Ettra

Лагерь — Я тебя прощаю   Адалин села на свой спальник и спрятала ладони, все еще теплые, но начинающие стремительно мерзнуть, между коленей. Она ждала, пока Холт скажет что-то еще, но прошла минута, другая, а агент все молчал. И по выражению его лица, на котором очертились глубокие тени, когда свечи запылали ярче, невозможно было сказать ничего. Действительно ли он не держит зла или это пустые слова? Да и только ли прощение ей нужно? В начале путешествия Адалин сторонилась Холта. Держаться на расстоянии с кем бы то ни было безопаснее. А потом... привыкла к нему, поняла, что в присутствии агента может немного расслабиться, как тогда, в руинах куда он ее привел. И теперь осознала, что потерять это хорошее отношение было бы обидно и горько.   "Проклятие! Я опять думаю только о своих чувствах, да?" — мысленно заметила Адалин и стиснула зубы. Ей стоило найти лучшую причину, чтобы исправить себя и вернуть доверие. Лучшую, чем собственное одиночество.  Спасение мира от гнета Разикаль. Когда-то, когда Десмонд еще был рядом, она горела идеями Сопротивления. Ненавидела Верховного Жреца, драконицу, Империю, запустившую пальцы во все провинции. А потом Адалин угасла. Продолжала работать, чтобы бежать от себя, как и сказал вчера Холт. Позабыв о главной цели. — То, что я сделала позавчера... — начала Адалин, чтобы прервать затянувшееся молчание. — Я сделала, потому что не хотела чувствовать свою бесполезность. Я думала о своем благе, а не о Сопротивлении. Ты был прав. А я должна стать лучше. Я понимаю, что от меня тоже многое зависит. И я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы миссия закончилась хорошо. Еще раз, прости. Я была неправа. 

Лагерь   Какое-то время Адалин сидела у костра, грея озябшие руки. Высокое и жаркое пламя все еще внушало первобытный трепет, но сейчас ей было почти все равно. Треск поленьев заглушал лириумный шепот, оранжевые всполохи приковывали взгляд и по телу от кончиков пальцев разливалось блаженное тепло. В какой-то момент ей стало почти хорошо. На этот момент она смогла позабыть и о чувстве вины, преследующем ее с позапрошлой ночи, и об отвратительном разговоре с Холтом и о том, что совершенно не знает, как все исправить. И как исправить себя.    Когда у костра стало слишком жарко, а в глазах появилась сонливость, Адалин ушла прочь. Может быть в этот раз ей удастся заснуть без усилий. Пока что единственное, чем она могла себе помочь — оставаться в хорошей форме, чтобы поддержать тело и разум, борющиеся с песней.    Отодвинув полу палатки, она скользнула внутрь и замерла. Холт был там. Адалин даже не заметила, как он ушел, потому не сумела избежать с ним встречи. В его присутствии по спине пополз холодок, а плечи сами собой виновато опустились.    Она открыла рот, чтобы поздороваться, но передумала. Потом передумала снова и опять открыла рот, но вместо слов с губ сорвался тяжелый вздох. Ей нужно было поговорить с агентом. Адалин хотела сделать это в городе, когда разложит мысли по полочкам и соберется с духом, чтобы сказать все, что нужно и так как нужно, но... Впереди еще несколько дней, может неделя путешествия. Каждый день ей придется вот так вот сталкиваться с ним лоб в лоб и молчать, гадая по выражению лица, о чем он сейчас думает. Нет уж, лучше выяснить все сейчас. Адалин уже сделала маленький шаг вперед — поняла, что с ней не так. Пора сделать следующий и извиниться перед Холтом. — Мы можем поговорить? Пожалуйста, — попросила Адалин. Слова давались ей не легче, чем в беседе с Руфусом. Но в этот раз она собрала все остатки смелости, чтобы не отводить взгляд. — Я хотела извиниться. 

