World of Darkness: Блюз полуночного города

[Тaб]

 
Ангелы здесь больше не живут. Когда-то, когда боги ваяли бесчисленные миры посреди великой пустоты, они служили Яхве, жестокому Творцу. Обращая людей в соляные столпы, призывая к покорному служению закланием собственных сыновей, и обрекая на муки целые народы, они служили самим воплощением Его воли. Это было время жестокое и прекрасное, но все, что известно о нём — смутные легенды, канувшие в небытие, когда разверзлись небеса, обрушив на землю потоки воды. Но, шло время, и мир, созданный Яхве лишился последних капель былого величия, став бледной тенью себя былого, и одного взгляда на этот мир хватало, чтобы проникнуться к нему подлинным отвращением. Ангелы исчезли, как исчезают сны, стоит раскрыть глаза, умыв руки, они незримо смотрят на мир, наблюдая за его последними вздохами. Лишь их изуродованные собратья ступают по проклятой земле, забывшие свои имена, предавшие Величайшего из творцов, они обречены на вечные мучения в тщетных попытках обрести крупицы былой мощи. И лишь вдалеке, как и тысячи лет назад, трубят горны, склоняются в немой молитве люди, лишённые всего, и несёт ветер благую весть о пришествии Сына Божьего…
Жёлтое такси медленно проезжают мимо очередного особняка, что взирает на них глазницами пустых окон, внутри которых не горит и пламя свечи. Старое здание из серого камня, возвышающееся на высоком холме, увито плющом и покрыто сетью трещин, грозящих вынести ему смертный приговор. Жухлые деревья, кустарники и сорные травы, разрастаются вокруг, грозя окружить особняк, и обрушить вниз, принеся в жертву изуродованной природе. Старая мраморная беседка, отсыревшая, покрытая слоем мха и плесени, стоит возле заболоченного пруда, который едва заметно рябит из-за холодного осеннего ветра, и одиноких капель, бьющихся о его грязную поверхность. Всё это скрыто за изящными коваными воротами, навевающими воспоминания о старой Англии, откуда и пришли предки владельцев этой земли. Ворота плотно закрыты, по обе их сторон стоят часовые, обряженные в полные боекомплекты, с наскоро стёртой эмблемой полиции Миднайт-сити. Их лица скрыты за гладко отполированными забралами со следами вмятин и трещин, в крепких руках они сжимают списанные автоматы, не потерявшие ни капли боевой мощи. Трудно представить, зачем кому-то может понадобиться такая стража, но сильные мира сего любят чувствовать себя защищёнными, зная, что за гнев переполнят сердца забытых ими людей.
Они уже едут дальше, по бесконечному и одинокому шоссе, уходящему в неведомые дали, когда Джессика замечает главный экспонат, скрытый за тяжёлыми воротами, крючковатыми ветвями, и жухлыми осенними листьями. Он и вправду мог зайти за ангела, высеченный из гранита, высотой в два человеческих роста, возвышающийся на постаменте, со стёртым именем, и словами прощания. Но это не ангел, а генерал Самуэль Кроуфорд, один из героев гражданской войны, павший накануне поражения Севера. Его рука отведена в сторону, словно приглашая войти внутрь, но на хмуром гранитном лице отпечаталась гримаса чего-то до боли напоминающего отчаяние. За спиной генерала, сваленные в кучу, и охваченные пламенем, лежат флаги Севера; замутнённое сознание гостей особняка могло принять их за крылья, и Джессика понимает, почему. В этот монументе явственно запечатлелась тень благоговейного трепета, что возникает у истово верующих, когда речь заходит о Боге. Без сомнений, канувший в лету скульптор мог испытывать те же чувства по отношению к павшим героям Севера. И он воплотил их в своей работе, что стоит тут уже не один десяток лет.
— Опа, нашли значит? — спрашивает водитель, проследив за взглядом Джессики. — Не особо-то он на ангела тянет, разве что издалека, без очков и по пьяни… — он едва слышно хихикает вытирая мокрый нос рукавом тёплой куртки. — Ладно ребятки, не хочу знать, чем вы тут будете заниматься, — он тормозит на следующей улице, абсолютно пустой за исключением заброшенного и полусгнившего деревянного дома. — Если это то место, давайте расплатимся, и я поеду по своим делам. С вас пятьдесят, — он шмыгает носом. — и это я ещё скидочку сделал. За впечатления.

[Laion]

- Как-то не очень этот домик на жилой похож. - хмыкает Агнес, вглядываясь до рези в глазах в темные окна. Она уверена - Джессика нашла именно то, что они искали. Но уж очень этот мертвый дом не похож на то, что нуждается в охране. А может быть, именно поэтому и нуждается? Кто знает, какие мрачные тайны он скрывает? В памяти всплыли жуткие истории, прочитанные в интернете.   Агнес не сводит взгляда с особняка, оставшегося позади, когда машина выехала на соседнюю улицу.

Она переводит взгляд на водителя и кивает, открывая кошелек. Четвертак. Агнес шмыгает носом, совсем как это сделал только что водитель. - Аааа... Безнал принимаете?

[Тaб]

— Не-а, — водитель смеётся, задорные искорки сверкают у него в глазах. — Откуда? Этим обычно пользуются корпораты, слыхал, им и зарплату-то выдают особой валютой, которую выйдет потратить только в специальных магазинах. Воспитывают корпоративный дух, верность компании, и денежки никуда не деваются, вот это я понимаю, — он мечтательно вздыхает, глядя на стекло, исполосованное дождевыми каплями. — Простым парням вроде меня приходится довольствоваться мятыми бумажками, да звонкими монетами. Так что вы покопайтесь лучше в бумажниках.

