OZYNOMANDIAS

Ливень непрестанно лил на этот город, словно надеясь смыть ежедневно и еженощно нарастающую на нем грязь человеческих мыслей и деяний. Агонизирующие крики целых кварталов, отравленных чумой безумия и бешенства живущих там тараканов, медленно тонули в шуме падающей с неба воды. Триллионы капель, ниспосланных свыше окончить этот кошмар на обожженной, окровавленной и обесчещенной почве, жертвовали собой, насмерть разбиваясь о негостеприимный асфальт городских улиц; их водянистые трупы стекали сквозь канализационные решетки, забивая трубы и коллекторы. Бесславный конец для тех, кто однажды утопил всю гниль и падаль обезумевшего человеческого общества в событии, именуемом Великим Потопом. Библия говорит, что когда-то Господь решил очистить землю от выродков, заселивших её; Библия говорит, что раньше Господь часто собирал кровавую жатву во имя великой справедливости. Либо Отец наш был молод и радикален в своих решениях, либо сейчас он просто отвернулся от нас, на одну божественную секунду закрыл глаза и вздохнул, устав от проделанной работы. Если это действительно так – представьте, что ждет Землю, когда Бог откроет глаза и оглядит сотворенное рукой человеческой?.. Ливень не утихал, водой словно застеклив стены окружающих небоскребов. Редкие люди, случайно или нет оказавшиеся под потоками шепчущих и стучащих в ночи струй, быстро мелькали перед взором стоящей в переулке тени. Неразличимо во мраке лицо, от тела остался лишь ободранный темнотой силуэт, но это и ни к чему: лишь истерзанный временем взгляд серых глаз, поймавших собой металлический блеск окровавленного лезвия бритвы, светился в окутавшей тьме, наравне с мерцающими лампами фонарей и красной сыпью тлеющих сигарет. Глаза блестели холодным огнем личной вендетты, отливали избранным в одиночку путем отмщения всему, что паразитирует на кусках плоти человеческой. В зрачках отражались проржавевшие остовы морали, пылающие напалмом посреди останков мегаполиса, пока в унисон предсмертному звону капель и отчаянным молитвам водосточных труб о спасении звучал обреченный смех. Смешок за смешком разрывали утонувший в угловатых тенях переулок, словно стрельба по тишине в городской библиотеке. У всего есть своя цена, и у смеха она была фиксированной, как на товарной бирке в супермаркете. Сотканный из ночной пустоты образ знал её лучше прочих – и поэтому мог себе позволить. — Слишком поздно для прогулки под луной, не находите? — прервал воцарившуюся какофонию звуков голос, бесцеремонно подобравшийся со спины. — Поздно – и далеко не безопасно. —Вы правы, — усмехнувшись, отозвалась фигура с серыми глазами, вытягивая из кармана нечто бесформенное. — Слыхал, здесь, в этом переулке, часто появляется безжалостный психопат-одиночка, который планомерно истребляет жителей города. Хотелось посмотреть на него воочию: говорят, он носит на лице странную маску, — проговорила тень, натягивая на голову резиновый мешок, и резко обернулась к подошедшему: — Привет, Морган. Негр в потертом деловом костюме, укрытый пальто, сквозь капли на мокрых очках рассматривал человека с головой петуха, словно не в силах отвести взгляд. Потратив несколько дождливых секунд, он чуть улыбнулся: жуткая тень от шрама на его обветренном лице растянула эту улыбку в безумную ухмылку до самых ушей. — Ты знаешь, что о тебе говорят, Смайлер? Газеты делают продажи, тиражируя твои деяния в самом дурном свете, — развернул спрятанную за пазухой газету Морган. — "Маньяк с явственными отклонениями в развитии" – это самая положительная заметка из тех, которые я просматривал. — Мне нет дела до желтой прессы, как и до тараканов, выпускающих её в свет, — отчеканил мужчина в маске, пряча руки в карманы толстовки. — Дурная слава — это слава. Большего мне и не нужно. Ливень хлестал, пока двое в переулке не сводили друг с друга глаз. Почерневшие от времени кирпичи стен застыли в ожидании; даже воздух, казалось, отвердел и замер во мраке. — Нормальные люди боятся выходить на улицу после захода солнца, Смайлер. — Целее будут. Люблю работать по ночам. — Ты неисправим, — в сердцах опустил руки Морган, покачивая головой. — Ты социопат, Смайл, ты просто грёбаный социопат с манией убивать людей или калечить им судьбы. Думаешь, мы заслужили это? Думаешь, я это заслужил?! — вскричал он, показывая пальцем на шрамы, начинающиеся от уголков