Лагерь   Слушая препирательства Виктории и Ринн, Адалин вздохнула. Она мало что понимала в командной работе, но знала, что в номальном отряде такое недопустимо. Это приютская шпана вечно собачилась, за право отхватить кусок побогаче и власти побольше. Только приютская шпана не пыталась спасти мир от безумной драконицы.    Ответственность. Если Адалин не осознсвала ее до конца, то может ли она, может ли Холт, надеяться, что остальные осознают?   - Если вы всю дорогу будете рявкать друг на друга, а не заниматься делом, то мы все быстрее придем в могилу или в подвалы Тайников, - устало сказала Адалин Ринн и Виктории.   Командир мог бы решить эту проблему. Но человек, которого Адалин хотела бы видеть в этой роли решил не вмешиваться.

Лагерь Слова Ринн не оказались для Адалин большой новостью. Хотя ей было куда привычнее и понятнее воспринимать Холта как командира, чем просто представителя Сопротивления. Тем более, что в самом начале пути, в комнате номер три на монтсиммарской арене он просил в ее взять командование в случае своей смерти. И теперь, кода стало ясно, что Холт стоит в стороне от решений, которые принимает команда и сказал об этом Ринн, Адалин еще меньше понимала свою роль в отряде. Кроме роли убийцы, конечно.  Она потерла виски и вздохнула. Себя в роли командира она не видела и видеть не хотела. Адалин знала, что у нее нет ни опыта, ни умения верно оценить ситуацию. И это было фактом, а не очередной порцией жалости к себе или попыткой побега от ответственности.  Но когда отряд шляется из стороны в сторону, не приближаясь к цели... Так ведь не должно быть? В ее работе на Сопротивление всегда было важно прийти к результату с наименьшими потерями, если это возможно. В паре это работало хорошо — у каждого была заранее определенная роль, которая раскроет его способности лучше всего. Кончено, приходилось импровизировать, но не часто. Но в отряде... слишком много людей со своим мнением и не все готовы были работать на общее дело. Как Виктория, которая пожалела там, в яме, магический артефакт.  Или сама Адалин, забывшая о своих обязанностях и поставившая всех, пусть они об этом и не знают, под угрозу. В итоге она промолчала. Никаких идей, как выйти из ситуации и продолжить работать эффективно у нее не было.

Лагерь в лесу   - Народ! Собираемся все! Срочное общее собрание! Нужно кое-что перетереть!   — Я слушаю, — отозвалась Адалин, поднимая голову от альбома.   Рисование сегодня не шло, карандаш будто бы сопротивлялся в пальцах, царапая бумагу. Как бы она не пыталась вести линию, все казалось неправильным. Сам процесс казался неправильным и заставлял ее нервничать, чего раньше не бывало. Будто бы она делает то, чего делать не должна. В итоге девушка закрыла альбом и убрала поглубже в сумку.    Если рисование — очередной способ побега от себя, лучше бросить. По крайней мере на какое-то время, пока она не научится мириться со своими мыслями и эмоциями. 

Лагерь   Дорога показалась Адалин еще более изнурительной, чем обычно. Ноги отяжелели, будто бы ботинки за одну ночь стали весить в трое больше, оскальзывались на талом снегу и путались в корнях. Отряд выбирал тропки, если мог найти их среди густого и древнего леса, но даже по ним идти было тяжело. Солнце грело только макушку, а по спине и рукам полз холодок, вынуждающий ежиться и кутаться в плащ. Хотелось спать. С утра Адалин чувствовала себя немного больной, как будто простуженной, только без насморка и кашля.   Двигаться стало чуть легче, когда она поймала ритм лириумной песни, делая шаги в такт. Песня все еще оставалась на границе сознания, но уже стала привычной, смешалась и вплелась в окружающие звуки леса. Скрип и шелест ветвей, хлюпанье воды под ногами, потрескивание еще не растящего снега. И музыка. Ничего особенного. Пока что.    Что до демонов ее собственного разума — тех, с которыми ей предстояло разобраться — здесь, в лесу, она мало чем могла себе помочь. Разве что слушать разговоры наёмников, пытаясь запоминать и делать выводы. Не только, потому что это ее работа, о которой не стоило так быстро забывать, но и желая понять тонкости общения с людьми. Это всегда ускользало от ее понимания. Ну и конечно, она могла попытаться перестать жалеть себя. На стоянке Адалин заняла место у костра и без удовольствия взялась за еду — один из эльфийских сухих пайков. Могла бы подождать мяса от Холта, но решила, что пока в ее голове шепчет лириум и пока обида все еще покалывает в горле, лучше с ним не пересекаться. Если даже он согласится поговорить, Адалин подозревала, что ни к чему хорошему разговор не приведет. 