[Шепобелк]

На учительскую зарплату не пошикуешь. Однако, если приплюсовать к этому военный пенсион, сумма в месяц получалась уже получше. Особенно, когда тратишь деньги только на себя, а запросы твои весьма неприхотливы. Требуемая таксистом сумма воплотилась в одну "двадцатку" и три "десятки", почти все крупные купюры, которые Никос с собой носил, десятидневный запас в иных условиях. Впрочем, мятых двух- и однодолларовых банкнот еще оставалось достаточно и пять долларов сверху легли как чаевые.

- Сдачи не надо. Спасибо за экскурсию, - в голосе Никоса, по южному мягком, определенно звучала небольшая нотка юмора.

[Тaб]

Таксист лихорадочно рассовал купюры по карманам тёплой куртки, в его вечно замёрзших руках осталась одна двадцатка. Он закрыл глаза, смял её в пальцах, слушая это приятное шуршание, затем поднёс к заложенному носу, и смачно сопя, втянул в него воздух. — Знаешь, чем это пахнет, а? — в певучем голосе таксиста, тоже звучали нотки юмора. — Свободой, мать её за ногу! — он звонко расхохотался, не открывая глаза, и, всего на мгновение, на место осенней хандры, встало простое душевное тепло, так редко встречавшееся среди узких улочек Миднайт-сити.
— Ладно, друзья… — он крепко пожал руку Никоса, поблагодарив его кивком. — Удачи, и постарайтесь не стать героями утренних газет. Мне и самому не очень нравится это место, и те, кто тут живут. Но лучше не отсвечивать, чем лезть на рожон по пустякам, ведь так? — последний смешок вырвался из груди таксиста, слившись с протяжным стоном до одури уставшего человека.
Осенний дождь продолжал мерно накрапывать с небес. Солнце превратилось в бледный и далёкий шар, почти неотличимый от луны. Холодный ветер гулял по гранитным холмам, не зная покоя, и завывая у самого уха. Таксист коснулся пальцами края кепки, и взревев мотором, умчался в сторону Миднайт-сити. Огни и небоскрёбы, узкие улочки и серые шоссе, этот город не менялся ни днём ни ночью. Они едва не наступили в лужу, сойдя на обочину, а взгляды каждого приковал к себе мрачный особняк, выточенный из серого камня. Его безликие часовые продолжали нести свою службу, сжимая в руках автоматы, даже под проливным дождём. Где-то вдалеке послышался собачий лай….

[Шепобелк]

Если бы Никос мог прочитать мысли Джека, он бы не удивился сравнению с тигром и посмеялся бы над иронией иного толка, ведь его позывным всегда был "Змей", так как именно он в отряде был полевым медиком. Еще одна военная традиция, против которой идти все равно что ссать против ветра. Никакого толку, одно унижение. Сам Никос не оформлял связавшие их отношения подобным образом, Джек и Джессика еще только занимали свои места в восприятии, но определенный уровень надежности они уже заслужили.

 

Такси уехало и будто с тихим "дзынь!" порвалась последняя ниточка, связывавшая их со Старым Городом, едкий запах выхлопных газов заставлял горло першить, вкупе с ледяным ветром намекая - вы здесь сами по себе и помощи ждать вам неоткуда. Не то что бы Никос рассчитывал на нечто подобное, любой выход в "поле" был точно таким же риском, когда умирать будешь в одиночку и никто, кроме тебя самого, тебе не поможет. Экипировка стражей однозначно указывает на свой источник: отряд подавления бунтов и разгона демонстраций, эти забрала и броня повидали многое, на них щедро брызгала кровь, как снаружи, так и изнутри, когда тяжелый булыжник ударял в бронепластик или нож находил слабое место на стыке бронепластин. Однако же, сама нарочитость подобной охраны непременно приводила подозрительный и пытливый ум к мысли, что это лишь приманка и настоящая стража на самом деле сейчас зорко следит за прилегающей территорией и всегда готова сломать хребет опрометчиво решившему, что только двое у ворот мешают проникнуть внутрь. Никос обладал подобным умом, а потому пристально искал признаки подтверждения своих мыслей.

[Beaver]

Не думаю, что у меня сейчас наберётся пятьдесят долларов, ведь я взяла из дома не очень много налички, но всё равно начинаю шарить по карманам своей куртки в надежде отыскать там денег. Впрочем, с последней задачей Никос справляется куда успешнее меня.

— Спасибо, — благодарю я таксиста. — Вам тоже удачи.

Я выхожу из машины и вдыхаю утренний воздух. Вдали от центра города он куда чище, хоть и всё ещё далёк от идеала, разумеется. Выпускаю изо рта облачко пара. Несколько мгновений смотрю на пасмурное небо над головой. Оно по-своему прекрасно, хоть и не так, как звёзды и луна… Хочу запомнить его на всякий случай, чтобы нашлось что вообразить пред мысленным взором перед смертью, если вдруг буду, испуская дух, корчиться от боли в ближайшее время.

 

Медленно подбираюсь чуть ближе к участку, на котором высится статуя, но всё ещё остаюсь на противоположной от него стороне дороги. Возле плотно закрытых ворот дежурит парочка часовых, что странно, учитывая состояние особняка: он не выглядит как жилой. Но эти парни, запакованные в броню с затёртой эмблемой — я просто не могу её не узнать — полиции Миднайт-сити, тут явно не камни, покрытые мхом, охраняют. Интересно, есть здесь кто-то, кроме них?

