно — Ловкость + Скрытность Разбить стекло и влезть, наплевав на предосторожность — Сила + Атлетика Позвонить к кому-то из криминальных знакомых и попытаться выведать какую-то инфу (Кто такая Эшли Палмер? Есть ли какая-то инфа про… таинственные коробки, прости Господи?) — Манипулирование + Знание улиц Заюзать какой Договор — вся инфа в шапке. Завалиться в соседний дом или забить на всё — бесценно Это только примеры, ты всегда можешь действовать, как захочешь)//

Зависит от папы: Вторая глава стартует не раньше 20. Он был придуман для тех, кто не не уверен, будет ли играть во вторую главу. Классика нуарного кино. Верно. Именно. Я не против советов. Приму во внимание. Экзистенциальный кризис.

Ещё один день, ещё одна бутылка третьесортного пойла, которое ты заливаешь внутрь, а оно так сладостно обжигает горло и оседает, где-то в глубине, отдавая этим безумно приятным теплом. Следом всегда кружится голова, краснеют щёки, будто едва распустившиеся розы, на лицо выползает эта придурочная ухмылочка, а страхи, горести и обиды забиваются в самый тёмный угол, что ты только можешь себе представить. Потом начинают подводить ноги, заплетаются, будто, кто-то заменил их на две кривые ветки, тебя шатает, качает и штормит, грузное тело влетает в углы и стены, в глупых зевак, что налепили поверх своих скучных лиц гримасы, полные деланного изумления. Кулаки зудят, наливаются кровью, будто маки поутру, смешки, ругань и бравые кабацкие песни, сами собой, подступают к горлу, а ты и не противишься, ибо так и надо жить — не ведая страха, стыда и трусости; так жил твой отец, его отец и его. Они были бы горды тобой — это главное — а Вавилонские отбросы, что спешат в свои будки, стоит солнцу уйти на покой, или же, мчатся навстречу неону, что разгоняет им тьму и туман, — не ведают жизни, но хуже всего — не понимают того и сами. И нет пророка, что открыл бы им глаза, надавал по щекам и пнул под зад, оставив на прощание пару ёмких слов и боль пониже спины. Есть только ты, бредущий в Богом забытый бар, кучка воспоминаний, больше похожих на жестокую сказку и святой Патрик, что стоит за твоим плечом с миролюбивой улыбкой на, затянутом морщинами, лице. «Вавилонская блудница», съехавшая набок вывеска касается твоего взора, а прямо за ней ты видишь комнату, освещённую тысячью свеч; густой сигаретный дым находит путь внутрь лёгких, ты чихаешь, не в силах сдержаться, а брызги из носа летят в темноту; сотня низких, басовитых голосов врывается в твою голову, но ты не морщишься, не проходишь мимо, и не кривишь лицо. Ты бранишься, но не от горя — нет, же — от нестерпимого, удалого задора, что нахлынул, будто огромная морская волна. Вавилон не похож на Big Easy*, он маленький, серый и сквозит холодом, от которого, летом и зимой, стучат зубы, а кожа синеет, точно у мертвеца. Вавилон не похож не Big Easy; гордецы здесь ходят, не касаясь взором земли, страдальцы придавлены к ней грузом вечной печали, не в силах взглянуть на небо, а простым людям, что видали и счастье, от которого хочется плакать навзрыд, и ненастья, что вырываются из лёгких страшным