губ. — Кем ты себя возомнил, кем, Смайлер? Сверхчеловеком? Или может богом? Нацепил на голову этот резиновый мешок и думаешь, что тебе всё дозволено? Несколько быстрых шагов – и костяшки пальцев белеют на шее негра, обрывая в том дух и желание говорить. Черные провалы прорезей для глаз уставились в испуганное лицо торгаша из "Ломбарда Всех Святых", возжелавшему разодрать старые раны и обиды. — Ларри Морган, торговец. Занимался продажей наркотиков в школе Сент-Круа среди подростков, что привело к семи случаям передоза и летальному исходу. Около тридцати зависимых школьников проходили программу по реабилитации, надеясь избавится от навязанной тобой зависимости. Ты что-то говорил мне о мании убивать и калечить судьбы невинных людей, Морган? — хрипло спросил Смайлер, пока его жертва беззвучно хватала ртом воздух. — Копни под вас, невинных, чуть глубже – и Страшного Суда не переживет никто. Пальцы разжались, пуская по легким торгаша спасительный кислород. Смайлер проводил взглядом сползающего по стене вниз мужчину и, спрятав руки в карманы, отошел от него; по мокрой кладке застучали лапки крыс, стремящихся укрыться от спустившегося гнева Всевышнего под железом мусорного ведра, опрокинутого на бок. — Кто, по-твоему, заслуживает кары, Морган: убийца, умолчавший из страха свидетель, оставивший свой пост коп или подкупленный следователь? — спросил Смайлер, медленно подходя к мусорным бакам и заглянув внутрь одного из них. Внутри ютились те самые крысы, убегавшие от хлещущего их бича небес; поглядев на них, он не раздумывая запустил руку и вытянул ободранную, красноватую от крови тушку, яростно пытавшуюся укусить нарушителя спокойствия. — Убийца – паразит, грызущий кровоточащую оболочку общества. Он безумен и бесстрашен из-за слабости системы, которая должна противостоять ему. Его злодеяния стоят лишь нескольких лет, в лучшем случае – десятков лет заключения с такими же тварями, как и он сам. В нашем настоящем люди гордятся, что оплачивают со своего кармана трехразовое питание и крышу над головой для насильников, маньяков, серийных убийц, педофилов, называя это принципами демократического общества, — хмыкнул мужчина и бросил извивающуюся крысу назад. — По мне, единственный принцип, которого они заслуживают – "голову за око, челюсть за зуб". Послышался сигнал клаксона и визг шин на скользкой дороге. Морган, отдышавшись, поднял взгляд на собеседника, держащего в руках уже нового грызуна – дрожащую, попискивающую крысу с испуганными черными глазками, безнадежно сучащую лапками в воздухе. — Свидетель укрыл паразита, — проговорил Смайлер, разглядывая новую жертву, — а значит сам уподобился ему. Жалкие сущности, претендующие на именование личностью, готовы молча поддерживать любое преступление в обмен на собственное спокойствие. Они безразличны к страданиям других, их волнует лишь собственная шкура, — фигура отпустила пойманную крысу, и та в страхе забежала обратно. Огромный грызун, во мраке напоминающий ананас, попытался цапнуть человека, и тот с большим удовольствием поймал его за заднюю лапу. — Толстый полицейский, — вымолвил он, потрясывая массивной крысиной тушей, — пренебрежительно отнесшийся к своим функциям, допустил смерть того, кого поклялся защищать. Паразит? Определенно. Вдруг Смайлер бросил толстяка назад и, чуть не падая, что-то схватил в темноте. Морган пригляделся и увидел, что в цепкие пальцы угодила одна из крыс, видимо, самая умная. Он сжал её в кулак, поднялся и поставил ведро на дно, отрезая крысиному клану путь к выходу. — Следователь. Самый умный из всего этого сброда паразитов. Никого не убивает, не боится, даже часть Системы – неплохое алиби, пока что лучшее из представленных. Продажен, как дешевая шлюха с Вест Бич Роуд, и от его продажности все трое паразитов остаются неприкосновенны. Смайлер разжал кулак, и черношерстая крыса со шлепком упала к собратьям. Негр уже поднялся и безмолвно смотрел на одинокую фигуру, склонившуюся над ведром. Он достал сигарету из вымокшей пачки и провел большим пальцем по кремниевому колесу зажигалки, высекая искру. — Будешь? — спросил Ларри, выдыхая дымное облако никотина в сырой воздух. Стоящий рядом на секунду задумался, а затем покачал головой. — Мне нужна только твоя зажигалка. — Зачем? — Не вопросы. Только. Зажигалка. Торгаш щелкнул крышкой, потушив огонь, и бросил зажигалку