[Laion]

Агнес провожает уезжающее такси взглядом и поспешно догоняет уже ушедших на несколько шагов  вперед по тротуару Джессику, Никоса и Джека. Они идут не спеша, как будто возвращающиеся по домам после ночной гулянки  обыватели. Она уверена - сейчас Никос и Джесс, подмечая малейшие детали, разглядывают и охрану возле ворот, и особняк, и прилегающий к нему заброшенный парк со странной статуей. Она щурится, пытаясь увидеть хоть что-то кроме этого, но все бесполезно - охрана как охрана, особняк как особняк. Только настораживает несоответствие между кажущимся мертвым особняком и живой охраной. Агнес ежится от холода и  испуганно оглядывается. Почему-то ей кажется, что за ними кто-то наблюдает. Но она не видит никого подозрительного, и на всякий случай сжимает крепче ремень сумки. 

[Тaб]

Никос был прав, эти бронекостюмы использовали для подавления беспорядков, вспыхнувших в Миднайт-сити пять лет назад. Тогда многие думали, что мир никогда не будем прежним, распалённый люд возьмёт штурмом небоскрёбы, в которых заперли себя всемогущие корпорации, и заставит их пасть с небес на землю, размозжив черепа о холодный асфальт. Анархисты шли бок о бок с бунтующими подростками, те братались с полицейскими, уставшими от беспредела властей, а вместе с ними, в одном пылающем строю, шли даже клерки, уставшие от офисного рабства. Но бунт захлебнулся, столкнувшись с холодным бронированным пластиком, и людьми, которых он защищал. Силы специального назначения методично разгоняли бунтовщиков, не чураясь использовать огнестрельное оружие, дубинки, и всё, что попадалось им под руку. Уже следующим утром после начала беспорядков, улицы и площади были залиты кровью, завалены мусором и обожжёнными плакатами, но на них не было ни души. Все, кто нашёл в себе силы восстать против власти, не выстояли против непоколебимой мощи её цепных псов. Кого-то жестоко избил, и арестовали на месте, защёлкнув на кистях стальные наручники, больно впившиеся в плоть, и запихнув в душные и тёмные машины. Кто-то сумел сбежать, и залёг на дно, чтобы зализать раны, оставленные оружием, созданным на корпоративных фабриках только для одной цели: лишить последних капель воли всех, кто ещё может сказать «нет». Бунт захлебнулся, едва начавшись. Уже на следующий день от него не осталось и следа. Жизнь в Миднай-сити до сих пор походит на порочный круг.
И как они могли оказаться здесь? Найти ответ на этот вопрос не составляло большого труда: рано или поздно, любое оружие, принадлежавшее официальным структурам, списывалось. Обычно, это случалось из-за банальных поломок, всё, что производилось корпорациям отличалось сильной недолговечностью. Такое снаряжение предписывалось уничтожить, но, в погоне за прибылью, оно, очень часто, просачивалось на подпольные рынки, или отдавалось кому-то из знакомых, готовых заплатить сразу. Вероятно, кто-то из местных отдал кругленькую сумму, чтобы получить в распоряжение изрядно помятые бекомплекты. Однако, каким бы ни был их внешний вид, броня, продолжала защищать, автоматы — стрелять. Любой, рискнувший проверить их на прочность, грозил убедиться в этом на собственной шкуре.
Никоса не подвела боевая подготовка, Джессику — зоркий глаз детектива. Часовые, выставленные на всеобщее обозрение были не единственной охраной старого особняка. Кому бы ни принадлежало это место, он здорово позаботился о его безопасности. Территорию за забором патрулировали двое охранников, на поводках они держали здоровых бойцовых псов, готовых учуять нарушителя в любую секунду, а затем — вцепиться в ему глотку, желая полакомиться свежей плотью. Патрулировали они разные части двора, но делали это одновременно, обходя весь двор примерно за три минуты. Проскользнуть мимо них было бы чертовски сложно, но всё ещё возможно. Была ли охрана внутри особняка, и был ли он заброшен на самом деле, сказать было нельзя.

[Beaver]

Замечаю за забором патрули с собаками. Весьма дерьмово, вообще-то.

— Там ещё двое с бойцовым псом в одной части двора и точно такая же группа — в другой, — сообщаю я остальным. — Как будем действовать?

Нас никто не может услышать здесь, но я почему-то шепчу.

Размышляю о том, как нам проскочить мимо охраны. Даже если мне и Никосу удастся прокрасться, то не уверена, что то же смогут провернуть Джек и Агнес. Значит, нужно придумать какой-то иной способ. Отвлечь? Вряд ли купятся. Но что тогда?

Машинально достаю пачку сигарет и, предложив невольным товарищам угоститься, закуриваю. Надеюсь, это заставит мой мозг работать активнее.

 

[Тaб]