хохотом, никогда не будет места в городе, что избрал себе именем слово, несущее смерть. Вавилон не похож на Big Easy, но такие места, маленькие, тёплые, и забытые всеми Богами, что носила на себе Земля; они напоминают тебе о доме. Потерянном и не обретённом. Не задумываясь, ты шагаешь внутрь, под залихватские песни, задорную брань и весёлый свист, что доносится по ту сторону. Все мужи, что под стенами, в хладную ночь, собрались, в твою честь поднимают кубки. Видишь стройные ты их ряды, и один, для тебя, промежуток. Обнимают тебя мужи, словно видя старого друга. Волосы треплют, смеются, скаля белые свои зубы. Называют сыном Бригиты, что отмечен был светом солнца. Ну, а ты смеёшься в ответ, боясь прослыть незнакомцем. Вот и скальд песню затеял, сидя в самом дальнем углу. Песня та о богах, что с нами были, но вскоре уйдут. Поёт он и о героях, не отринувших предков тот путь. Поёт он и о тебе, и о времени, что не вернуть. Открывают мужи бочонок, в погребке пролежавший сто лет. Наполняют большой они кубок, и не можешь ответить им: «Нет». Обжигает хмель твои губы, следом горло, затем — и нутро. Забирает с собой он стоны, грусть, и боль, что ножом зашла под ребро. И смеются мужи, обойдя тебя кругом, со всех сторон. Воздевают к небу руки, за поклоном идёт поклон. И выходит в круг бравый малый, кивком говоря тебе: «В бой!». И идёшь на него, будто волк, ты, запах крови почуяв, и забыв про покой. Кулаки наливаются красным, кулаки сдираются в кровь. Вылетают из горла крики, навзничь падает враг твой, вновь. Вот и ты кричишь, но не от боли, вместо страха теперь восторг. И поют мужи старые гимны, воспевая твой бравый исход. Воспевая годы пленения, силу духа и крепкую плоть. Воспевая жестоких Хозяев, одолел которых ты, хоть. Воспевая колючие сети, что кровью обагрены. Воспевая огромную волю, которой здесь все славны. Но стихает сонм голосов, небеса темнеют, как в старь. И с небес спускается ворон, мужи пятятся в страхе, завидев ту тварь. Становится ворон тот старцем, обряженным в одежды — как ночь. И ко всем тот старец взывает, моля ему, слёзно, помочь. Но выходишь из круга один ты, видя славу, кровь и почёт. Позабыл ты про книгу мёртвых, где любой твоё имя прочтёт. И кивает, тогда, тот старец, преподносит тебе ларец. Изукрашен каменьями он, видно мастером был кузнец. И вполголоса молвил старец, подойдя к тебе близко, как мог. «Ты беги-ка, куда скажу я, не жалея своих сильных ног». И поведал старец о месте, куда путь тебе надо найти. Не забыл сказать о наказе, что тебе придётся блюсти. «Сколь бы сильным ни был соблазн, ты ларец не открывай». «Коли сделаешь всё — не пожалеешь, а теперь, сынок мой, — бывай». Обернуться ты не успел, как кругом пошла голова. Землю хладную тело накрыло, ну, а взор — синей тьмы пелена. Ещё один день, ещё одно похмелье, после которого ты клятвенно пообещаешь себе, навсегда, завязать с выпивкой, но сорвёшься уже под вечер. Ты просыпаешься внутри своего фургончика, когда наглухо тонированная тачка, с рёвом проносится мимо. Просыпаешься в окружении кучи пустых бутылок и банок из-под пойла; из них вытекли