World of Darkness: Блюз полуночного города

[Beaver]

Осознаю, что шансы на то, что кто-то из них позвонит мне в случае чего, ничтожно малы — и эта мысль отдаётся болью в груди. Почему всё так сложно? Почему тебе не доверяют, когда ты искренне хочешь помочь? Почему люди так привыкли ждать друг от друга лишь зла? Чёртов город! Здесь всё пропитано едкими парами ненависти и страха и почти каждый готов вцепиться тебе в глотку из-за косого взгляда, из-за сказанного не тем тоном слова или даже просто из-за желания развлечься.

— Что за памятник? — Отбросив философские мысли, я цепляюсь за тоненькую ниточку, которая с примерно равными шансами может как вывести меня к целому мотку, так и оказаться ненужным обрезком. — Можешь описать его подробнее?

Скрупулёзно записываю всё услышанное. И про амбала, и про маски, и про направление — всё-всё, боясь упустить какие-то детали.

[Тaб]

— Это фигура… — слова рыжей тянутся, будто она опустошила стопку с крепким алкоголем. Она хмурит лоб, отчаянно пытаясь вспомнить детали, но они путаются, снова и снова, превращаясь в неразборчивую кашу из отголосков и образов. Вычленить дистиллят истины из океана смутных фантазий — непосильная задача. Это похоже на попытки вспомнить сон, от которого не осталось и следа. Попытки, что, с самого начала обречены на провал. И, всё-таки, она пытается, точно чуя, что от её слов зависит чья-то жизнь. — Большая, высилась над нами на несколько метров, и… по-моему, она очень старая, я видела трещины и мох, если не ошибаюсь… — сдавленный стон вырывается из горла рыжей, попытки вспомнить детали мучают её, лишая последних сил. — Было похоже на какого-то ангела, он встречал нас на входе в это место, отставив в сторону руку. Будто приглашал войти, наверное, его специально так построили, чтобы... внушать уважение, или вроде того.

[Leo-ranger]

Я не знал что чувствовать: гнев, раздражение или просто усталость. От рассказанного девушками внутри снова начинает закипать ярость, но злиться было бессмысленно - я все равно сейчас ничего не мог сделать. И это только злило ещё больше.
Я стою молча, позволяю Джессике допрашивать их, а сам весь обращаюсь в слух

[Beaver]

Рыжик даёт мне даже больше информации, чем я рассчитывала. Удивительно, что она сумела вспомнить столько, учитывая, в каком состоянии находилась во время этих встреч.

— Ты молодец, — говорю я ей. — Это может здорово помочь.

Терзаю ручкой листок бумаги, записывая новые данные, а параллельно раздумываю, какие ещё вопросы следует задать, покуда мы не ушли. В голове полнейшая каша. Мне хочется спать или хотя бы кофе. Я осознаю, что жуть как утомлена. Я мечтаю принять тёплый душ и завернуться в плед с бокалом вина, виски или горячего шоколада. Я ведь и правда могла бы сейчас сидеть дома в уютном кресте. Что мной движет? Наверное, наивное желание сделать этот мир чуточку лучше, которое почему-то до сих пор не умерло.

— Полагаю… полагаю, на этом пока всё, — заключаю я, отбрасывая лишние мысли. — Спасибо вам, девушки. — После недолгой паузы я добавляю: — Не бойтесь звонить мне, если попадёте в беду. Подумайте о том, что в сложной ситуации от этого хуже уже не станет, а гордость не всегда идёт на пользу.

[Шепобелк]

Никос, уловив окончание разговора, жестом показал Агнес отойти в сторону от двери, так, чтобы когда та откроется, не было видно, что девушек подслушивали. Доверие в этом городе и так было невероятно редкой вещью, не стоило увеличивать подозрения еще больше.

[Laion]

Никос, уловив окончание разговора, жестом показал Агнес отойти в сторону от двери, так, чтобы когда та откроется, не было видно, что девушек подслушивали.

 

Едва заметно кивнув, Агнес неслышно отошла на несколько шагов  от двери по коридору. Подслушанная информация оказалась очень полезной и подтверждала то, что Агнес уже знала. Теперь нужно собраться где-то, где их никто не будет слышать и обсудить все, что известно, а заодно обдумать план действий. Планировать свои действия у Агнес всегда получалось довольно плохо, но может, совместно они и придумают что-то.

[Leo-ranger]

Ещё раз окидываю взглядом девушки, в моих глазах читается нечто, отдаленное напоминающее жалость. Те из них, кто погибли от ножа душегуба не заслуживали такой участи. Те, кого он выберет в качестве своей следующей жертвы тоже этого не заслуживают. Поэтому нужно сделать все возможное, чтобы избежать следующих жертв. 

Ритуалы, на которые таскали шлюх меня тоже тревожили. Что с ними там делали? Где это происходит, и почему Нэнси так стремилась туда попасть? Столько вопросов, ни одного ответа. Это раздражает.

Устало потираю висок указательным и средним пальцем и смотрю на Джессику, ожидая, пока она выйдет.