Лагерь в лесу В темноте и тишине Адалин снова услышала лириумную песню. И она слышалась немного отчетливее, чем прежде. Ровно на столько, чтобы различать в мелодии определенный ритм. Призывный, быстрый, будто бы гул крови в ушах и стук сердца в груди. Стук не равномерный, а сбивчивый, хаотичный, оставляющий ощущения неправильности. Ритм становился то сильнее, то отступал, как приливная волна, но возвращаясь, каждый раз звучал чуть громче. Адалин могла сопротивляться. Пока что песня скорее раздражала и мешала спать, чем пыталась подавить волю. В мелодию вплетался шепот, но она не вслушивалась в лживые слова лириума. Знала, что если позволит себе услышать, сопротивляться будет сложнее. Несколько дней она протянет, бороться с отравой ни чуть не сложнее, чем с самой собой. А потом, если поймет, что не может себя контролировать... придется использовать капсулу с ядом, которую взяла в начале путешествия.    Сложный шаг. Но за последствия собственных ошибок придется отвечать самой.    То ли мысли о том, что Адалин все еще может выйти из ситуации, не создавая угрозу миссии помогли успокоиться, то ли усталость взяла верх, но она смогла заснуть, игнорируя шум в голове.

Лагерь в лесу   — Пока в порядке. Шум не более, чем обычный шепот Тени в былое время, когда пытаешься взять побольше магии. От такого нас учили отгораживаться в первую очередь. Потом... Потом придется вспоминать наизусть доказательство теоремы Вергеля, преобразование численных рядов, возможно, даже взяться снова за недоказанную теорему Гальваниуса. Загружать ум самому, не оставляя лириуму места для маневра. Не волнуйся, я способен достаточно долго продержаться от подобного. Вы лучше идите на лечение первыми.    — Надеюсь все будет хорошо. Дамиан сказал, что справится с исцелением, — ответила Адалин. — Ты вроде хотел этот ключ рисовать? Пойду тогда. Кивнув на прощание, Адалин покинула палатку Руфуса и забралась в свою. Точнее, в Холта. Командир уже спал и она облегченно вздохнула, понимая, что еще одного разговора просто не вынесет. Забравшись в спальник, Адалин попыталась уснуть.

Лагерь в лесу   — Я помогу тебе. В меру своих способностей. Я тоже, знаешь ли, не всезнающий и не всесильный, — он усмехнулся и почесал нос. — Однако же это очень хорошо, что ты понимаешь.. Что отдаешь себе отчёт в том, что этот путь ты можешь пройти только сама. Друзья могут только поддержать и подставить плечо для опоры, но никто кроме тебя не может решать за тебя и решать, какой тебе быть. Помни об этом.   — Спасибо. — Адалин кивнула и отошла. — Я запомню.   Дышать стало легче. Она все еще не совсем понимала, что ей делать дальше, как вести себя, как поступать, оказавшись в сложной ситуации и как вернуть доверие Холта. Но хотя бы сделала первый шаг. И надеялась, что хотя бы на этот раз шаг верный.    Уже собираясь уходить, Адалин остановилась и вновь посмотрела на Руфуса. — Как ты? В смысле с лириумом, — задала она неожиданный для себя вопрос, вспомнив, что нужно учиться думать о других. Но кроме этого, ей действительно не хотелось, чтобы маг умирал в муках и бреду.   