все недопитые остатки и теперь салон насквозь пропах спиртом. Просыпаешься с жутким головокружением и нестерпимой головной болью, и, видит Бог, ты бы лёг обратно, если бы не обрывки странных снов, которые вертятся у тебя в голове. Или это вовсе не сны? Ты щуришься, силясь вспомнить вчерашний вечер, слышишь машины, что носятся по трассе, не обращая на тебя внимания, завывания холодного декабрьского ветра; видишь снежинки, что кружатся прямо у тебе перед глаза и наледью оседают не стекле фургона, бледное зимнее солнце, которое, едва-едва, выползло из-за горизонта и теперь освещает серый Вавилон, делясь с ним крупицами тепла; помнишь, как шатался по ночному городу, после жуткого представления, на которое тебя занесло, невесть как, ты немало принял на грудь, но этого было мало, а ещё тебе страшно хотелось повеселиться и прогнать хворь, как следует помахав кулаками. Не худший вечер из тех, что ты знал. А потом… Ты, невольно, кряхтишь, нельзя вот так, сходу, продраться сквозь пелену похмелья, башка болит так, будто кто-то вдарил по ней стальным молотом, да и рвота к глотке подступает. Ты, с трудом, встаёшь на колени и начинаешь трясти бутылки и банки, надеясь найти хоть каплю живительного пойла. Когда от надежды не остаётся и следа, прямо под покрывалом, завернувшись в которое, с головой, ты спал, тебе удаётся найти закупоренную бутылку из-под виски, на самом донышке которой виднеется пара капель вожделенного напитка. Ты, судорожно, откручиваешь крышку и выливаешь на язык оставшееся виски, не забыв вслух поблагодарить святого Патрика; оно легонько обжигает горло и расходится по телу приятным теплом, согревая тебя этим холодным зимним утром. Вот тогда-то ты и начинаешь, кое-что, понимать. Во-первых, кто-то набил тебе морду, это ты понимаешь не сразу, лишь когда ощупываешь своё мохнатое тело и находишь на нём пару свежих ссадин и несчётное количество синяков. А значит странный сон, хотя бы отчасти, был правдой. Во-вторых, фургон твой припаркован неподалёку от «Вавилонской блудницы». А значит память тебя не подводит. Ну, а в третьих… ты уже собирался завернуться в покрывало и проспать ещё пару-тройку часов, пока похмелье не свалило бы куда подальше, но на полу, в самой отдалённой части салона, замечаешь тёмную коробку из-под обуви, плотно замотанную таким же тёмным скотчем. И вот тогда тебе становится, по-настоящему, не по себе. Ты нехотя, и с тревогой, подползаешь ближе, и только тогда замечаешь вырванный блокнотный лист, примотанный скотчем к коробке, на нём, размашистым почерком, написано: Эшли Палмер 4329, Ракман-роуд Вавилон, NY 47863 Соединённые Штаты 12/26/2016 P. S. Не открывай А это точно не значит ничего хорошего. *сленговое название Нового Орлеана  //Неспешная соло история для Курасаги и его Брайана О'нила Брайан получает 3 пункта тупых повреждения за закадровую потасовку в баре Можешь завалиться в бар Можешь прокатиться по указанному адресу Можешь... забухать Можешь вскрыть коробку, не забудь бросить Решительность + Самообладание Можешь делать... воообще, что угодно. Я поощряю активность и импровизацию//