[Beaver]

Снова внимательно смотрю на девочек, точно пытаюсь понять по их виду, не могут ли они добавить что-то ещё, с лёгкой рассеянностью киваю им на прощание и покидаю комнату. Сразу же замечаю Никоса и Агнес, но не показываю этого. Незачем тем, кого и так с трудом удалось убедить просто побеседовать с нами, знать о том, что наш разговор подслушивали, а то кто предскажет, как они отреагируют.

Медленно иду по коридору, только чтобы отдалиться на достаточное расстояние от гримёрки и обсудить с остальными полученную информацию.

[Тaб]

Шлюхи провожают их молчаливыми взглядами, в которых можно прочитать всё, начиная от отчаянной злобы забившейся в угол собаки, заканчивая странной, едва ли не противоестественной любовью к этому миру, прогнившему до основания. Они точно не шлюхи с золотыми сердцами, но, всё-таки, им удалось сохранить частичку чего-то прекрасного, в тот самом, первозданном смысле этого слова, к которому ещё не притронулись извращённые умы мира, доживающего последний век. Они принимают смерть с молчаливой гордостью, что стала неотличимой от гордыни. Они не теряют королевской стати, но в нынешние ночи она походит на жестокую насмешку. Они подарят тебе любовь, которой не найти на всём белом свете, но в обмен потребует нечто большее, чем просто пачка мятых купюр. Скрипучая дверь захлопывается с глухим звуком, за ней больше нет яркого, слепящего глаза света или заливистого смеха, который сочится радостью.
Тёмные коридоры остаются неизменны, нельзя и представить, зачем кому-то могло понадобиться это переплетение комнат, входов и выходов, в котором запутаться проще, чем сделать шаг. Словно лабиринт из старой легенды, но они не знают, прячется ли в его в сердце страшный монстр, или он давно поселился в сердцах обитающих тут людей. Одно ясно точно: самый страшный монстр продолжает разгуливать по улицам Миднайт-сити. Его холодное дыхание отзывается мурашками на спине. Его поступь подобна вестнику рока, и любой слышащий её может прощаться с жизнью. Блеск его ножа очаровывает, точно воплощение подлинной красоты. Ещё никто, увидевший его лицо, не оставался в живых. Однако, теперь у них появился шанс, пусть он крохотный, пусть мимолётный и грозит испариться в любое мгновение. Но это шанс. И они воспользуются им, во что бы то ни стало.
«Новый Содом» таил ещё множество секретов, как и всё, что было построено на проклятой земле полуночного города. Но, прежде чем двигаться дальше, четверо отчаянных собрались в его тёмных и сырых лабиринтах, чтобы дать ответ на самый важный вопрос из всех: каков будет следующий шаг?

[Leo-ranger]

Я стою и молчу, ожидая, пока остальные выложат всю имеющуюся у нас информацию. Мысли роятся в голове, игнорируя мои безуспешные попытки выстроить их в стройную цепочку. Полуночный душегуб, мертвые шлюхи, Новый Содом, странные ритуалы, смерть Нэнси. Получносный душегуб, мертвые шлюхи, странные ритуалы. Полуночный душегуб, странные ритуалы, смерть Нэнси.
Странные ритуалы. Наша единственная зацепка. Только вот… что делать дальше? Как найти место куда отвозят проституток?
Я пытаюсь мыслить, но моя натура требует действия. В глазах играют искры пламени, тело мелко дрожит. Бездействие раздражает. Бесит.

[Laion]

Из гримерки вышли Джессика и Джек, неторопливо идут по коридору.  Анес ускоряет шаг, догоняя их и молча кивает. Они с Никосом слышали достаточно, чтобы можно было сделать какие-то выводы.  Наконец, отойдя на довольно большое расстояние от гримерной, Агнес негромко сообщает: - Мы знаем, куда их возят. Если пробраться туда, то можно поискать памятник. Уходим по-английски? Или еще раз нанесем визит вежливости боссу и Томми?  

[Шепобелк]

Никос не забывает осматриваться по сторонам и прислушиваться, чтобы приватность их разговора не была нарушена. Когда Агнес говорит, что знает, куда возят девушек, он заинтересованно смотрит на девушку.

- Что еще ты узнала в той...машине? - почему-то термин "компьютер" кажется совершенно неподходящим для того монструозного конгломерата электронных плат и микросхем.

[Laion]

- Что еще ты узнала в той...машине? - почему-то термин "компьютер" кажется совершенно неподходящим для того монструозного конгломерата электронных плат и микросхем.

 

- Девушек было шестеро. Четверо, о которых говорил Томми,  работали здесь, и еще двое - Нэнси Финнеган и Эбберлайн.  Кэтрин и Эбберлайн умерли только сегодня. Как информация о них попала в сеть?  И еще одна девушка не вписывается в почерк душегуба - Франческа - слишком грубый и дешевый антураж, и она явно не хотела умирать, в отличие от остальных. Возможно, под действия полуночного душегуба замаскировано убийство из мести? Плюс еще одно. Все жертвы - с интервалом в неделю. Франческа - через четыре дня после очередного убийства, и за три дня до нового.  - Агнес говорит тихо. Очень тихо для того, чтобы их можно было подслушать, поэтому она держится посредине, чтобы было слышно и Джесс, и Никосу, и Джеку.  Взглянув на Джесс, она уточняет: - Эта Нэнси.. Пыталась тоже что-то выяснить? 

