Вас
Сотни липких, холодных и потных рук поднимают с земли его бездыханное тело. Сам воздух здесь пропитан скорбью, морозом и смертью; они несут его в неведомые дали, сотня бледных пятен, обряженных в серые костюмы и маски из полупрозрачного льда. Несут невесть куда, по приказу Короля, избравшего Вавилон, город стекла и серого камня, город отчаяния и греха, своим царством. Все, кто посмели усомниться в его могуществе пали к его ногам, пали, чувствуя, как снег забивает им глотку, а две дорожки солёных слёз навсегда запечатляют скорбь на бледном лице. Они несут его, и несут, но ему всё равно. Васэгижиг, Ясное небо, пламя Летнего костра, не отрёкшийся от своего, даже перед лицом истинной смерти, видит воды вечной Навагх и готовится войти в них, как делал отец его отца, его отец и сотня мужей прежде. Он чувствует летний зной и слышит пение райских птиц, последние капли скорби и ярости покидают сердце Одижвбея. Он закрывает глаза, принимая судьбу. Зная, что конец уготован им один на всех. Нужно лишь принять его. Без тени сомнений.
«Не время» — эхом звучит голос в его голове. Так близко — стоит только протянуть руку — и так далеко. Такой знакомый — он слышал его тысячу раз, начиная от колючих Зарослей и заканчивая обожжённым городом средь песка, породнившегося с пеплом, и пропитавшей его крови — и такой чуждый. Васэгижиг, Ясное небо, пламя Летнего костра, открывает глаза и обращает взгляд к небесам. Сотни крохотных снежинок, гурьбой, ложатся ему на плечи и лицо. Накрывают белым покрывалом, мечтая защитить от порывов северного ветра и от выжигающей грусти, что приходит следом за ним. Слёзы выступают на карих глазах Ясного неба. Он хотел бы сказать: «Спасибо», но лишь молча кивает. Как и сотню раз прежде.
Сотни липких, холодных и потных рук несут его бездыханное тело в покои, что насквозь пронизаны скорбью, морозом и смертью. Несут, когда свет вдалеке становится бледным пятном. Несут, когда стихают голоса и вой ветра. Несут, когда бездыханное тело открывает глаза, истошно хрипя распоротом горлом, а тонкая струйка живительного воздуха опасливо врывается в лёгкие, обжигая их кипящим маслом. И лишь тогда они расступаются, в страхе, а пугливый ропот эхом проносится средь толпы, оставшейся где-то вдалеке. Кто-то мешает ему встать, наваливается сверху, но Одижвбей мёртвой хваткой сжимает его шею, пока бледное лицо не краснеет, отчаянно пытаясь вдохнуть, а затем не становится обмякшей куклой, выброшенной на помойку.
Он встаёт на ноги, пусть те и предательски дрожат. Вдыхает, ещё раз, словно не веря, что смог вырваться из плена Смерти. А затем вспоминает о клятвах, что, будто, пудовые цепи связали его по рукам и ногам. О жертве, что прикрыла его, словно, пешка короля на шахматной доске. И тлеющее сердце Ясного неба обливается кровью.
Он идёт вперёд, навстречу ропоту и свету, что бьёт в глаза бледным пятном. Идёт, зная, что смерть может подкрасться в любую секунду. Идёт, не оглядываясь и не смотря по сторонам. Гости расступаются, завидев Ясное небо, он слышит слова полные страха и желчи, хочет выбить их кулаками и выгрызть из глоток, хочет обрушиться на них огненным вихрем и стереть с лица Земли, обратив в серый пепел. Но он встречается с ней взглядом и ярость сменяется страхом. Страхом за её судьбу.