Быть может, с охраной удалось бы договориться, выторговать у них право пройти на частную территорию последними деньгами, завалявшимися в бумажнике. Возможно, их вышло бы одурачить, прикинувшись кем-то другим: городской инспекцией, ищейками корпораций, или старыми знакомыми, тех, кто жил в этом всеми забытом месте. Может быть, их получилось бы отвлечь, разыграв небольшой спектакль, чтобы кто-то один, или двое, проникли внутрь этого мёртвого особняка, и докопались бы до всех его тайн. Всегда можно было отбросить полы плаща, обнажив оружие, пристёгнутое к ремню, оскалиться подобно дикому зверю, и залить гранитные холмы кровью. Заорать во всю глотку, почувствовав, как расплавленный свинец встречается с обнажённой грудью, скривиться, краем уха, услышав треск собственных рёбер, застыть, как вкопанный, ощутив привкус кровавой меди на языке. Рухнуть вниз от бессилия, как колосс на глиняных ногах, попытаться сказать последнее слово, но исторгнуть из глотки одну лишь кровавую пену, возжелать разглядеть лица своих убийц, но увидеть лишь свой бледный лик, отразившийся в иссиня-чёрном пластиковом забрале…
Пустить в ход насилие — никогда не поздно. Иногда, того требует сама кровь, льющаяся по жилам. Особенно, если в крови поселилась ярость. Не ярость уличного бунтаря, идущего на баррикады. Не ярость офисного клерка, которого свела с ума эта жизнь, заставив взяться за оружие. Не ярость полицейского, что выходил на улочки города, чтобы вершить правосудие своими руками. Ярость дикого зверя. Ярость веков, взращённая землёй, благословлённая лунным светом и обетами старше, чем мир. Ярость, которая выворачивает тебя наизнанку, требуя отведать живой крови. Ярость, побуждающая восстать против всего мира, потерявшего хоть какое-то значение. Сопротивляться ей можно, лишь размозжив собственный череп десятитонной кувалдой. Лишь заковав трепещущую плоть в пудовые цепи рабства. Лишь отказавшись от того, что взывает к тебе изнутри, сквозь глубину веков… Но её время ещё не пришло.
Никос молча прикладывает палец к губам, и, тихо ступая по земле, усыпанной пожелтевшими листьями, начинает обходить забор вокруг, скрывшись от глаз часовых. Потрескавшийся, и покрытый мхом, он сделан из того же камня, что и сам особняк, перелезть через него было бы просто, не будь он увенчан ржавымии стальными навершиями, сделанными в форме острых копий. Однако, в обороне каждой крепости есть брешь, особенно, если не в её пользу играет само время. Холодные дожди и промозглый ветер сделали своё дело, на небольшом участке каменного забора, в восточной стороне, часть камня рухнула вниз,  забрав с собой и ржавое навершие. Это хорошая возможность…
Собачий рык обрывает незаконченную мысль, Никос замирает на месте, прижавшись спиной к холодному камню, и вслушиваясь в то, что скрыто за пеленой завывающего ветра. Один из сторожевых псов, замер по ту сторону, вместе со своим хозяином, похоже, он почуял присутствие незваных гостей, и теперь втягивал холодный воздух ноздрями, силясь уловить их запах. Снова раздаётся утробное, зловещее рычание, словно Цербер, он охраняет подступы к месту, куда не ступала нога посторонних.
«Пшёл», слышится из-за потрескавшегося забора, утробный рук сменяет тихое поскуливание, шелест жухлых листьев и сухой травы. Тяжелые шаги возле самого уха, и покорно семенящие шажки чуть поодаль, вскоре и они стихают, оставив после себя лишь напоминание о необходимой осторожности. Никос встаёт с земли, и, не отряхиваясь от грязи и налипших вместе с ней листьев, выходит ближе к заждавшимся его остальным.
— Можно пролезть через забор, — тихий шёпот сливается с завыванием ветра, скорее излишняя осторожность, чем насущная необходимость, — там есть хорошее место, — он кивает в сторону камней, рухнувших с верхушки. — Но придётся постараться. Сильно постараться, иначе нам несдобровать.

[Leo-ranger]

Невольно морщусь от слов Никоса. Я был далек от скрытного проникноаения, это было для меня непонятно и неприятно. В моей душе пылал костер, а пламя не может существовать без света, искр и треска дров.
И все же, если ситуация требовала осторожности - у меня не было иного выбора, кроме как попытаться тихо пройти мимо тех ублюдков, чьи черепа так и просили быть раздавленными.
Вздыхаю и провожу рукой по лбу.
- Хорошо, - шепчу Никому. - Я попробую.

[Laion]

Сердце Агнес колотится, как сумасшедшее, и ей кажется, что этот стук сейчас услышат все - и охранники, и собаки, и те, кто скрывается в особняке. На слова Никоса она только молча кивает и осторожно передвигается к забору, прислушиваясь к звукам за ним. Тихо. Пока тихо. Нужно поторопиться. Агнес перебирается через забор в том месте, которое разрушилось от древности и, быстро осмотревшись, бегом пересекает открытое пространство. Хрупкая фигурка теряется в стелющемся над землей рассветном редком тумане и кустарнике.  Агнес надеется, что собаки не учуют их здесь. А, может быть, нужно посыпать их следы чем-то вроде табака, на всякий случай? 

[Leo-ranger]

Мне не страшно, но я нервничаю. Это нормально когда пытаешься сделать то, что не умеешь. Если я сейчас ошибусь - хто скажется на всех. Конечно, мы можем попытаться отюиться ото всех озранников. Я уверен, что свалю одного-двух из них прежде, чем меня достанут. Будь я с остальными панками это даже не было бы такой большой проблемой. Но сейчас со мной не были братья и сестры и такой роскоши, как оикрвтый бой под песню из криков и хруста костей мы позаолить себе не могли.
Я бегу так быстро, как может бежать бывший бейсболист и так тихо, как умеет обычный человек.
И каким-то чудом меня не замечают. Медленно, бесшумно выдыхаю и оглядываюсь по сторонам. Нет, не заметили. Славно. Может быть, все будет не так уж и плохо.

[Beaver]

Киваю Никосу и морально готовлю себя к непростой задаче. Сейчас от того, справимся ли мы с ней, зависит как минимум наше и чужое здоровье.

Торопливо перелезаю через забор и двигаюсь по участку. Сердце то пропускает удар, то начинает биться быстро-быстро. Меня учили красться, но всё равно мои навыки в этом деле далеки от профессиональных: я же не разведчик. Внимательно смотрю под ноги, чтобы не создать шуму, наступив на что-нибудь, и перемещаюсь так быстро, как только могу, не привлекая внимания.