[Шепобелк]

- Девушек было шестеро. Четверо, о которых говорил Томми,  работали здесь, и еще двое - Нэнси Финнеган и Эбберлайн.  Кэтрин и Эбберлайн умерли только сегодня. Как информация о них попала в сеть?  И еще одна девушка не вписывается в почерк душегуба - Франческа - слишком грубый и дешевый антураж, и она явно не хотела умирать, в отличие от остальных. Возможно, под действия полуночного душегуба замаскировано убийство из мести? Плюс еще одно. Все жертвы - с интервалом в неделю. Франческа - через четыре дня после очередного убийства, и за три дня до нового.  - Агнес говорит тихо. Очень тихо для того, чтобы их можно было подслушать, поэтому она держится посредине, чтобы было слышно и Джесс, и Никосу, и Джеку.  Взглянув на Джесс, она уточняет: - Эта Нэнси.. Пыталась тоже что-то выяснить?

 

- Франческу убил не душегуб. У него появился подражатель, - мрачно заключил Никос. - Он понимает, что является грубой подделкой настоящего мастера и заявляет об этом открыто, не стремясь превзойти оригинал. Еще...смерть Эбберлайн тоже выделяется, - внезапная мысль покрывает спину Никоса холодным потом, он сопротивляется ей, но Оккам неумолим и его бритва уже заточена. - Это послание владельцу клуба или...нам, - последнее слово Никос роняет, словно последний камень в подножие могильной насыпи.

[Laion]

Это послание владельцу клуба или...нам, - последнее слово Никос роняет, словно последний камень в подножие могильной насыпи.

 

Агнес молча смотрит на Никоса, обдумывая высказанное предположение. - Но.. Откуда  он знал, что мы придем сюда?  Откуда он вообще знал, что мы возьмемся за это дело?  Тот лысый в подъезде, и...  - она переводит взгляд на Джессику, затем на Джека -  Кто вас отправил сюда? 

 

Предположение Никоса  кажется неправдоподобным, жутким и мистическим. 

[Beaver]

Обдумываю полученную информацию. То, что Франческу убил не полуночный душегуб, а кто-то, кто пытался его подставить или подражать ему, ясно как день. Что, впрочем, не умаляет вины ни одного из убийц.

— Человек из корпоративной полиции Эндрон-ойл, зеленоглазый брюнет, — негромко отвечаю я Агнес. — Проблема в том, что я видела его впервые. Что касается дальнейшего плана действий, то я бы наведалась в то место, про которое рассказали девочки, раз уж вам известен адрес.

[Laion]

- Известен не адрес. - Агнес мотнула  головой. - Известен район, особняки на гранитных холмах.  А там уже нужно будет искать тот самый памятник, о котором вам говорили. И, если уж мы влезли с головой в это дело, я думаю, нам нужно держаться вместе, мы слишком много знаем. И.. - она запнулась, но продолжила: - Я не вернусь  домой. Туда, где она...  Кэтрин. 

Агнес страшно. Страшно возвращаться туда, где так легко полуночный убийца проходит  в дом. Страшно, что кто-то, кого они не знают,  дергает за ниточки, подталкивая куда-то. Но они уже столько выяснили, что, похоже, обратного пути для них нет - если они прекратят расследование, их убьют за то, что они уже узнали. Чего добивается этот неизвестный кукловод? 

-  На гранитные холмы когда пойдем? Сейчас?  - уточняет Агнес.

[Шепобелк]

- Поживешь у меня, пока все не закончится, - Никос успокаивающе коснулся ладонью плеча Агнес. - И я предлагаю действительно сходить на гранитные холмы сейчас. Предварительно разведать, что нас там может ждать. Мне кажется, времени у нас не очень много и его не стоит тратить зря.

[Laion]

- Поживешь у меня, пока все не закончится, - Никос успокаивающе коснулся ладонью плеча Агнес

 

Агнес чуть растерянно улыбается и кивает. В этом сумасшедшем мире у нее есть кому довериться. И это успокаивает и вселяет надежду. 

 

Они уже почти у выхода. Где-то в баре негромко продолжает звучать музыка. Босс, наверное, все так же сидит, как кукла, в зале, а Томми - в вип зоне. Хотя, возможно, он уже давно где-то на своем посту и сейчас наблюдает за ними? Агнес хочется поскорее покинуть бар, который навевает на нее тягостное уныние. 