«Вон!» громоподобный голос проносится по залу, будто волна. «Вон!» голос, насквозь пронизанный скорбью, морозом и смертью. «Вон!» и Вас знает, к кому он обращён. «Отныне и навсегда ты изгнан из Вавилона, вернувшийся с того света! Только попробуй вернуться, или замедлить шаг, и мои верные Валеты поднимут тебя на копья!». Всего мгновение, безликая толпа молчит, а затем подхватывает, вслед за своим Королям. Вслед за его: «Вон! Вон! Вон!», кричат они, а лица, скрытые за посмертными масками, искажает холодная злоба. Он хочет сжечь их живьём. Всех и каждого. Но вместо этого просто идёт дальше. Навстречу выходу, за которым его ждёт град из стекла и серого из стекла и серого камня, град отчаяния и греха, что избрал себе имя Вавилон. Теперь он смеётся над Ясным небом, а смех этот — гул тысячи машин.
Встав на пороге он замирает. Всего на мгновение. Снова, ловит её взгляд. Хочется кричать, но кто-то подрезал связки. Хочется крушить, но в руках нет ни капли былой силы. Хочется бежать, а ноги предательски дрожат. Тогда он просто смотрит на неё, и взгляд тот красноречивей тысячи слов: «Не иди за мной. Прошу».
А затем Васэгижиг, Ясное небо, пламя Летнего костра, исчезает среди морозной декабрьской ночи.
Алис
Зима сменяет Осень, Лето сменяет Весну. Таков порядок, испокон веков, не нами он был установлен и не нам его менять. И ты чувствуешь, как, где-то глубоко внутри всё обрывается. Прохладные весенний ветерок исчезает, без следа. На его места встаёт знойный летний воздух. Нет больше бледного мартовского солнца, замершего посреди небосвода. Теперь это июньское светило освещает собой всё вокруг, прогревая мёрзлую землю. Нет больше страсти, что так тебе благоволила. На её место встаёт гнев; и сердце становится тлеющим углём, по его образу и подобию, а тебя переполняет храбрость, рождённая из гнева и ярости. Он выходит из тёмной комнаты, будто Пастух, воскресший на третий день. Он выходит, а ты не веришь своим глазам, ведь всё это так похоже на сон. Лихорадочный ночной кошмар, который никак не хочет тебя отпускать, бросает ломтик надежды, затем берёт за неё в стократ. Он выходит, а ты замираешь на месте, ловишь его взгляд, что красноречивей тысячи слов. Он не хочет, чтобы ты уходила вслед за ним; он не хочет, чтобы ты страдала там, куда бессердечные Благородные из Аркадии могут прийти в любую минуту; он не хочет, чтобы ты погибла, или увидела, как умирает он. Только не снова. Некоторые вещи не должны повторяться. Иначе в жизни нет ни капли смысла. Он хочет, чтобы ты забыла, про него и про всё, что было прежде. Но чего хочешь ты? Это и станет ответом на все вопросы.
Брайан
Вот оно, искупление, которого ты ждал столько лет. Не бессмысленная смерть под градом пуль, не забвение в покоях, где царит вечный хлад, не жизнь в круговороте бесконечного отчаяния. Это прощение. Спасение. Конец. Ты падаешь на землю, а на губах, отчего-то цветёт улыбка. Время оставить тяжкий груз прошлого посреди пыльной дороги. Время забыть, Брайан. Время отпустить. Почему же ты не хочешь? Почему бросаешь на неё взгляд, в последнюю секунду своей жизни? Почему цепляешься за прошлое, что раздирает твою душу тысячей незримых крючьев? Брайан, ты неисправим. Но мы не узнаём ответа. Эта сделка была подписана не кровью, кое-чем похуже. И, отныне, она вступает в свои права. Покойся с миром.