Смайлеру. Острые грани разрезали летящие потоки капель дождя, пока не врезались в огрубевшую от времени кожу ладони. — Почему именно эта дьявольская "улыбка", Смайл? Почему ты клеймишь тех, кого поймал, именно так? — спросил Морган, глядя, как собеседник выливает содержимое стоящих рядом канистр в ведро с крысами. — Паразиты нашего общества легко мимикрируют под обывателей, Морган. Носят одну и ту же одежду, едят ту же еду, слушают ту же музыку. Вычислить их непросто, поэтому я облегчаю себе и другим задачу, оставляя небольшую пометку, — опустевшая канистра глухо стукнула по кишащим внутри грызунам, безысходно скребущимся о стенки импровизированной тюрьмы. Вновь щелчок – и снова податливый язычок пламени гуляет в руке, чуть освещая грубую маску перед собой. — Улыбка – это второй шанс, Морган, недостижимый для многих. Не мне тебе об этом рассказывать. Торгаш склонил голову и дрожащими руками прикоснулся к щекам, изуродованным так давно и так мерзко, что въелись шрамами в саму душу. Он не помнил, когда искренне улыбался в лицо любимым и дорогим, не боясь ужаснуть уродливой гримасой: время для него делилось на отрезки – от рождения до кары, от кары до смерти. Его безжалостный и бескомпромиссный каратель говорил, что этот оскал показывает всем внутренности его мыслей, преступных и паразитирующих. Когда опасная бритва рассекала плоть под его обтянутыми кожей скулами, твёрдая и уверенная рука Смайлера внезапно чуть дрогнула, оставив небольшую неровность. Это могло быть всё, что угодно, но Морган, рассматривая свои шрамы в зеркало, надеялся лишь на одно: что у Смайла, обезумевшего маньяка и слепого противоборца с перемалывающей кости невинных системой, в пульсе дрогнула не расплавленная сталь, а пущенная живым, бьющимся сердцем кровь. Что этот узор, доставшийся ему, Ларри Моргану, в уникальном виде, стал кардиограммой душевного состояния Смайлера, в которой на одну секунду промелькнуло сострадание. Зажигалка ударилась о дно бака с крысами, и царство теней переулка мгновенно рассыпалось прахом о вспыхнувший костер очищения. На маске свет заиграл тенями неровностей, будто меняя гримасы и эмоции её обладателя, неподвижно стоящего у бурлящего пламени. Негр прищурился, затягиваясь дольше обычного: мокрые руки дрожали от холода, брызги воды летели в лицо, словно песчинки из разбитого над городом огромного стеклянного купола. Стекло огромных часов мегаполиса, где каждый человек – шестеренка со своей целью и задачей, трескалось с каждым днем все больше, наполняя душу Моргана страхом неотвратимой безысходности наступающей тьмы. В сердцах людей, ежедневно выходящих на хищные улицы, этот страх поселился уже давно: с тех самых пор, как был найден первый убитый Смайлером человек. Зверски распотрошенный, он лежал перед полицейским отделением как знак, что ни один преступник не избежит наказания, даже оправданный раболепным законом. — Знаешь, почему я продолжаю встречаться с тобой, Смайл? — спросил негр, стряхивая сигаретный пепел с обожженного обрубка между пальцев. — Почему я всякий раз прихожу и помогаю тебе, в то время как мог бы заниматься любыми другими делами? Семья, работа, друзья – для меня всё это не пустой звук, в отличии от тебя. Ты помешался на своей вендетте, Смайл, и из-за твоего помешательства страдают люди. Я знаю, — вздохнул Морган, — человечество и все человеческое ты мешаешь с дерьмом, уповая на незримые высшие силы. Для тебя чья угодно жизнь не стоит ни гроша, и ты с большим энтузиазмом отдал бы и свою. Словно ты ищешь, словно желаешь смерти... — торгаш ломбарда задумчиво поглядел в конец переулка, где цветастым огнем переливались лица, платья, машины. — Я играю роль – роль голоса разума в скрытой твоим черепом пучине безумия и неопределенности. Я помогаю тебе, Смайл, потому что в одиночку ты, сжимая телефонную книгу, изуродовал бы всех по алфавиту. Ливень. Пушечное мясо из кристально чистых капель, сталкиваясь с обозначенным божественным умыслом целью, рвано растекалось по резине, чуждой к сочувствию, жалости или состраданию. Морган выдохнул еще одно облако дыма, и обгоревшие останки сигареты беззвучно упали в стекающую с небес воду; безликая фигура, пойманная во тьме огненными всполохами, медленно зашагала прочь, выходя из освещенного пламенем круга. — “И спросил сын отца своего, — проговорила тень, скользкими белыми пальцами снимая маску. Черные, как смоль, волосы неровными прядями выпали в безысходно утопающий внешний мир. – "Как же нам определить, кто из этих людей вел праведную жизнь, а чья душа сгорает в огне грехов и ереси?" И молвил тогда отец: "Убивай всех, сын мой. Господь на небесах сам отделит праведников от грешников." И казнь воцарилась на этой земле,” — фигура закончила, чтобы затем раствориться. — Скатертью, — бросил Морган, спрятал руки в карманы и зашагал прочь, разбивая туфлями стекленеющую воду.