Лагерь в лесу   — Значит, в твоей жизни было немало сложного и больного. Но ты стоишь здесь, передо мной, а значит, пережила. Тебе ли бояться трудностей, Адалин? Трудности закаляют характер.   Адалин молчала. Долго, несколько минут. Она смотрела перед собой невидящим взглядом, брови едва заметно дрожали, а между ними залегла глубокая напряженная складка. Она действительно пережила много. Может быть, ее жизнь не была кромешным ужасом. В конце-концов, она не закончила существование в притоне под дурманом мирты, но ей явно пришлось хуже, чем тому же Руфусу. Но она справилась. Даже в те дни, когда Десмонда не стало, она каким-то образом нашла в себе силы не сдаваться.    — Да, — наконец сказала Адалин. — Наверное да. Ты прав. Жаль, я не всегда вижу этого так ясно, как ты.    Она с трудом могла поверить, что нашелся хотя бы один в мире человек, который не считает ее слабой, никчемной и недостойной. Но и одного человека хватало, чтобы сомнения и страхи немного, но отступили. — Помоги мне. — Адалин подошла ближе, остановившись в шаге от Руфуса, и заглянула ему в глаза. Маг одного с ней роста, но каким-то образом казался выше, значительнее. Он казался надежным. — Помоги мне, пожалуйста. Если я буду ошибаться или понимать что-то не так, подскажи мне. Я не знаю, смогу ли справиться со всем сама.   

Лагерь в лесу   — Проще, — с суровой жестокостью согласился Руфус. — Но лучше ли? Это решать только тебе, Адалин. Подумай сама, посмотри на свою жизнь. Нравится ли она тебе такая, какая сейчас? Устраиваешь ли ты себя саму? Знаешь, это нормально, что кому-то удобнее вести, а кому-то оставаться ведомым. Но единственный судья, к которому стоит прислушиваться — это ты сама. Главное, чтобы хорошо было именно тебе, потому что это твоя жизнь. А любовь — она просто есть. Если любовь выдается в обмен на хорошее поведение — она стоит не многого. И не стоит такую любовь искать.   — Я не знаю лучше ли. Понятия не имею, какую жизнь я хочу и заслуживаю. Мне было... терпимо до этой миссии, а теперь все поменялось и я не понимаю, чего от меня ждут и хотят, и мне говорят, что я думаю только о себе. Хуже всего, что это правда. — Адалин обреченно развела руками. Продолжить разговор было сложно. Очень сложно. — Я запуталась. Мне не хорошо. Но что-то менять... слишком страшно. И больно. И вдруг станет только хуже?    Ей очень хотелось простых ответов и простых решений. Но именно этого получить от Руфуса она не могла. Каждое его слово только усложняло ситуацию, заставляло смотреть глубже в себя и находить новые вопросы. Бесконечные вопросы.  Да и существовали эти простые ответы?  