Жаль, но я не папа римский и не обладаю столь ценным, в наше время, даром непогрешимости. Если вскользь брошенная фраза была столь оскорбительной, что ты продолжаешь обижаться на меня даже спустя столько дней - извини. Но, говоря откровенно, все эти "обидки" и "хлопанья дверью" стали настолько обыденными, что, теперь, вызывают у меня только лёгкое раздражение, и ничего больше. Хочешь уйти - твоё право. Не хочешь? Как будет угодно. Но буду надеяться, что фразы из личных сообщений и твоё отношение к ним, впредь, не станут влиять на игру, хрупкую атмосферу внутри флудилки и общую обстановку в ATB.

Сомневаюсь, что "Мастер" будет играть с теми, кто играет в показные обиды.

Это на первый взгляд всё такое замороченное, но у нас даже Сильвер быстро привыкла  :-D

А зачем королевскому шуту бить морды??? @Kurasagi, лови подсказку по броскам, постараюсь стартануть игру в ближайшее время. Ссылка на Rolz, сайт и комнату, где мы бросаем, лежит в шапке.

  15 июня 2012 года. Вильям, мой дорогой, Я думала о тебе сегодня, и по правде, я ужасно давно не писала тебе, моя любовь, и я написала бы тебе в любом случае, действительно, на самом деле, я хотела, но Ангел пришел ко мне сегодня и сказал мне, что я могла бы видеть тебя сегодня в первый раз за много лет. Ангел был пугающий. У него был нимб в виде часов, крылья в виде часов и пальцы в виде часов, с иглами на концах, которые ты использовал пока я жила с тобой, я была так счастлива и ты положил меня спать и принес такие сладкие сны, моя любовь. И я не могла помочь, но смотря на иглы на его пальцах, мне было любопытно, может ли он уложить спать и меня тоже, во веки веков, аминь.   Он говорил со мной, мой милый ангел с блестящими остриями. Появились щелчки и свисты в моей голове и он сказал мне, что ты никогда не был сердит на меня, и я подумала, что это правда, это может быть правдой, потому что ты был так увлечен, когда мы встречались в прошлом, моя любовь. И тогда Ангел сказал, что я могу увидеть тебя снова, и сказал мне, навестить тебя, там, где ты был, но ты не вспомнишь меня, о нет, потому что это было так давно, и это заставило меня немного опечалиться, но...   Я пошла туда, куда сказал мне Ангел и вот, вот, появился ты, мой милый, закутанный, на улице, держа бутерброд и я последовала за вами.   Я думаю, что я шла за тобой слишком близко. Но это было прекрасно, когда ты развернулся и сделал вид, что не узнал меня и улыбнулся, так неловко, я ругала тебя, но я только притворялась, потому что часовой механизм в моем сердце прыгал счастья, мне было так счастливо.   Потом я пошла домой, легла на матрас и съела несколько жуков и мох со стены, и я думала о тебе, и о том, как мы встретились в первый раз и как я потеряла тебя и как я нашла тебя снова.   Ангел снова пришел ко мне и сказал, что я вела себя хорошо, и что мне нужно сделать, чтобы снова тебя увидеть. Он уколол меня своими пальцами-иголками, я спала так хорошо и видела те же самые замечательные сны, которые я должна была бы видеть, когда ты положил меня спать с твоей волшебной иглой, все те разы, когда я жила с тобой раньше, когда все было хорошо, и ты еще знал, кто ты есть.   О Вильям, мы будем снова вместе, и я так счастлива, очень счастлива. не могу дождаться, когда я буду твоя и ты будешь моим снова. Я чувствую, как тикает мое заводное сердце и мне тепло.   Я люблю тебя все больше и больше, мой дорогой Вильям, я буду любить тебя, как всегда любила. И когда ты узнаете, кто я, мы будем счастливы снова.   Я обещаю, моя любовь. Со всей моей любовью, Твоя дражайшая Мэри.

Хе, для пущей честности сделаю небольшую пометку  :-D

Прошу всех игроков проголосовать в изящном опросе.