Обращение *** Пожилой мужчина, на голове которого слабо держались остатки седеющих волос, тихо сидел на кожаном кресле. В сухих старческих руках легко подрагивала выцветшая фотография, а в глазах блестели навернувшиеся слезы. На столике рядом примостился труд Ницше "Так говорил Заратустра" – любимая книга его молодого хозяина, ставшая благословенной Библией для него и писанием Антихриста для всего остального, несовершенного человечества. — Стеклянная башня, — донеслось из-за закрытых дверей, где шумела собранная на пресс-конференции публика, — это то место, которое я по праву могу назвать своей второй обителью. Квинтэссенция идеального рабочего места, уютного дома и здания, приносящего эстетическое удовлетворение любому человеку, хоть немного искушенному в искусстве – мне кажется, более точных слов здесь не подобрать. Стеклянная башня. Порочный палец, издевательски тычущий в небо, где вершатся судьбы миллионов и миллиардов простых смертных – вот что такое эта Стеклянная башня. Смешок на похоронах, пир во время чумы, Искариот, затесавшийся среди остальных апостолов. Ваша погибель, глупцы. — Своими руками я построил корпорацию, охватившую все важнейшие сферы современной человеческой жизнедеятельности. Кибернетика. Генная инженерия. Изучение ресурсов. Ни одна другая компания в мире не способна обозначить себя как конкурентоспособная в сравнении с «Аскеншн Корп», никакого бюджета не хватит на выкуп хотя бы одного исследовательского центра корпорации. Покажите мне второго такого человека, и я тут же возьму его своим заместителем! Они смеются. Пожилой господин поморщился, представляя, как водимые за нос люди хлопают и радуются, не подозревая, к чему приведут их заигрывания со смертью. Их, словно тупой скот, планомерно тянут на убой, пока они задыхаются в гедонистическом крике экстаза. Как можно?.. — Ох, Альберт тяжело пережил разрыв с поместьем Уайтов, и пока ему неуютно, словно китайскому чайному сервизу внутри бизнес-лайнера. Тем не менее, он для меня единственный близкий друг, и никакое изменение условий проживания не может поколебать это. Человек, который с самого детства служит мне примером и учителем, не изменит своего отношения только из-за переезда. Старик затрясся, прожигая взглядом дверь, за которой сладкой патокой растекается ложь, привлекая и пчел, и мух. Дружба. Это понятие иссохло и рассыпалось прахом, когда амбициозный Габриэл Уайт без тени сомнений бросил в фундамент своего величия и могущества самых близких ему людей. Габриэл не знает дружбы, как не знает и любви, и милосердия, и сострадания: он променял всю свою человечность и искренне наслаждается плодами этого обмена, считая свой выбор "бесконечно правильным". Если бы только дьявол искал наместника на земле... — Каждый человек служит тому, кому хочет служить. Служит во имя того, во имя чего хочет служить. Выбор есть всегда, но ни один не является бесконечно правильным, как бы вы не хотели. Стоит уметь принимать решения и нести последствия, какими бы они ни были. Историю пишут победители, а среди бездействующих победителей никогда не было и никогда не будет. Они аплодируют ему, деспоту сегодняшнего дня, который только гордится своей деспотией, делает из нее некую добродетель. Габриэлу чужды ценности человеческой жизни, он не видит в ней ничего стоящего. Он считает себя мессией, последним из всех пророков, он готов приложить все усилия для достижения целей, бросить любые средства. Слова Маккиавелли – нечто вроде карт-бланша для него, уверенного в собственном превосходстве над остальными людьми, а потому ни минуты не сомневающегося в своих решениях. — ... Почему ты не вышел к публике, Альберт? — спросил молодой человек с белоснежными волосами, прихорашиваясь перед отражением. Конференция окончилась, хозяин остался доволен. — Думаю, всем хотелось бы посмотреть