Лагерь в лесу   — Характер твоих вопросов, то, что ты узнала обо всех рисках и только после этого приняла взвешенное решение — это именно то, что называется "думать о последствиях". Можно ошибиться в умозаключениях. Можно чего-то не учесть. От этого не застрахован ни один человек. Но я видел, что ты вполне способна принимать обдуманные решения, ошибочные или нет — это уже совершенно другой вопрос.   — Я подумала не обо всех последствиях, — Адалин нахмурилась, пытаясь нащупать нужные слова, сделать правильные выводы. Ответы лежали на поверхности и в то же время очень далеко. Она продолжила осторожно, будто бы ступая по острым камням: — Я... у меня есть другая ответственность. О которой я забыла. И эта ответственность важнее, чем ключ, который я нашла.   Если посмотреть на все глазами Холта, ее поступок выглядел сущим безрассудством. Даже при возможности вылечить безумие, Адалин не могла рисковать своим разумом. Ведь именно она должна была "позаботиться" о том, чтобы другие отравленные лириумом наемники не создали проблем. Но если лириум возьмет над ней верх, она не сможет позаботиться даже о себе и демоны знает, какую опасность создаст не только для Холта, но и всех остальных.   Пока молчание затянулось не слишком на долго, Адалин продолжила говорить на одном дыхании, не в силах остановиться:    — Да и спустилась я не потому, что сильная. А чтобы не чувствовать себя слабой и бесполезной. Чтобы показать, что я могу принимать решения сама. Но просто иногда кажется, что лучше не принимать никакие решения, чем неверные и видеть из-за этого разочарование. Повиноваться проще. Не твой выбор. Не твоя ответственность. Просто делаешь, что сказали и не гадаешь правильно это или нет, будет от тебя польза или нет. Зато если сделаешь все хорошо, получишь похвалу и внимание и теплоту. Ведь только это и важно. Чтобы хоть кто-то тебя... кто-то тебя любил. Слова закончились и Адалин закрыла лицо руками, чувствуя нахлынувшее опустошение. Она едва ли отдавала себе отчет в том, что срывалось с языка, просто позволила мыслям изливаться наружу, обретая звучание. И мысли, произнесенные вслух обрели смысл и вес. Адалин была честной. Не перед Руфусом, а перед самой собой. 

Лагерь в лесу   — Ты такая, какая есть, Адалин. И если ты вдруг поняла, что тебе что-то в себе не нравится, то за это ты отвечаешь только перед собой. Не передо мной. Не перед кем-либо ещё. Я лишь могу подсказать что-то или протянуть руку помощи, но я не стану и не хочу быть тебе судьей. Не извиняйся за то, какая ты есть. Ни перед кем.   Адалин подняла на него удивленный взгляд синих глаз. Она никак не могла привыкнуть получать понимание и поддержку. Но Руфус оставался Руфусом в любой ситуации — не судил и не обвинял, всегда готов был выслушать. И что бы она не думала раньше, не похоже, что за его помощью скрывалось двойное дно.    — Я, такая как есть... разочаровываю людей, — сказала Адалин, снова опустив взгляд и сжав руки в кулаки от горькой обиды и на себя и на Холта. — Я слабая, импульсивная, неадекватная и не думаю о последствиях. Я врежу себе и окружающим. Именно по этому меня надо контролировать. Чтобы мне было лучше и чтобы я была полезной. — Слова звучали отстраненно, будто бы не принадлежали Адалин, а были услышаны от кого-то еще. — Я извиняюсь за то, что не понимаю и делаю все не так, как нужно.  Адалин хотела сказать еще много-много всего, о том как хочет чувствовать себя нужной и сильной, но остановилась. Попыталась послушать себя со стороны. И скривилась от отвращения. Она устало закрыла глаза и поникла, в бессилии опустив плечи. Кажется, и сейчас все идет не так, как надо.  — Я опять жалею себя, верно? — спросила она с грустной усмешкой. — Я не делаю этого специально. Просто... так получается. Не знаю, как иначе.

Лагерь в лесу   — Я хотела... поговорить.   Адалин зашла в палатку, но остановилась прямо у входа. Стоя перед Руфусом, она вдруг растерялась, не зная с чего начать речь. Воздуха резко стало мало и слова не хотели слетать с губ. Чудовищным усилием она поборола желание развернуться и сбежать.  — Я... — Адалин закашлялась, почувствовав колючую сухость в горле. Она сделала несколько тихих вдохов, успокаивая взбесившееся сердце и сказала: — Извини. Ты был прав. Что я жалею себя. И не смотрю вокруг. И пытаюсь убежать от себя. И вообще только о себе и думаю. Ты был прав. А я разозлилась, когда ты это сказал. Не хотела больше разговаривать. Потому так убежала. И была резкой. Извини.    Она отвела взгляд, уставившись на свои руки, с нервно дрожащими пальцами. Смотреть Руфусу в глаза было уже слишком — куда больше, чем Адалин могла сегодня сделать. Оставаться на месте с каждой секундой было все труднее. В груди и горле жгло, и единственная мысль, которая билась в голове — спрятаться и отвлечься на рисование или тренировку, пока не стало слишком плохо. Пока она еще может дышать.  Адалин умела признавать ошибки. В сущности, только это она и делала. Раскаивалась, жаловалась, считала себя ничтожеством, а потом... себя же и жалела. Но сейчас все было иначе. Вместо жалости к себе она чувствовала болезненную разрастающуюся пустоту, как будто повторив вслух неприятную правду, она вдруг потеряла себя, стала кем-то другим. Как если бы однажды проснулась и увидела в зеркале искаженное и незнакомое отражение. Только вот теперь она знала, что отражение — правда, а та Адалин, которой она себя считала — самообман. 