Уф… кажется, удалось. Нас же не заметили, да?..

[Тaб]

 

Это как прыжок с парашютом, сколько раз ты его не делай, на мгновение у тебя перехватит дыхание. Смерть — или просто опасность, но их границы давно стёрлись — стоит так близко, что её холодное дыхание явственно чувствуется затылком. В её пустых глазницах копошатся жирные черви, и чем больше вглядываешься в костлявое полусгнившее лицо, тем больше узнаешь в нём свои собственные черты. Запах тлена забивает ноздри, и кружит голову, сводя с ума, противоречивое желание покончить с жизнью в угоду чему-то иному, в мгновение ока, вытесняется паникой, что покрывает испариной лоб, заводит сердце, подобно старой музыкальной шкатулке, и дарит телу сладкую дрожь. Остаётся лишь следовать плану, и недоумевать, откуда взялось это странное наваждение, умолявшее бросить всё, за что борешься, и, с разбегу, сигануть вниз…
Они осторожно перелезают через забор, стараясь не шуметь, и не оставлять следов, что могли бы привлечь внимание охраны. Кому-то это выдаётся проще, сказываются годы тренировок, или вынужденной практики, кому-то труднее, но, спустя добрые тридцать секунд, все они оказываются по ту сторону. Это странно, но сам воздух кажется здесь другим, будто тлен, исходящий от особняка, пропитывает собой всё вокруг. Он пятнает пруд, превратившийся в дурно пахнущее болото, в котором нет даже жаб, и лишь мошкара вьётся над его мутной поверхностью. Оно пятнает деревья с высохшими стволами и искривлёнными ветками, на которых одиноко болтаются жухлые листья, ещё не выстлавшие ковёр на порченой земле. Оно пятнает даже людей, это нельзя понять умом, но сердце понимает: все, кто задерживаются в этом месте, расстаются со всем хорошим, что удаётся сохранить в этом мире. Они превращаются в жалкие пародии на самих себя, невольно уродуя всё, что любили, отказываясь от всего совершенного в прошлом добра, лишь бы не вспоминать, во что же они превратились теперь.
Здесь нельзя оставаться надолго, нутро трубит, при взгляде на статую, высящуюся посреди двора. Измождённый лик генерала Кроуфорда похож на лицо больного чумой, доживающего свой последний час. Яблоко, оставленное на фарфоровой тарелке внутри заплесневелой беседки, почернело и сгнило, подарив пир облепившим его мухам. Среди рассветного тумана проглядывает силуэт часового, бредущего вдаль вместе с собакой на привязи, с её пасти стекает слюна. Если бежать слишком быстро, сухая трава выдаст шаги, они схватят, не проявив ни капли жалости, и расстреляют на месте. А быть может подарят участь хуже смерти, заперев в тёмном подвале, полном пыточных инструментов. Если плестить, будто хромая псина, они настигнут раньше, чем доберёшься до дубовых дверей. Будет всё то же самое только с другой перспективы.
Им приходится сдерживать сердечный порыв рвануть, что есть мочи, навстречу старому особняку, выточенному из камня. Но вместе с тем подгонять трусливый разум, вторящий ждать, пока пройдёт очередной часовой. Сухие кустарники, кажется, позабывшие, что такое настоящая жизнь. Беседка возле пруда, насквозь пропитанная запахом гнили. Сухая пожелтевшая трава, отчаянно рвущаяся к небесам с мольбой о спасении. Сначала они прячутся, сливаясь с тенями, затем бегут, разгоняя кровь. Наступает миг, когда приходится затаиться, боясь даже вздохнуть. Часовой проходит мимо, крепко сжимая поводок, и в свете одиноких солнечных лучей, его лицо приобретает звериный оскал. Собака замирает, принюхиваясь, но не успевает зарычать, как он пинает её ногой, осыпая горой ругани. Вскоре, он вновь превращается в неразличимый силуэт посреди рассветного тумана.
Затем, наступает миг, когда нужно сделать последний рывок, и пронестись по каменным ступеням, не сбавляя ходу. Им приходится зажмуриться, толкая дверь, в надежде, что она не заскрипит. И она не скрипит, лишь ветер врывается внутрь с глухим хлопком, принимаясь раскачивать занавески на грязных окнах. Они забегают внутрь, и, в ту же секунду, тяжелая дубовая дверь захлопывается за их спинам, грохот проносится по пустым залам, но его никто не слышит…
Внутри было пусто, темно и душно. Осыпавшаяся со стен штукатурка, пыль и сырость повисли в воздухе, отчего дышать им было предательски тяжело. Похоже, здесь и вправду, никто не жил много лет, по крайней мере, об этом красноречиво говорили следы запустения, отпечатавшиеся на всём вокруг. Откуда-то сверху слышался странный шум, туда вела старая деревянная лестница, грозящая обрушиться от любого шага. Проходы вели в боковые комнаты, где было также пусто, темно и душно, это всё, что можно было сказать о них, глядя издалека. Странное чувство незримого присутствия не покидало никого из ступивших под своды старого особняка, это вполне походило на тревогу, адреналин, впрыснутый в кровь, ну а может...

Музыка

[Leo-ranger]

Напряжение зависло в воздухе. Густое, вязкое, его словно можно было пощупать, нужно было лишь протянуть руку. Я не протягиваю. Вместо этого застываю на месте, обращаясь вслух. Кровь стучит в висках, отдаваясь в уши церковным набатом по усопшим. Только были ли это те, кто уже отправился на тот счет, или те, кому только предстояло, и кто сейчас посреди этого особняка, придя сюда за ответами на вопросы, которых мы сами не знали.
От этой мысли по спине пользет предательский холодок и я сам вздрагиваю. Отгоняю неприятные мысли и вновь обращаюсь в слух.