[Тaб]

Миднайт-сити, 4 октября 2007 года, полночь

Большой босс

Он выложил кожаный кейс, до отказа набитый мятыми купюрами, со следами кокаина и застаревшими пятнами крови, чтобы узнать об этом месте, забытом всеми возможными Богами. Младший сын из некогда благородной семьи, выродившейся в кучку декадентов, занимающих формальные посты, одни названия которых похожи на кашу из букв, лишённую смысла, он не мог претендовать и на крохи с барского стола, за которыми пировали старшие братья. Однако, именно эта незатихающая жажда, знакомая лишь тем, кто с юных лет, был выброшен на обочину жизни, помогла ему, потом и кровью, завоевать место под полной луной, оставив гнить в вонючих подворотнях трупы насмешников, на чьих лицах застыло клеймо вечного ужаса. Мать-природа не одарила его физической силой, как брата-Генри, что с самого детства задирал его, макая головой в толчок, полный мочи и кала и ломая рёбра под смешки родителей и слова о «детских играх». Бог-отец не наделил его красотой, как брата-Оливера, что козырял фамильным перстнем, разъезжая по окраинам Старого города на иссиня-чёрном кадиллаке, снимая прош*****ок, охочих до денег, власти, и мужской красоты. Мама с папой не передали ему деловой хватки брата-Джонатана, что запирал его в тёмной комнате, лишённой дверей и окон, снова и снова повторяя какое он ничтожество, позорящее честь семьи, и не выпускал оттуда, пока он не называл себя куском никчёмного ***на. Однако, он получил в наследство нечто большее, дар, о котором остальные могли лишь мечтать, скрепя зубами, и обливаясь слюной и желчью. Он получил волю, которой мог позавидовать и раб, что выбился в короли, и король, потягавшийся с Богом. Именно поэтому его братья гнили в сырых и тёмных склепах, с лицемерными надписями, криво выбитыми на могильных камнях. А он был жив. Пока ещё жив.
Комок уродливой плоти, не знавшей, когда закончить разрастаться, давил на его череп, грозя оборвать долгую жизнь в любую секунду. Он прострелил колени ублюдку в белом халате, который осмелился поставить под сомнение его полное здоровье. Он приказал сбросить с моста мразь в круглых очках, с лица которой не слезала ехидная улыбка, когда она произносила фразу о бессмысленности дальнейшего лечения. Он молился святой Марии Гваделупской, обливаясь горючими слезами в немых мольбах об исцелении, но прожжённая сука оставила его мольбы без ответа. Именно тогда шестёрка-Тони Сиприани обмолвился об этом месте, приложившись к стопке третьесортного пойла во время банкета, устроенного по причине, которую не помнил ни один из гостей. Именно тогда он завалился в прокуренный офис его босса, готовый выложить всё, в обмен на вожделенный шанс. Именно тогда он получил обрывок городской карты середины прошлого века, с адресом старой церкви, обведённый в жирной кружок алой помады.
Туман стелется у самой земли, будто дым кубинской сигары, что он так любил курить, сидя на третьем этаже особняка, которым владели далёкие предки их рода. Непроглядная темнота жалит глаза, будто жирная оса, влетевшая в настежь открытое окно, жарким летним днём. Тут и там, виднеются огни, то неоновые вывески, что приглашают отведать все удовольствия, которые может предложить ночь, то старомодные фонари, словно желающие напомнить о том, кто построил этот город, то яркие костры, взметнувшиеся к небесам, подожжённые людьми, неотличимыми от диких зверей. Евгений, здоровый русский парень в идеально выглаженном белом костюме, предлагает проводить его, но он отказывается, остервенело отмахнувшись. Сигара выпадает изо рта, падая в грязную лужу, и он, яростно, топчет её, пока от табака, обёрнутого в листья, не остаётся и следа. Приказав Евгению ждать, сколько потребуется, он идёт навстречу полуразрушенной церкви, что виднеется на горизонте.
Красноглазый вонючий бомж, спящий возле подожжённой бочки, хватает его за штанину крючковатыми пальцами, чёрными, как у шахтёра. Он бормочет о милостыне, слюна срывается с губ, капая на начищенный до блеска ботинок. Он даже не морщится, потому что не испытывает отвращения, только слепую ненависть, обёрнутую в яростное презрение, что становится хлёстким ударом остроконечным ботинком по изъязвлённой скуле. Бомж падает на холодный, выщербленный асфальт, струйка крови стекает на грязный меховой воротник, отчего тот становится ещё грязнее, а он идёт дальше, навстречу вожделенной церкви, которая продолжает стоят здесь не одну сотню лет.