на того, кто был рядом со мной всю мою жизнь, на моего наставника, — уважительно поклонился он. — Думаю, мистер Уайт, я уже слишком стар для подобного, — улыбнулся дворецкий в ответ. — Если кто-то и ответственен за ваши достижения, то это только вы сами... — мужчина вдруг твердо посмотрел на собеседника. — Вы и ваши родители, сэр Габриэл. Мускул на идеальном лице дрогнул, исказив его на долю секунды. — Да, их гены определенно помогли мне стать тем, кем я являюсь сейчас, — все также безмятежно проговорил Уайт. — Ровно как и их наследство. Знаешь, ведь капитал, с которым я стартовал, уступает моему сегодняшнему в сотни раз. Тоже самое можно сказать и о сферах влияния. Они бы гордились мной, гордились бы по-настоящему. Габриэл медленно прошел к стеллажам, уставленным вазами, украшениями и прочими символами различных ушедших в небытие эпох человечества. Взгляд его ярко голубых глаз мечтательно блуждал по коллекции, от находки к находке, словно освежал в голове образы глубокой древности. — Знаешь, Альберт, в Древнем Египте было множество ужасных, диких обычаев, которые непонятны подавляющему большинству современных людей. Они кажутся омерзительными, но глубокое изучение культуры и жизни тех времен развевает это наваждение, связанное ни с чем иным, как с невежеством. Представь, Альберт, — поднял он голову, рассматривая кусок стены с изображенными на ней рисунками, — этот бог, великий Осирис, владыка подземного мира, считается прародителем всех правителей египетских. Сначала он правил на земле, обучал людей и защищал их, но потом пал жертвой предательства со стороны своего брата Сета, — рука указала на небольшую фигурку с ослиной головой. — Опустим подробности. Мертвый не может оставаться среди живых, и ему пришлось спуститься в подземный мир. Каждый фараон, будучи наместником Осириса, тоже правил на земле тридцать лет, а потом наступала пора испытания, "хеб-седа". Владыке Египта приходилось бежать определенное расстояние, чтобы доказать свою способность и дальше оставаться править на бренной земле. Если этот спринт ему не давался, его без сомнения убивали, чтобы проводить дух в царство Осириса, а на его место садился его наследник. Как видишь, Альберт, — ухмыльнулся Габриэл, проведя пальцем по стеклу, — общество колыбели цивилизаций было свободно от герантофилии: решающую роль играла только физическая подготовка и сила воли правителя. Дворецкий выжидательно молчал. Молодой хозяин, еще немного подождав, повернулся к собеседнику и обаятельно улыбнулся. Его глаза горели жадным огнем, очаровывая любого, кто посмотрит на него, словно гипнотизирующая жертв королевская кобра. — А когда старый правитель умирал, — продолжил он, — его хоронили вместе со всеми его слугами, какими бы хорошими они ни были. В загробном мире любому требуется штат прислужников, готовых продолжать исполнять волю хозяина, знаешь ли. Все слуги предавались смерти, Альберт, — медленно произнес Габриэл, сверля взглядом дворецкого. — Все до единого. Повисла напряженная тишина. Двое людей смотрели друг другу в глаза посреди комнаты, пока воздух накалялся докрасна. Наконец Альберт закрыл очи: по щеке побежала небольшая слеза, преодолевая морщины на старой коже. — Ну, дружище, — Уайт обнял старика, прислонив его голову к своей груди. — Мне больно ранить тебя, больно ранить учителя моего прошлого и моего настоящего. Ты и я – словно Аристотель и Александр Македонский сегодняшнего дня, и только взаимопонимание и доверие могут сохранить наши любящие отношения, — он прикрыл глаза и поцеловал Альберта в лоб, задержавшись на несколько секунд. — Мне пора. Империя не построит себя сама. Когда Габриэл уже стоял в дверях, собираясь покинуть комнату, дворецкий тяжело усмехнулся: — Вы говорите о фараонах и их слугах, о Александре и Аристотеле, мой господин. Вам кажется, что этот пример из истории самый близкий, но я считаю иначе. Иногда, смотрясь в зеркало, мистер Уайт, я вижу в себе Луция Сенеку, позади которого стоит суровый центурион. А в вас, — его голос задрожал, — я вижу Нерона. Нерона, который сожжет всё и будет высокомерно, горделиво стоять на пепелище. Габриэл Уайт, обезумевший цезарь на куске шлака – вот это будет зрелище. Молодой мужчина задержался, чуть повернул голову – и скрылся, громко хлопнув дверью. Альберту еще долго казалось, что он слышит его удаляющиеся шаги.