[Laion]

Наконец они в доме. Тяжелая дверь гулко хлопает за спиной, заставляя вздрогнуть и внимательно прислушаться - не слышал ли кто? Но, кажется, тут некому слышать - дом явно необитаем. Но зачем тогда его так охранять? Агнес хмурится - загадка из разряда -"ничертанепонятно". Сверху слышатся какие-то странные звуки, а по спине пробегает холодок от странного ощущения чужого присутствия, как будто кто-то неизвестный и невидимый наблюдает за ними. Кажется, тут даже шепотом говорить - уже равносильно громкому крику. Ощущение незримого присутствия чего-то или кого-то не исчезает, и Агнес делает крошечный, совсем незаметный, как ей кажется шажок ближе к Никосу, под его защиту, а ее взгляд и слух обостряются, пытаясь обнаружить то, что вызывает это странное ощущение.

[Beaver]

Прижимаюсь спиной к стене и перевожу дух. Я не то чтобы утомилась от всех этих рывков — скорее, просто понервничала. Ну, риск всегда сопряжён с переживаниями, а уж если на кону что-то серьёзное, как в нашей ситуации…

Делаю глубокий вдох, медленно двигаюсь вперёд и прислушиваюсь ко всем звукам. Параллельно пытаюсь осмотреться здесь. Вроде бы мы в безопасности… Относительно, по крайней мере. Но сердце продолжает колотиться в бешеном темпе. Мне кажется, оно сейчас вырвется из груди. Но пока оно на месте и я жива, а значит, всё ещё могу если не кардинально повлиять на что-то, то хотя бы постараться это сделать.

[Leo-ranger]

Страх липкими пальцами обхватывает горло, морозом охватывает тело. Звуки остаются где-то на самой грани сознания, но остаются лишь неразборчивыми звуками. Я сильнее сжимаю рукоять биты и громко сглатываю. Страх пропитывает меня насквозь, сковывает изнутри.
Я тихо рычк себе под нос имя Нэнси. Это помогает сосредоточиться, пламени внутри вновь вспыхнуть и растопить оед. Приказываю себе сосредоточиться и осмотреться вокруг. С этим местом что-то - все - было не так. Нужно было узнать, что именно.

[Тaб]