Худая шлюха в коротенькой юбочке стоит возле одинокого фонаря, вдыхая дым дешёвой сигареты. Он бросает на неё презрительный взгляд, она кричит ему что-то, но слова теряются в шуме машин, мчащихся по едва освещённому шоссе. Она похожа на живой труп, видать не первый год сидит на героине, он бы пожалел её, но чувство жалости, ещё в детстве, вытеснила ненависть ко всем, кто населяет этот прогнивший насквозь мир. Шлюха предлагает ему свои услуги, всего за пять баксов, он смеётся и отводит её в сырую, заплесневелую подворотню, пропахшую содержимым канализации, выплеснувшимся наружу из-за украденного люка. Она заботливо застёгивает его ширинку и просит заслуженную плату, он достаёт из кармана смятую купюру, но когда шлюха тянется к ней — роняет в вонючую лужу. Она называет его му****й, и нагибается, чтобы вытащить купюру из воды, хриплый, заливистый смех вырывается из его горла, и он бьёт её тростью по затылку, снова и снова, пока вода не окрашивается красным, а шлюха не падает лицом в грязь. Он растаптывает купюру, пока та не превращается в кучу мокрых обрывком. Пусть всего на секунду, его чёрствое сердце наполняется подлинным презрением к себе, но его, тут же, вытесняет возможность спасения. Церковь так близко, что до неё можно дотронуться.
Он заходит под её каменные своды, испещрённые трещинами, и увитые плющом, снимает с головы шляпу, но больно бьётся теменем о подбородок уродливой статуи с отвалившимся рогом. Запах каменной крошки, ударивший в нос, заставляет его согнуться пополам в приступе удушливого кашля. Полусгнившие скамьи, валяются тут и там, преграждая путь к алтарю, и он падает на землю, споткнувшись об отвалившуюся ножку. В каменной крыше зияет огромную дыра, и луч лунного света, струящийся сквозь ней, указывает прямиком на каменный алтарь, подобно путеводной звезде. Он, с грохотом, падает на колени, возле него, и начинает слёзно молиться Богу-отцу, Богу-сыну и Святому духу, в надежде на знак, посланный свыше. Слова заученных молитв переплетаются с отчаянными просьбами, что плавно перетекают в обещания и сделки. Однако, творец, восседающий на небесном троне, остаётся неприступным, и он не чувствует прозрения, облегчения, или иных доказательств услышанной мольбы.
Ярость, застилает взор, и он обрушивает на алтарь удар за ударом, хуля Божье имя и обвиняя его в бессердечности. Гремит старый камень, покрываясь паутиной трещин, окровавленные кулаки наливаются тяжестью, и он падает без сил у самого подножья алтаря. Время вновь начинает идти, лишь когда сладкий голос рассекает полуночную тишину, касаясь его ушей. Небесный глас просит его подняться, и внемлить каждому его слову. Он становится на колени, затаив дыхание, и видит смутный силуэт, во тьме полуразрушенной церкви. Небесный глас пересказывает все его прегрешения, и его сердце трепещет от страха. Небесный глас говорит обо всём, что тревожит его душу, и его глаза наполняются слезами, а пересохшие губы, снова и снова, исступленно повторяют: «да». Небесный глас спрашивает, готов ли он получить желаемое в обмен на всё, что имеет, и крик, полный благоговейного трепета, вырывается из его груди.
В его глазницах горят сапфиры и изумруды, он называет себя святым Фомой, но на английском выговоре, он выходит из темноты, и тот плачет навзрыд, не веря, что его молитвы были услышаны. Он кладёт его голову себе на колени, и нежно гладит по волосам, нашёптывая слова успокоения, пока слёзы не уходят, уступая место готовности принять сокровенные тайны. Тогда тот становится на колени, у самых его ног, и вслушиваются в каждое слово, произнесённое голосом, сладким как патока. Он рассказывает о Лилит — шлюхе Бога, о братоубийце Каине, и Утанапиштиме, шагнувшем в бездну. Он рассказывает о вынесенных ими уроках, пути познания мира сквозь порок и страдания, и о том, к чему это приведёт. Он спрашивает, готов ли тот исцелиться, но отдать всё, что обрёл ценой немыслимых усилий. Тот отвечает шёпотом, слышимым ему одному.
Он рассекает бледную плоть, и тёмно-алая кровь струится на камень треснувшего алтаря, сливаясь с его собственной. Тот припадает к открытой ране, не в силах сдержать чуждого порыва, и жадно глотает каплю за каплей, чувствуя, как семена порока расцветают где-то глубоко внутри. Меркнет всё кроме бесконечной жажды, снова и снова, испытывать это наслаждение, сравнимое лишь с болью, что он, с упоением причинял этому миру, в ответ на все подаренные им страдания. И тот не слышит сказанных вслух мечтаний о королевстве греха, что расцветет благодаря ему…
 