Лагерь в лесу   Адалин проводила Руфуса долгим взглядом. Нужно было поговорить с ним, извиниться. Но прошлый опыт разговоров с магом подсказывал, что ничего приятного ее не ждет. И дело было не в Руфусе. Он был вежлив и спокоен, просто затрагивал такие темы, в которых Адалин копаться не хотела.    Но... дело ведь в том, чтобы не прятаться в очередной раз и набраться смелости хотя бы для такого маленького шага вперед, как извинения. И признания проблемы. Вслух. Перед человеком, который с самого начала был прав и, кажется, хотел помочь. Адалин дошла до палатки Руфуса и приподняла полу, заглянув внутрь. — Я хотела... поговорить.

Лагерь в лесу   — Или ты снова собираешься провернуть все в одиночку, а если не получилось, то значит, это не считается? В Сопротивлении намного больше людей, чем одна-единственная Адалин. И даже больше, чем один наш отряд. Если не смогут отыскать нужное одни, то преуспеют другие. Если кто-то не найдет применения полученному ресурсу, то он пригодится кому-то другому для другой задачи. Все они служат единой цели в конечном счете, так или иначе.   — Нет, не собираюсь, — ответила Адалин слегка нахмурившись. Похоже, упреки на нее сыпались один за другим. Сколько бы правдивыми они ни были, все равно неприятно. — Надеюсь ты прав. И ключ действительно окажется полезным.   В словах Руфуса был смысл. С агентами по всему Тедасу, используя связи с гномами, Сопротивление действительно могло попытаться найти нужный замок. Особенно, если он уникальный и достаточно ценный. Адалин не поняла этого сразу, потому что не пыталась мыслить глобально. И ожидала найти на дне шахты что-то, что несет ценность само по себе, а не в отдаленной перспективе.  Но ключ, какие бы сокровища он не открывал, не стоит того. Не полностью. Адалин сомневалась, что даже достань она табличку, Холт одобрил бы риск.

Лагерь в лесу   — Столько времени, а ключ все еще в пригодном состоянии. Это веридий, — обратил внимание чародей. — Из такого металла простые замки и ключи не делаются. А значит, это что-то достаточно ценное и достаточно долговечное. И, скорее всего, замок там достаточно сложный, чтобы его можно было открыть только ключом. Нет смысла городить огород ради защелки, которую можно открыть простыми отмычками.    — Какой вообще шанс найти нужный замок во всем Тедасе? Если он на Тропах, ну так тропы по всюду. А если уже нет, то толку еще меньше, — покачала головой Адалин. Даже если ключ в итоге окажется полезен, это точно не та вещь, которая стоила риска. — Да и ценности бывают разные. Не факт, что это поможет Сопротивлению.    В любом случае, она сделала выбор, каким бы ошибочным он в итоге не оказался. Теперь оставалось только разбираться с последствиями. Отравлением и разочарованием Холта. Хотя бы лириум в ее крови пока еще был слишком слаб, чтобы влиять на мысли и чувства. Но вот горечь после разговора с командиром ощущалась очень живо и ярко.