Либо особняк не пустовал, либо в нём водились призраки, это можно было понять, прислушавшись в звукам, доносившимся со второго этажа. Скрипы, стоны и крики эхом разносились по полупустым залам, поначалу это могло показаться завыванием ветра, гулявшим по особняку. Затем, начинало казаться, что кого-то безжалостно пытают, готовясь принести в жертву тёмному божеству. А потом надрывный мужской голос выкрикнул имя «Лукреция», прокатившееся по особняку, подобно раскату грому, и Джессика поняла, что к чему. Либо незримый призрак отчаянно пытался их напугать, либо всё было куда прозаичней. Прямо сейчас, на втором этаже заброшенного особняка, кто-то занимался сексом.
Однако, и заброшенность оказалась лишь весьма умело наведённым мороком. Особняк, и вправду был старым, как грязь, его никто не ремонтировал, и почти не убирал, однако, в каждой комнате можно было  найти следы, явно говорившие о том, что его регулярно посещали. Либо жили тут всё время, сказать точно было затруднительно. Вопреки осыпавшейся штукатурке, грязи, и спёртому воздуху, на полу и мебели, почти не было пыли, её не протирали намеренно, но, невольно смахивали при использовании. Одна из найденных комнат была приспособлена под холодильник, в ней было невообразимо холодно, кругом лежал лёд, среди которого были спрятаны бутылки с весьма дорогим вином, и огромное количество сырой и полуфабрикатной еды. Электричества в особняке не было, зато была газовая плита, и целая куча подсвечников с совсем свежими следами воска, а ещё куча грязной и завонявшейся посуды, над которой роили мухи. Наконец, возле лестницы стоял шкаф, в нём была мужская и женская одежда, строгая и не очень, но неизменно чёрных и белых цветов. Неподалёку стояло фортепиано, наверное единственный предмет, за которым явно ухаживали, протирая его от пыли до блеска.
Однако, ответ на главный вопрос, Джессика нашла не сразу. Она до последнего не знала, хочет ли найти его, на самом деле, или предпочтёт блаженное неведение страшным секретам. Но жажда правды оказалась сильнее, после встречи с агентом Стайлзом, её не покидало смутное чувство, что раскрыть это дело, полагаясь на логику обыденного мира будет невозможно. Настанет час, когда ей придётся ступить за грань, рискнув привычным пониманием мира, в обмен на шанс сделать его лучше. Прямо как спиритуалисты или оккультные детективы, она отринет постулаты, говорящие о том, что может быть, а чего - нет чтобы прикоснуться к тайнам, сокрытым среди кромешной темноты. Похоже, этот час настал, Джессика всё ещё не верила в мир, сокрытый от людского взора, слишком часто ей приходилось сталкиваться с безумцами, вторящими о приказывающих им голосах, тайных заговорах, и убийствах во благо. Но, быть может, именно поэтому, она была готова предположить — только предположить — что преступления полуночного душегуба были связаны с чем-то, что находилось за гранью доступного простым людям. И осознание этого нарастало, чем дольше она находилась в не таком уж заброшенном особняке, точно волна поднимаясь где-то в груди. Это был не разум, он всё ещё вторил, что убийца — простой маньяк, как и прочие, мечтавший удовлетворить свои тёмные страсти. Это было сердце, и оно уже знало: за его преступлениями крылось нечто большее.
Тревога нарастала, словно тысячи глаз буравили её спину, выглядывая из-за ободранных комодов, пыльных кресел-качалок, и старинных кроватей. Она нервно оглядывалась по сторонам, держа ладонь возле рукояти пистолета, но никто так и не показался на глаза. То ли с ними просто играли, заманив в эту искусно сделанную ловушку. То ли это была пустая тревога, образы, созданные воспалённым сознанием. То ли, здесь, и вправду, было нечто странное.
Странное, но не связанное с тем, что творилось наверху. О нет, похоже, кто-то и вправду, просто занимался сексом. Люди склонны выбирать странные места для удовлетворения плотских страстей. И не менее странные способы. Но это чувство исходило откуда-то снизу, точно корни огромного чёрного дерева, оно сплеталось где-то под землей. Это дерево было средоточием зла, всего самого плохого и дурного, что только мог совершить человек. Оно отравляло землю, на которой стоял этот особняк, пятная всё, к чему прикасалось. И людей запятнать было проще всего, особенно если люди не знали счастья и прежде. Как же просто им было склониться ко злу, если они не ведали, что такое добро.
Она взяла себя в руки, как делала это десятки — если не сотни и тысячи, — раз прежде. Нельзя столько проработать в полиции и на улицах Старого города, если ты рохля, который не может совладать с собственным страхом. Она могла, и она делала это снова, и снова, если в сердце нет страха, ничто на свете не сможет тебя сломить. Подточить — другое дело, но Джессика предпочитала об этом не думать. Пустые мысли редко доводили до добра, скорее наоборот. Ей приходилось знать людей, которые спивались и сходили с ума, не в силах решить, как им жить. Этот выбор за них делал кто-то другой, так происходило каждый раз. Живой пример, как не стоит жить, именно поэтому она предпочитала слову действия.
Переходя из комнаты в комнату, она пыталась понять, где это чувство становится сильнее всего. Откуда смотрят глаза, где корни чёрного древа начали свой рост из одного единственного семечка. Вопросы оставались без ответов, пока, в один момент, она не почувствовала, — не столько сердцем, сколько самой кожей — что оказалась близко, как никогда. Тёмный коридор уходил вниз, туда где не горел свет, и не было ничего кроме кромешной тьмы. Стены с облупившейся штукатуркой сменял неотшлифованный камень, старый настолько, что особняк, по сравнению с ним, казался младенцем. Она затаила дыхание, не зная, стоит ли повернуть назад, и сказать остальным о своей находке. А быть может, просто смолчать, не зная, как они отнесутся к такому, без сомнений, странному откровению. Или шагнуть во тьму, туда, где таилось нечто, о чём не принято говорить вслух? Нечто, что можно увидеть в дурном, чахоточном сне. Нечто, что можно почувствовать, оказавшись в полном одиночестве, разбитым и отчаянным.
Всё повторялось снова: разум не знал, но сердце уже понимало ответ. Затаив дыхание, она осторожно шагнула вниз, по замшелым ступеням, вырубленным из древнего камня. Шаги эхом отозвались по узкому и тёмному коридору. Совсем скоро потух свет, и она очутилась в кромешной темноте. Шёпот в голове, неразборчивый, но такой понятный, — снова — не разумом, но сердцем, предлагал ей спуститься вниз. Прикоснуться к тому, что таилось в глубинах, сокрытых под старым особнякам. Они были старше, куда старше, чем можно было себе представить. А то, что таилось в них, нельзя было даже осознать. Ноги Джессики уже не слушались её, продолжая нестись всё глубже, и ниже, навстречу ответу на незаданный вопрос. Тьма колола глаза, мёртвая тишина — уши, но всё это не имело значения. Шёпот стал голосами, но смысл начинал ускользать, превращаясь в неразборчивую какофонию, грозящую свести с ума.
Наконец, она поняла: впереди дверь, и сердце упало. Шагнуть вперёд и раствориться в том, что крылось за порогом, или отступить пока ещё остался последний шанс? Отступить навстречу свету солнца, льющемуся с неба, отчаянно пытаясь одолеть тьму? Отступить навстречу звёздам и луне, дарящим веру, надежду и любовь? Отступить, навстречу тем, кто любил её, вопреки всем козням, что строил этот жестокий мир? Или…
Её бледная ладонь легла на ледяную ручку. Джессика дёрнула её. Ручка не поддалась. Она дёрна сильнее. Ручка не поддалась. Она стала остервенело дёргать её, снова и снова, но ледяной камень не поддавался. Врата оставались закрыты. В них нельзя было войти, не принеся жертвы. Голоса засмеялись. Засмеялись над ней. Затем стихли. Осталась только сосущая пустота и отчаяние. Его горький привкус застыл на языке, как сигаретный пепел. Стало холодно, точно наступила зима, она обняла себя за плечи и стала подниматься наверх.
Путь выдался долгим и трудным. Куда сложнее и дольше, чем спуск. Таков закон, его не изменить. За это время в еёё голове тысячи раз пронеслись одни и те же вопросы. Что это было? Что на неё нашло? Неужели, она и вправду, была готова шагнуть за порог, даже зная, что за чернота таится там, лишь бы найти причины полуночных убийств? Ответы на эти вопросы, ей предстояло найти самой.