Миднайт-сити, 4 октября 2017 года, утро

Все

Старый город затихает, будто всё, что произошло в эту ночь, было всего лишь сном, исчезнувшим в небытие с первыми лучами солнца. Огромный огненный шар застывает на горизонте, даря свои первые лучи полуночному городу. Бледная луна, застывшая посреди небосвода, уступила место своему старшему брату. Вслед за ней ушли и те, кому благоволил её свет, и, совсем скоро, их место займут тысячи серых людей, не знающих, что такое подлинная жизнь. Однако, луна несла не только благо, с её молчаливого согласия, этой ночью, оборвались две невинные жизни. Никто не знал, сколько ещё жизней заберёт нож полуночного душегуба, прежде, чем он понесёт праведное возмездие. Однако, гранитные холмы были близко. Там таился очередной ключ к разгадке. И четверо отчаянных были готовы пойти на всё, чтобы заполучить его, пока не стало поздно…
 

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ

[Тaб]

Глава вторая: Лица скрытые во тьме

 
Жёлтое такси проносится по серому шоссе, разгоняя утренний полумрак светом фар. Брызги летят из-под колёс, шины визжат от натуги, из-под них валит дым, становясь неотличимым от тумана, теперь уже настоящего, что опустился на весь город. Вокруг пусто, как в городе-призраке, ночные гуляки разбредаются по домам, избегая солнечного света, что отчаянно пробивается сквозь свинцовые тучи, а серый дневной люд ещё и не думает просыпаться, видя последний кошмар в жёсткой и холодной постели. Только последний глупец будет стоять на ногах в такую рань, и без сомнений, каждый из них, готов назвать себя глупцом, ибо только глупец решит тягаться с силой, что не может остановить целый город. Только глупец принесёт себя в жертву ради блага людей, что не одарят его и скупым взглядом, а то и плюнут в лицо, обуреваемые презрением. Только глупец бросится во тьму, не зная, что таится в её сердце, и выбор у него будет таков: сгореть в тщетной попытке осветить её светом собственного сердца, или самому стать неотличимым от теней, что пляшут на стенах. Третьего не дано, и каждый из них уже сделал выбор, от которого не выйдет отступиться. Они снова чувствуют чей-то взгляд, буравящий спину. Холодное дыхание касается затылка, и по спине бегут мурашки. Тихий шелест, доносящийся из подворотен, скрывает едва уловимые шаги. Но стоит обернуться и взгляда коснётся лишь иссиня-чёрный ворон, гордо восседающего на одиноком фонарном столбе, что похож на маяк посреди безбрежного моря тумана.
Люди жестоко поглумились над природой, возомнив себя её владыками. Они отравили воздух дымом тысячи ржавых заводов, что высятся на горизонте, будто огромные уродливые великаны, скованные пудовыми цепями. Они изрыли землю исполинскими ковшами, исступлённо ища запасы драгоценной нефти, чёрной крови земли, сулившей им бесчисленные богатства. Они пробурили невообразимые шахты и карьеры, в глубинах которых стихает последний крик, мечтая вытащить наружу остатки золота и драгоценных камней. Люди верили, что природа покорится им, будто рабыня со сломленной волей. Но природа осталась гордой, жестокой и непокорённой, теперь она делает всё, чтобы сжить со свету своих нерадивых детей. Солнце, во веки веков, скрылось от них за свинцовыми тучами, и лишь одинокие лучи дарят земле капли былого тепла. Земля, пропитавшись отравой, не даёт всходов, обрекая людей на муки голода, от которого нет спасения. Сотни покинутых деревень обратились в непролазные дебри, где царят древние законы, а любой, проникнувший туда человек, обречён стать жертвой.
Внутри такси холодно, когда они просят отвезти их к гранитным холмам, изо рта вырывается облачко пара. Осень входит в свои владения, принимая корону из рук знойного лета, сейчас это чувствуется, как никогда. Водитель кривится, когда слышит о холмах, ещё полсотни лет назад, такие как он были рабами, вынужденные покорно прислуживать жестоким хозяевам этих мест. Он поправляет съехавшую на бок кепку, дует на заледеневшие ладони, и легонько давит на педаль газа. Одинокие улицы Старого города плывут за запотевшим стеклом, лишь изредка люди с измученными лицами, бредущие по домам или притонам, виднеются среди рассветного тумана. Веселье кончилось, приходит время пожинать плоды. Знакомую мелодию из прошлого века, мерно хрипящую в салоне такси, сменяет старый радиоспектакль о городе, который нельзя покинуть, сохранив хоть каплю былой невинности. Суровая правда подстерегает на каждом шагу, нужно лишь уметь её видеть. Солнце прячется среди туч, вдалеке гремит гром, одинокие капли осеннего дождя барабанят по крыше. Здесь так трудно отличить полдень от полуночи.
Всё началось здесь, в гранитных холмах, измученные ветераны Севера, сложившие орудия перед мощью старого Юга, осели в этом месте, мечтая смыть пятно позора со своим имён. Прошёл не один десяток лет, прежде чем их потомки, позабывшие имена и лица тех, кто основал этот крохотный городок, нашли первые месторождения нефти, превратившие их в богачей, и давшие жизнь Миднайт-сити. Ещё не один год прошёл, прежде чем и их имена вошли в историю, а далёкие потомки ветеранов Севера, унаследовавшие их земли, выродились в извращённых гедонистов, день ото дня, прожигающих деньги своих отцов, в отчаянных попытках заглушить боль от душевной пустоты. Всё началось здесь, на таинственных встречах, что посетила каждая девушка, прежде чем стать жертвой полуночного душегуба. Нэнси Финнеган знала о них, и о страшной тайне, скрытой за прекрасными масками, но, прикоснувшись к тайне, сквозь пелену спутанных мыслей, она унесла её вслед за собой в могилу. Если они найдут тех, кто причастен к этим убийствам… Они поплатятся, ох поплатятся.
Пейзажи городских окраин сменяет поле жухлой травы, тянущееся до самого горизонта. Тут и там, виднеются холмы и овраги, посреди которых стоят одинокие дома, безумно старые, и возведённые в прошлом году, построенные из полусгнившего дерева, или гладко отёсанного мрамора, где-то ярко горит свет, а где-то ветер гуляет сквозь тёмные проёмы выбитых окон. Виднеются одинокие деревья, со скрюченными ветвями, лишёнными листвы, кое-где, они разрастаются до размеров небольшой рощи, но на каждом дереве ясно видна печать людского презрения к природе. Повезло лишь великанам-елям, словно, впитав в себя последние капли былой мощи, их корни разрывают безжизненную землю, асфальт и бетон, а зелёные верхушки горделиво тянутся к небесам.
— Ладно, давайте искать эту вашу статую… — водитель сбавляет ход, его голос мощный и певучий, он, наверняка, мог бы стать звездой пабов, где выступают отвергнутые обществом блюз и джазмены, но, вместо этого, развозит людей от заката до рассвета, собирая жалкие гроши, которых едва хватает, чтобы прокормить себя и семью. Он снова дует на замёрзшие ладони, протирает уставшие глаза, и тяжело вздыхает; пар, облачком, вылетает изо рта. — Не помню я тут никаких ангелов, если честно, — он пожимает плечами, глядя на них, машина медленно движется вдоль одинокого особняка, увитого плющом. — с другой стороны, тем, кому сюда надо, редко такси вызывать приходится, так что, пока вы платите, я, с удовольствием, вас прокачу. Заодно хоть сам полюбуюсь, как живут белые люди…
За чертой города осенний воздух становится ещё холоднее. Капли дождя мерно постукивают по крыше. Солнце, с концами, теряется среди тяжелых свинцовых туч. Кончается радиоспектакль, очередной герой расстаётся с жизнью, не в силах переступить через свои принципы.