Сплетаемся в объятьях братских. Крепкие лапы крепкие тела обхватывают. Целуем друг друга в уста. Молча целуем, как нации гару завещано, без человеческих нежностей. Целованием друг друга распаляем и приветствуем. Кинфолки между нами суетятся с фетишами каменными, духами Вильда полными. Взываем к духам достойным, благородным, благословения просим. Снуют бессловесные кинфолки аки тени, ибо не светится у них ничего. — Литания! — восклицает Серебряный Клыкц. — Литания! — восклицаем мы. Встает Клыкц первым. Приближает к себе Потомка Фенриса. Вставляет Фенрир в Клыкцову верзоху уд свой. Кряхтит Клыкц от удовольствия, скалит в темноте клыки белые. Обнимает Фенрира Теневой Владыка, вставляет ему смазанный коготь свой. Рычит Фенрир утробно. Владыке Фианна заправляет, Фианне — Вендиго, Вендиго — Уктена, Уктена — Когть Красный, Когтю — Стеклоход, а уж Стеклоходу копьё боевое вонзить и мой черед настал. Обхватываю брата хомида левою лапой, а правой направляю уд свой ему в верзоху. Широка верзоха у Стеклохода. Вгоняю уд ему по самые ядра багровые. Стеклоход даже не крякает: привык в битвах с Вирмом, Арун доблестный. Обхватываю его покрепче, прижимаю к себе, щекочу шерстью. А уж ко мне Грызущий Кость пристраивается. Чую верзохой дрожащий молот его. Увесист он — без толчка не влезет. Торкается Грызущий, вгоняет в меня толстоголовый уд свой. До самых кишок достает махина его, рык нутряной из меня выжимая. Рычу в ухо Стеклохода. Грызущий кряхтит в мое, лапами молодецкими меня обхватывает. Не вижу того, кто вставляет ему, но по кряхтению разумею — уд достойный. Ну, да и нет среди нас недостойных — всем Цимисхи пленённые уды обновили, укрепили, обустроили. Есть чем и друг друга усладить, и тварей Вирма наказать. Собирается, сопрягается гусеница гару. Ухают и кряхтят позади меня. По закону братства хомиды с люпусами чередуются, а уж потом метисы пристраиваются. Так у гару заведено. И слава Гайе… По вскрикам и бормотанию чую — клиатов черед пришел. Подбадривает Клыкц их: — Не робей, щенки! Стараются клиаты, рвутся друг другу в верзохи тугие. Помогают им кинфолки темные, направляют, поддерживают. Вот предпоследний клиат вскрикнул, последний крякнул — и готова гусеница. Сложилась. Замираем. — Литания! — кричит Клыкц. — Литания! — гремим в ответ. Шагнул Клыкц. И за ним, за головою гусеницы двигаемся все мы. Ведет Клыкц нас в каэрн. Могуч он, да Стеной тонок. Чистым Гнозисом наполняется, заместо Вирмом испорченного. — Литания! Литания! — Рычим, обнявшись, лапами перебирая. Идем за Клыкцом. Идем. Идем. Идем гусеничным шагом. Пылает Ярость наша, вздрагивают уды в верзохах. — Литания! Литания! Входим в каэрн. Вскипает Гнозис пузырями воздушными вокруг нас. По муде погружается Батя, по пояс, по грудь. Входит вся гусеница гару в каэрн. И встает. Теперь — помолчать время. Напряглись лапы мускулистые, засопели ноздри молодецкие, закряхтели гару. Сладкой работы время пришло. Гнозисом одариваем друг друга. Колышется Гнозис вокруг нас, волнами ходит, из каэрны выплескивается. И вот уж подступило долгожданное, дрожь по всей гусенице прокатывается. И: — ЛИТАНИЯ-Я-Я-Я!!! Дрожит Стена. А в купели — Ярости шторм девятибалльный. — ЛИТАНИЯ-Я-Я-Я!!! Реву в ухо Стеклохода, а Грызущий в мое вопит: — ЛИТАНИЯ-Я-Я-Я!!! Гайа, помоги нам не умереть… Неописуемо. Потому как божественно. Владычеству блаженства подобно возлежание в мягких лежаках после всей гару нации совокупления. Свет включен, шампанское в ведерках на полу, еловый воздух, Второй Великий Сказ галлиардов для рога с подпевом. Клыкц наш после совокупления любит о Времени Легенд послушать. Возлежим расслабленные. Гаснет Ярость в мудях. Пьем молча, дух переводим. Мудро, ох мудро придумали Серебряные Клыки с гусеницей. До нее все чрева собрата возжелавшие по паре из самца и самки разбивались, отчего уже тень нарушения Литании опасная на все племена ложилась. Теперь же наслаждению греховному предел положен. Самцы грудятся, самцами и наслаждаются. А фетиши помогают. И мудрее всего то, что метисы и клиаты племён завсегда в хвосте гусеницы пихаются. Мудро это по двум причинам: во-первых, место свое метисы обретают в иерархии гару, во-вторых, движение Гнозиса происходит от хвоста гусеницы голове, что символизирует вечный круговорот жизни и обновление племён наших. С одной стороны, клиаты старейшин уважают, с другой — подпитывают. На том и стоим. И слава Гайе"...