Лагерь в лесу   — От тебя — только пройти со мной, когда позову, и пересидеть ритуал, больше ничего, — прозвучал спокойный ответ. — Но сначала я попробую помочь Феликсу, потом займусь остальными. Времени у нас достаточно.   "Помочь Феликсу?" — Адалин удивленно моргнула. Она не ожидала, что Дамиан по первой просьбе бросится ее лечить, но не могла понять, почему его выбор пал на Зиндерманна. Даже не на Руфуса, с которым демонолог делил палатку и вроде бы имел дружеские отношения.  Запоздало она догадалась, что Зиндерманн — маг крови, а значит тоже способен исцелять лириумное отравление. И лучше бы ему иметь ясный разум, прежде чем использовать свою магию на других. Кто знает, что песнь заставит его сделать? — Я поняла. Хорошо. Скажи, когда будет пора, — ответила Адалин и ушла прочь.  Она села у костра, подальше от Холта и повернулась так, чтобы не попадался на глаза. Командир ясно дал понять, что разочарован. Вероятно, теперь даже призирает ее. От осознания этого начинало жечь в глазах. Странно, она ведь не была привязана к Холту, не любила его так, как Десмонда и не жаждала его внимания и похвалы. Но он был внимателен. И добр. И помогал отвлечься. А теперь оказалось, что достаточно совершить одну ошибку, чтобы все это потерять.  "И вот я опять себя жалею," — пронеслась в голове мысль. Адалин усмехнулась про себя, подметив это. Выходит, Руфус и Холт понимали ее лучше, чем она сама. Нужно будет извиниться перед Руфусом. И перед Холтом тоже. Но позже, когда она найдет в себе достаточно внутренних сил, чтобы смотреть ему в глаза.

Лагерь в лесу   Адалин так и осталась сидеть на пне, одна среди деревьев, облокотившись на колени и закрыв голову руками. Она не плакала, не сжимала до боли волосы, чтобы хоть что-то почувствовать, не дрожала от обиды. Она будто бы застыла и окоченела, парализованная жестокими словами Холта.    Уже второй человек после двух недель общения говорит, что она только и делает, что жалеет себя. Что только о себе и думает, не замечая ничего вокруг. Адалин считала это ложью, не хотела слушать, не хотела понимать и не хотела копаться в собственных мыслях. Но теперь, когда ей снова напомнили... Может быть, они — Холт и Руфус, действительно правы? Что если Адалин — законченная эгоистка, беспокоящаяся только о своих чувствах? Только вот как это — иначе, она давно позабыла. Когда-то все, что Адалин делала было для Элтера. Забыв о себе, она уступала ему еду, защищала от отца, заботилась, если Инид не могла. Ради брата она впервые убила. Чтобы ему не пришлось брать на душу грех, чтобы он мог жить нормальной жизнью, не вздрагивая каждую ночь от любого шороха. Чтобы ему не пришлось смотреть, как его мать в один из дней не встанет с постели после побоев. Когда-то Адалин думала о себе в последнюю очередь.  А потом осталась одна вместе с грузом вины и осознанием насколько чудовищную вещь сотворила. Убила собственного отца. И никакие оправдания не могли снять с нее клеймо убийцы — человека не достойного ни любви, ни даже доброго взгляда в свою сторону. Единственный способ, который Адалин нашла, чтобы справиться с ужасной правдой — бежать и прятаться от того, что напоминает прошлое. От семьи. От Элтера. Закрыться в себе и беречь только свои чувства.  Не удивительно, что Элтер перестал приходить и разорвал все связи. Теперь она понимала. Брат ведь думал тоже самое, просто сказал другими словами. Адалин бросила его, выбрав вместо дома нищету и приют, где чувствовала себя на правильном месте, достойном ее. А на брата, который в один миг потерял любимую сестру, ей было плевать.  Адалин выпрямилась и сжала кулаки. Она догадалась, что от нее хотели — способности посмотреть по сторонам, выйти за пределы собственного почти безопасного мирка. Ведь все ее действия и решения были продиктованы страхом столкнуться с эмоциями, которые окажутся слишком сильны, чтобы справиться. Потому всеми силами она старалась не допустить этого. А в итоге все равно проигрывала.  Сможет ли она измениться? Адалин не знала, с чего начать. Но главное — она не знала, хочет ли меняться. Ведь для этого придется не только вспомнить о всей пережитой боли, но встать с ней лицом к лицу, принять ее и пройти через, чувствуя каждый раздирающий внутренности укол. С тех пор, как ушел Холт, солнце успело спрятаться за тучами. Адалин не знала, сколько времени просидела без движения, думая и пытаясь найти ответы, пока в голове снова не зазвучала песня лириума. Мелодия заставила девушку двигаться: поднять кисть земли, убрать ее, краски и альбом в рюкзак и встать. Может быть, она продолжит прятаться от Холта и своей боли, но от последствий своего решения долго прятаться не выйдет.   Что бы ни говорил командир, Адалин приняла ответственность за свой поступок и не собиралась ее избегать или скидывать на кого-то еще. Да, она прыгнула в лириум под влиянием чувств, в первую очередь из-за желания быть полезной и отдать крошечную часть своего долга Сопротивлению. Но она оценила риски.    Адалин остановилась возле Дамиана, который сидел чуть в стороне от костра.  — Ты говорил, что можешь справиться с лириумом. Что для этого нужно? От меня, — спросила Адалин, глядя в узкое лицо наемника. Он все еще напоминал отца. Но... сейчас у нее было достаточно проблем, чтобы позволить себе шарахаться от призраков прошлого.