[Beaver]

Вокруг кромешная темнота, а я на ощупь пытаюсь подняться по ступеням обратно. Вспоминаю, что у меня в кармане лежит зажигалка, вынимаю её и продолжаю медленно идти, стараясь осветить её пламенем пространство впереди и под ногами. Получается не очень, потому как её огонёк слишком слаб, но так я всё равно чувствую себя лучше, спокойнее и уверенней. А лестница всё не заканчивается…

Не понимаю, что на меня нашло, и оттого по коже бегут мурашки. Я ведь прекрасно знаю, что излишняя самонадеянность не доводит до добра, так почему тогда неслась вниз сломя голову? Что заставило меня забыть об осторожности? Почему я не сообщила другим сначала? Что, если бы дверь открылась? Что, если бы меня за ней кто-то поджидал? Пожалуй, тогда меня настигла бы весьма глупая смерть. Неужели мне настолько хочется раскрыть это дело, что я готова без размышлений рискнуть жизнью без сильной на то необходимости?..

В действительности… в действительности мне кажется, что я не контролировала себя. Будто мой разум помутился… под чьим-то влиянием. Но это же невозможно, правда?.. Вероятно, сейчас самое время вознести молитву Богу, чтобы уберёг от всех бед, но я толком не знакома ни с одной. Да и не верю ни в Него, ни в прочую сверхъестественную лабуду. Впрочем, в последнем у меня появились сомнения, которые я должна развеять, вот что я думаю.

Наверное, нужно вернуться ко входу. Полагаю, мои спутники там.

[Тaб]

Время здесь с трудом поддаётся счёту, оно густое и вязкое, точно смола. Стираются границы между минутами и часами, ведь не происходит ничего, за что можно было бы уцепиться. Шум, как и прежде доносится сверху, но окромя него в старом особняке царствует гробовая тишина. Они чувствуют себя точно на дне глубокой ямы, засыпанной землёй. Пройдёт ещё пара мгновений, и закончится воздух. Тело сведёт судорогой, заставив отчаянно биться в тесном и душном гробу. Кулаки застучат по гнилому дереву, отчаянно пытаясь выцарапать путь наружу. Затем наступит слабость, которой не было равных. Померкнет перед глазами свет, хоть здесь, и так, кромешная тьма. Сознание пустится в далёкий полёт, навстречу предсмертных видениям, порождённым обезумевшим от боли сознанием…
Дурные мысли, сами собой, наполняют голову, сколь ни гони их прочь. Стихает даже былая ярость, становясь тусклым огоньком, освещающим путь к цели. Это всё место, нет никаких сомнений, оно всему виной. Темнота стирает границы между правдой и вымыслом. Тишина порождает звенящий звон и внутренний голос становится громче голоса собственного. Затхлый воздух наполняет лёгкие, и они молят вырваться наружу, чтобы вздохнуть полной грудью.
Здесь нельзя оставаться надолго, эта мысль продолжает, церковным набатом, бить в голове каждого из них. Они решают не разделяться, пока Джессика не вернётся, обойдя пустые и пыльные комнаты. Но, проходит минута, другая третья — все давно потеряли им счёт — а её всё нет. Подозрения закрадываются сами собой, неужели полуночный душегуб притаился где-то рядом, и уже окропил свежей кровью свой остро заточенный нож? Неужели они проглядели охрану, и она уже начала устранять их, одного за другим? Или… или всё куда проще, а в то же время так сложно?
Однако, подозрениям не суждено выплеснуться наружу. Вскоре, Джессика возвращается в прихожую, где её дожидались остальные. Дрожащая рука сжимает зажигалку. Её пламя колеблется, отбрасывая на бледное лицо причудливые тени.

[Beaver]

Наконец, возвращаюсь в прихожую. Осознаю, что до сих пор сжимаю побелевшими пальцами горящую зажигалку, тушу пламя и убираю её на место. Надеюсь, теперь моё лицо не выглядит так жутко, как наверняка выглядело при столь тусклом освещении от неё. Руки всё ещё дрожат, поэтому я сую их в карманы.

— Особняк явно не заброшен, — негромко говорю я. — Одна из комнат оборудована под холодильник, в других есть одежда, почему-то в чёрных и белых тонах, грязная посуда, газовая плита… И да, наверху, судя по звукам, трахается парочка. Ещё здесь есть подвал, но дверь в него заперта. Почему-то мне кажется… — Я невольно запинаюсь. — Почему-то мне кажется, что именно там мы найдём то, что ищем.

Почти нестерпимо хочется закурить, но не думаю, что это хорошая идея, так что сдерживаю свои желания. Чёрт, и даже кофе не выпить.

[Leo-ranger]

Она выглядит так, будто оглядываясь вокруг этого страшного места сумела отыскать привидение, и у меня не аозникает сомнений, что это вполне возможный вариант. Это место было настолько… неправильным, что вообще не должно было существовать. Его нужно было снести, а лучше - предать огню, который в легендах всегда был страшным врагов всякой нечимти.
Я нервно сглатываю и оглядываюсь вокруг. Это место давит на мою психику пытается заставить съежиться на полу и застыть, потеряв всякую надежду и волю. Моего внутреннего пламени недостаточно, чтобы разогнать окружающую темноту, и потому хочется уйти как можно быстрее.
- Что там? - хриплым шепотом раздается мой вопрос детективу.

Ещё здесь есть подвал, но дверь в него заперта. Почему-то мне кажется… — Я невольно запинаюсь. — Почему-то мне кажется, что именно там мы найдём то, что ище

Я не спрашиваю с чего она так решила, предпочитая довериться чутью профессионала. Легким движением закидываю биту на плечо и с облегчением выдыхаю: наконец-то хоть что-то, кроме бесконечного стояния в гнетущей темноте.