Музыка

https://youtu.be/erukHUyLQcA

[Шепобелк]

Спойлер

 

Предутренние и рассветные часы всегда были временем тяжкого похмелья, когда тяжесть содеянного ночью совместно с отвращением к себе могильными плитами давит на виски, заставляет горбиться, будто, в лучших традициях японских сказок, ты носишь на своей шее того, кого погубил ненароком и взгляд сам по себе избегает любых зеркальных поверхностей, чтобы не усугублять это ощущение. Никос до мельчайшей детали знал это ощущение, однако же, сейчас он ощущал себя по другому. Охота меняла все, а это поистине была Большая Охота, на самую опасную тварь, какую Никосу приходилось встречать. И потому в глубине сердца вызревал дикий, смертельный азарт, разгонявший по артериям тепло предвкушения, которому Никос сознательно не давал воли. Предвкушения металлического запаха крови и вони содержимого кишок, выпущенных на свободу его ножом. В такие моменты, когда очередной ублюдок в корчах расставался со своей жалкой никчемной жизнью, Никос чувствовал почти забытое ощущение восторга, который раньше он познавал только в объятиях любимой. И боялся его. Боялся, что перейдет грань и тогда уже любая жертва сгодится. Тот, кто сражается оружием дьявола, должен опасаться того, что сам станет его орудием. Никос не забывал об этом ни на секунду. И, странным образом, присутствие Агнес рядом помогало удерживаться на курсе, как капитан твердой рукой ведет корабль в шторм, зная, откуда светит маяк.

 

Небоскребы и дома попроще расступились, сжались в испуге перед гневом природы, а сам Никос, как и всегда, почувствовал привычное неуютное ощущение, будто смерть уже смотрит на тебя в оптический прицел. По долгу службы ему и другим приходилось уходить в леса и болота, так что Никос навсегда запомнил это ощущение подсердечной ненависти к человеку, которым было пропитано, казалось, все вокруг. Но он привык не обращать на это внимания. Будешь нервничать - умрешь потным. Нехитрый черный военный юмор.

 

Гранитные холмы казались Никосу старой вдовой, которая все еще надеется на богатенького муженька и потому старательно прячет под слоями пудры и кремов увядшую кожу и следы жестокого времени. Это место смердило увяданием и то, что живущие здесь отказывались, отчаянно отказывались признать, что под осыпающейся позолотой прячется только грязь, только усиливало впечатление. Впрочем, Никос знал, что пойти дальше, признать, что под грязью будет только пустота, не отваживался никто из богатеньких уродов. Иначе, пришлось бы признать, что их жалкие жизни тоже потрачены впустую. И Никосу ни капли не было их жаль.

 

Едва в поле зрения потянулись особняки разной степени помпезности и сохранности, Никос стряхнул с себя утреннее оцепенение и его взгляд хватко заскользил поверх заборов и кованых решеток, отмечая изыски архитекторы и украшения фасада, стараясь не пропустить ничего, что дало бы им намек на место, где девушек рассматривают как декорации на извращенному балу.

[Laion]

Промозглое утро, и такси, везущее их на гранитные холмы... Здесь жили те, с кем Агнес приходилось иметь дела только по ту сторону экрана, когда она, взламывая их электронные почтовые ящики, выуживала грязные секреты, за которые потом ее наниматели платили хорошие деньги, или когда, запустив вирус, перекачивала деньги с  их счетов на счета подставных лиц, которые так же платили ей за это. Сама она в лабиринтах улиц ориентировалась из рук вон плохо, поэтому сейчас, отчаянно пытаясь найти памятник, больше путалась взглядом в серых особняках и надеялась, что, в отличие от нее, Никос, Джессика и Джек окажутся удачливее. 