Стефани
Прекрасное безумие любви сковало тебя по рукам и ногам. Хочется истошно кричать, рвать на себе волосы и сдирать кожу, когда ты видишь его бледное тело, лежащее на холодных, мраморных плитах. Бросаешься к нему, трясёшь, даришь тёплые поцелуи. Но он не проснётся, эта мысль бьёт тебя, будто молот по затылку. Смерть настигнет всех, сколь ты не прячься за каменными стенами, красивыми словами или пудовыми цепями сделок и клятв. Смерть на знает пощады, она слепа, но хитра и безжалостна. Смерть так близко, Стефани, стоит только протянуть руку. Ты срываешься, кричишь ему в лицо страшные слова. Но они остаются без ответа. Ты не нужна Королю. Не нужна Смерти. Ты не нужна себе. Твоя печать — вечная скорбь, обрамлённая заиндевевшей короной. Смысл твоей жизни — вечно оплакивать своего прекрасного принца, что ушёл, не попрощавшись. Слёзы льют из глаз, и ты падает на холодную мраморную плету, подле его тела. Ты хочешь раствориться. Стать инеем на его ресницах. Мифом. Миражом. Ты хочешь заснуть и не проснуться. Стать банши, что криком будет терзать Королю, пока тот с ума не сойдёт. Ты хочешь стать той, что погибла, когда, над Атлантой, рухнул большой самолёт. А затем открываются врата, и ты видишь его…
— Привет, Стефани, — голос, как бархат. Он въезжает на бледном коне, окружённый свитой из сук Арамут. Он въезжает, как триумфатор, а в выси небесной проносится Дикий гон. Он въезжает, как Король, а Буря, Пурга и Метель поют свою вечную песнь, полную скорби.
— Твои слова были услышаны, — говорит Король королей, ты видишь его белые волосы и бледно-зелёные глаза, — он протягивает свою руку, облачённую в искусно расшитую перчатку, а ты подаёшь ладонь, не в силах сказать: «Нет».
— Старый Вавилон падёт, вместе с болью, пороком и отчаянием, средоточием которых он стал, — помогает тебе сесть на коня.
— Не бойся, Стефани, — смотрит на тебя, улыбается, — там, куда мы едем всё будет иначе, — а затем вы въезжаете в бледные врата, и ты понимаешь, что он был прав.
Тела ваши так и остаются лежать подле друг друга, будто взявшись за руки, в порыве предсмертных мук.
Джим
Злобная штука — эта жизнь. Вот, ты хочешь вмешаться, схватить большую пушку или вострый нож, бросить фразу, полную пафосу, прямо ему в лицо, а затем рубануть, выстрелить, вдарить, что есть сил. Но замираешь на месте, будто последняя мразь. Хочешь помочь ему, протянуть руку, сказать слово, полное тепла и искренней веры. Но так и стоишь на месте, боязливо выпучив глаза. Мечтаешь рвануть вслед, принять это мерзкое «Вон!» на свой счёт, отогнать их, будто бешеных псов. Но просто смотришь в спину и отводя взгляд, стоит ему повернуться. Ты всегда был той ещё мразью, но сейчас это видят все. Видит она. А знаешь, что хуже всего? Теперь это видишь ты сам. И нет ничего болезненней, ведь это осознание острыми шипами впивается в самое сердце. Выход остаётся лишь один. Нет, не взять и пустить пулю в висок, на это у тебя не хватит воли. Проще просто взять бутылку со стола и пить, пить и пить, пока мир не потускнеет, превратившись в бледное пятно, где-то вдалеке. Так ты и делаешь.
Элсбет
Вот он — твой обожаемый герой, прекрасный принц, на белом коне, полный доблести, красоты и благородства. Валяется, в луже собственной блевоты, спиной прислонившись к стене, и едва ворочает языком. Мало тебе остального, этого безумного короля, Васа, который принял смерть, а затем был изгнан, хладных тел Стефани и Брайана, сцепившихся вместе. Мало тебе иллюзорного Багдада, закрученного по спирали, жутких Шпилей, вцепившихся в небеса, мёртвой хваткой, Сэма Миллигана и огромного Бойла. Так теперь ещё и это… Ты бросаешь взгляд на Осеннего и в сердце, против воли, заползает скорбь. А вместе с ней и толика страха.