Он стоял, устало и обреченно глядя сквозь застывшую толщу стекла. В холодных, уже остекленелых глазах то ярко вспыхивали, то быстро потухали игривые огоньки, раскрашивая безжизненный взгляд всполохами обжигающе насыщенных цветов; по утомленному годами лицу словно била упавшая в палитру плеть, брызгая в стороны отсветами миллионов галогенных лампочек. Но это пламя – всего лишь ложное отражение действительности, ведь очи мужчины пусты: они словно телевизор, из которого вытянули кинескоп, а экран неотвратимо заволокла безжалостная серая пелена. Впереди, за стеклом, расстилался пульсирующий в темноте гигант из стали и камня, щедро осыпанный желтоватыми звездами фонарей и окон. Гранитные резцы остроконечных башен вгрызались в чернильный купол небосвода, по ущельям и желобам катились красноватые огоньки, а с вершин низвергались потоки безнравственного люминесцентного света, заливая все горящей жижей дешевых объявлений и интимных услуг. Лживые, пустые оболочки, торгующие лицом и телом каждого глупца и подонка, решившего достичь чего-то столь бесхитростным приемом, глядели на бессильно замершего мужчину с полотнищ и вывесок: уродливо заклейменные брендами и логотипами всех мастей, растянувшие лицо в неестественно широкой улыбке, они были одноразовыми святыми нового века, являлись иконами, выложенными из гильз патронов и разноцветных пачек презервативов. Общество получает тех богов, которых заслуживает: оно расплавляет идолов вчерашнего дня, едва на их блестящей коже появится налет человеческой плесени, чтобы из этой кипящей массы вылить фигуру нового золотого тельца – и до исступления поклоняться ему. Это эпоха, когда формы для каждой следующей отливки нового мессии и воплощения высшей силы на земле не выщербливаются в скалах или стволах многолетних деревьев поразительными усилиями воли, а алюминиевыми выпускаются с заводов, партиями, по несколько тысяч за раз... Добровольные заложники века потребления отвращенно отвернулись от вечных ценностей и рудиментарной морали, чтобы броситься в ноги очередному обожествленному смертному и губами прикоснуться к ногтям его больших пальцев. Обезличенные толпы думают, что сами выбирают объекты поклонения, не замечая того, что навязывает им простая прогулка по городской улице. Им плевать, что их мировоззрение формируется извне факторами, созданными профессионалами своей деятельности, они отказываются верить в свою раболепность. Эти образы, застывшие над ними во всех возможных позах, проникают в разум тогда, когда человек сам этого желает, когда открывает дверь в лабиринты своей души и самолично крушит их стены. Толпа хочет покупать то, что ей хотят продать. Мужчина вздрогнул, выходя из оцепенения. Чуть подрагивающая рука, сжимавшая граненый стакан виски, влила пойло в разлепленные сухие уста. На лице все также играли отсветы с огромной вывески, расположенной прямо напротив его окна: гигантская фигура в красно-синих тряпках с белоснежными звездами сжимала в мощных руках банку какого-то энергетика, выставив большой палец. Улыбка у него была натянута шире прочих, и вызывала у прильнувшего к стеклу наблюдателя явственное отвращение; остальное лицо было частично скрыто под маской, из отличительных черт оставляя только глаза - бешеные, кровожадные глаза, впивающиеся в сильную жертву, а слабую пробивающие насквозь. Дикий, необузданный ублюдок, вокруг личности которого узники пестрящего ложью и объявлениями дивного нового мира возвели культ и поклоняются ей, словно новому богу. Стоящий у окна яростно плюнул в стекло. Слюна медленно растеклась, размывая ухмыляющегося идола на другом конце