[Beaver]

Более-менее удобно устроившись на заднем сидении автомобиля и закутавшись в свою куртку, я через стекло наблюдаю, как сменяют друг друга сначала различные дома, а затем и вовсе улицы и даже районы. С лёгкой рассеянностью провожаю взглядом огни фонарей и неоновых вывесок, что быстро остаются позади. По-моему, Миднайт-сити и его окрестности красивы. Особенно ночью. Притягательная луна, россыпь звёзд, едва заметные за свинцовыми тучами, и поля с холмами и оврагами… Но как минимум настолько же опасны. Нет, гораздо опаснее. Особенно ночью.

 

 

Вокруг меня сгущается тьма. Вокруг нас сгущается тьма. Вокруг этого города сгущается… нет, уже давно сгустилась тьма. И я сейчас имею в виду далеко не отсутствие солнечных лучей. Но я готова её развеять и спасти его жителей, чего бы мне это ни стоило. Или попробовать это сделать, по крайней мере. Я готова, как Данко, вырвать из собственной груди своё пылающее сердце и осветить им путь сквозь весь этот мрак к чему-то… хорошему для них. И меня ничуть не огорчит моя смерть, если её ценой будет спасено хотя бы несколько жизней — это вполне выгодный обмен, как по мне. Мне плевать, что если я сдохну как брошенная собака в какой-нибудь канаве, то никто, кроме матери, не вспомнит ни моих попыток помочь, ни меня саму. Достаточно того, что я не пожалею о своём выборе, ведь он правильный.

 

https://youtu.be/S0nlygb1Qfw

 

Мы подъезжаем к предполагаемому месту — и водитель сбавляет ход. Я зорко всматриваюсь в окружение. Памятник, памятник, памятник… Где же ты, ангел, приглашающий войти? Надеюсь, я ничего не упускаю. Только бы я ничего не упускала… На кон поставлено так много…

Соберись, Джессика!

[Leo-ranger]

Когда-то, казалось, бесконечно давно Миша рассказал мне одну историю. Я не интересовался, чем тот занимался до того, как стать частью Движения, но Михаил был очень хорошо просвещен в оккультных и эзотерических "науках". 

Мы стояли на пороге "Дикого койота" и смотрели, как первые лучи рождающегося вновь Солнца появляются из-за горизонта, усердно пытаясь рассеять темноту. И тогда Миша рассказал древнюю историю о том, что некогда после смерти мы не исчезали из этого мира, но оставались духами, невидимо для простого человека наблюдающими за реальностью. Это было в те далекие дни, когда злоба и алчность ещё не полностью вытеснили благородство и чистоту души. Тогда у людей ещё была душа. Но не только лишь люди оставались следить за миром, но и духи зверей, что чутко охраняли природу от посягательств двуногих.

А потом человечество сошло с ума. Они заменили веру на технологии, бескрайние просторы полей - на бетонные коробки городов, чистый горный воздух - на бесконечно валящий из труб заводов смог. Люди стали убивать свой мир, а вместе с ним - и все, что держало духов здесь. Души людей и зверей стали уходить в иное место, но уйти могли не все. Те из людей, кто остались здесь, и поныне бродят по миру лишь бледными тенями самих себя, призраками без личности и памяти. Духи зверей же, в отчаянной попытке сделать что-то, спасти гниющий изнутри мир и гниющее изнутри человечество, стали вселяться в тела людей.

"В тебе тоже есть дух," - хрипло проговорил Михаил, своими загадочными, темными глазами смотря не на меня , а, казалось, внутрь, на мою душу. - "В тебе живет раненный, загнанный охотниками в угол волк, лишенный своей стаи и своего права на жизнь," - голос Миши становился все более низким. - "Но готовый перегрызть столько глоток, до скольких он сможет дотянуться, прежде чем умереть от последней пули," - панк докурил сигарету и бросил её на  разбитый асфальт, после чего развернулся и ушел в утро.
Я не тянулся легенд, не искал мифов, и все же раз за разом люди тянулись ко мне с мистикой, будто сама судьба вела их, чтобы показать, что этот мир далеко не столь прост, как пытаются убедить себя многие.

 

Почему-то вдруг понимаю, что вокруг меня сейчас сидят такие же люди, внутри которых живет зверь. Они так же не хотят мириться с тем, как гниет и умирает этот мир, который убили мы сами, так же хотят сделать что-то, изменить что-то. Нет, в них не было того самого пламени, что заставляло вновь и вновь бросаться, ставя тело под пули и удары дубинок, но мы не были столь разными. То, что каждый из нас сейчас сидел в этом такси, преследуя призрака, терроризировавшего город было единственным нужным доказательством.

Никос был тигром, затаившимся перед прыжком и готовящимся в один удар оборвать жизнь своей дичи. Агнес - гибким и ловким хорьком, избегающим опасность и ловко ускользающим  от неё. Джессика - гончей, взявшей очередной след и намеренной дойти до конца этого следа.

Сам полуночный душегуб тоже был зверем, но иным. Он был змеей, чьи клыки вцепились в вены этого города, пуская по ним свой яд, медленно, но верно убивающий укушенного, после чего змей ускользал в темноту и ждал очередной своей жертвы.

Нам нужно было отрубить голову этой змее, пока не поздно. Это было единственным противоядием против его отравы.

"И мы это сделаем," - мелькает мысль, а рука невольно крепче сжимает рукоять биты.