Ким
Они помогают тебе взойти на каменный трон, опутанный корнями Иггдрасиля, водружают на голову тяжёлую корону и начинают петь хвалебные гимны. Ты касаешься головы кончиками пальцев и понимаешь, что это вовсе не корона, а самый настоящий шутовской колпак. Заметив это, они стихают, а гимны сменяются раскатистым хохотом. Ты тоже смеёшься. Просто не можешь сдержаться. Смеёшься, смеёшься и смеёшься. Хочешь остановиться, а не выходит; наверное, у тебя глаза бы на лоб полезли от страха, но ты не знаешь такого слова. Имя тебе — Арлекин. Смех — твои слова, крики и слёзы. Смех — твоё оружие, щит и меч. Смех — залихватская песня, предсмертных хрип и тихая молитва. Так смейся над всем, чего взор твой коснётся. Смейся, пока горлом кровь не пойдёт. Пока хладные руки земли не коснутся. Смейся, и больше никто не умрёт. С трудом, но тебе удаётся замолчать. В голове проносится одна единственная мысль, и ты понимаешь, что это сущая правда: «Глашатай Вечной весны здесь либо шут, либо бунтарь» Ты сделала свой выбор. Прими же его всем своим сердцем.
Браян
Нихрена не понимаешь и не хочешь понимать. Кроме одного: этот Король — самый настоящий ***ила. Может, ты в Вавилоне совсем недавно, но в этом уверен на все сто. Было бы неплохо заехать ему по морде, но ты-то прекрасно знаешь, как опасно связываться с облечёнными властью. Пусть этим занимаются юнцы с пылкими сердцами, юношеским максимализмом и шилом в заднице. Впрочем, одно, и так, проистекает из другого. Ты устало вздыхаешь и идёшь к столу. Пришло время выпить пивка. Всего на секунду твой взгляд касается этой Ким. А она хорошенькая.
Король
Можно, сколь угодно, тасовать карты, но, иногда, их нужно просто заменить. Стоит пообтрепаться уголкам и зоркий глаз, мигом, определит достоинство. Стоит краске облупиться и он, тут же, узнает масть. Стоит замарать рубашку, и твой противник всё поймёт, а тебя самого вынесут из казино вперёд ногами. Пиф-паф, они могут сколь угодно бросаться желчными словами, но правда на твоей стороне. Пиф-паф, пусть носят тебя на руках или плюют в лицо, но это ты оказываешь им самую большую услугу. Пиф-паф, он может корчить из себя Иисуса, но, в глубине души, прекрасно понимает, что виноват. Ты смеёшься и исчезаешь в тени. Представление окончено.
Король королей
…когда откроются Бледные врата, то всё вернётся на круги своя, как и было задумано, на заре времён. Когда откроются Бледные врата, боль, порок и отчаяние потеряют всякую силу, а непрощённые найдут покой под стенами Вавилона. Когда откроются Бледные врата, в страхе не будет нужды, а Тюремные башни станут неприступной крепостью. Когда откроются Бледные врата, все получат по заслугам, Стефани, а ты, вновь, встретишься с ним. Когда откроются Бледные врата…
Машина
…инфраструктуры приступают к анализу, команда отправлена по семьдесят третьей магистрали к сердечнику зубчатого колеса. Попытка перехвата ведёт к смерти. Стороннее вмешательство невозможно. Конгломерат лишён своих сил и полномочий. Облечённый властью не несёт угрозы. Сущность на изнанке третьего слоя не заслуживает внимания. Три плюс два не оказывают влияния на систему. Инфраструктуры приступают к сбору данных. Пакеты отправлены по тридцать шестой магистрали к сердечнику зубчатого колеса…
Шоу
— С вами были мистер @$# и… — Мистер @#$& — Спасибо за внимание, на этом наша трансляция подходит к концу.
Звук статических помех.