улицы. — Джо, в чем дело? — обеспокоилась светловолосая девушка, чуть приподнявшись с кровати. Мужчина быстро поднял два пальца, избавляясь от мороки выслушивать банальности. — Я просто не могу понять, что происходит, — тяжело проговорил он, глядя в опустевший стакан. Девушка решила встать, но её вновь остановили двумя пальцами. — Когда это гребаное общество, где наркотики можно достать в аптеке, а оружие стоит дешевле, чем обед в "Хавен-Хостеле", станет спокойно жить? — Джо покачивался, пока его пальцы все сильнее сжимали стакан. — Когда это общество перестанет жить в идиллии из страха, а начнет жить в идиллии из понимания? Разве люди – это тупые овцы, которым требуются пастух и пес-загонщик, чьей силе и мощи они поклоняются? — мужчина запрокинул голову, упираясь взглядом в потолок. — РАЗВЕ ЭТО ТАК, ГОСПОДИ? ТАК, ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ?! Мужчина размахнулся и бросил стакан в окно. Тот разлетелся вдребезги: битое стекло осыпало спальную комнату, заблестев на падающем свету едва заметными снежинками. Джо взметнул руку, что-то показывая в темноту, но блондинка не смогла понять ничего и нервно заерзала на кровати, проклиная себя за то, что села в машину к этому человеку. — Прости, Кира, — он развернулся к девушке, посмотрел ей в глаза. — Я просто устал. Этот город, эта страна, это наше общество – всё погрязло во лжи. В необходимой лжи, Кира, — мужчина опустил голову, пальцами взъерошив неровные локоны на голове. — Сейчас альтернатив нет, все сводится к одному и тому же, сводилось веками и будет сводиться всё время, что осталось для человечества: масса требует объект поклонения, требует культ личности для себя и своих детей. Историю учат не датами, не странами и не народами – историю учат деспотами, тиранами и героями. История, как ни странно, это самая верная наука о человеке, — Джо бросил быстрый взгляд в окно, где еще блестел тот тип с банкой в руках, — деяния которого будут покрыты мраком, а истинный образ смешается с легендами и фактами, фальсифицированными или нет... Ничто не меняется в этой спирали времен, — он выпрямился и сжал кулаки. — Только те, кто играют роли богов на этой земле. Кира дрожала, глаза её испуганно расширились. Тот клубок извилин, которыми наградила бренное тело девушки природа, лихорадило от болтовни Джо. Слишком жутко для обеспеченного человека, просто искавшего пассию на ночь, чересчур жутко: высота, темнота, мощь – все это сдавливало ей горло цепкими пальцами предчувствия неотвратимой беды, превращало роман в триллер. В заголовках газет было нечто подобное о параноидальном чудаке, что ведет свою безжалостную игру против жителей города, но его ведь ловили, разве нет? Стрелки часов на стене ощутимо замедлили ход, будто давая обнаженной Кире последний шанс. И тогда, на предсмертном выбросе адреналина, вызванном страхом перед неизбежностью злого рока, её глаза уловили то, чего так стыдился замерший колоссом мужчина, чего боялся и за что ненавидел самого себя. Ответ, столь абсолютный, неожиданно замер в голове, заполонив все её пространство; чуть приоткрыв рот, Кира попыталась найти воздух, чтобы извлечь свою безумную догадку, но безуспешно. — Прости, Кира.

Жил-был Я, который выспался, наелся и все успевал. ... Ну мы же про сказки, верно?..

А, может, конкурс продлить? Как-то мало (мне так кажется) - и произведений, и времени на эти произведения. Просто предложение, никакой пропаганды ^.^

"Мы сделали ролевку в ролевке, чтобы ты мог играть в ролевку, когда будешь играть в ролевку."

А вы буржуй, мсье *поправил монокль* 

Все любят рыжих^^

Тег вылез^^ Поправишь?