Лагерь в лесу   — Ты сохранила тот амулет, с волчьей головой? — послышался негромкий, спокойный голос Холта, который стоял позади Адалин и задумчиво смотрел в сторону ручья. — Если да, то я попрошу тебя его вернуть.   Адалин вздрогнула, услышав голос Холта за спиной. Конечно он пришел бы поговорить. Находясь в одном лагере, выполняя одну миссию, она не смогла бы избегать его вечно. Его присутствие рядом ощущалось тяжестью на плечах и холодом на загривке. Длинная тень мужчины падала прямо на нее, закрывая солнце.   — Да.  От его просьбы стало еще обиднее и во рту разлилась горечь. Не нужен был ей этот странный подарок, но раз дал, зачем отбирать? Адалин запустила руку в сумку и нашла амулет. Она не стала оборачиваться, а вытянула руку чуть в сторону. Цепочка свисала с ладони.  — Я больше не достойна подарка на удачу, верно? — спросила она тихим, лишенным силы и жизни голосом. В конце-концов это должно было произойти. Рано или поздно, он бы разочаровался. И чем дольше тянуть, тем больнее будет.

Лагерь в лесу   Алая краска ложилась на бумагу, обозначая острые грани и углы. Кристаллы вырастали на листе, наслаиваясь друг на друга и занимая с каждым мазком все больше и больше свободного пространства. Краска была густой и плотной, но Адалин удалось сделать так, чтобы сердцевины кристаллов казались светлее, прозрачнее. На белом фоне они казались блеклыми. Не настоящими и странно неправильными. Обтерев кисточку о штанину, она отложила краску и взялась за тушь. И чернота начала растекаться по картине, обрамляя кристаллы, заключая их в крепкие объятия. Солнечные лучи падали на бумагу и кристаллы под руками Адалин засияли, засветились изнутри нежным и теплым светом. И песня безумия в ушах будто бы стала чуточку громче.   Адалин бросила кисть на землю и зажмурилась. Закрыла альбом с громким хлопком, и плевать, что невысохшая краска отпечатается на другой странице.    "Так нельзя",  — подумала она, обнимая себя. На плече, там где Холт крепко держал ее, сжимая свои пальцы, вспыхнула глухая и слабая боль. Нужно было его послушать. Вся жизнь Адалин состояла из неверных решений. И она все еще пыталась что-то изменить.  Пора бы уже научиться.

Пять лет назад (Адалин 18 лет) Адалин рисовала. Угольный карандаш нервно метался над листом бумаги, оставляя за собой жирный черный след. Из-за слишком сильного нажима карандаш крошился и серая пыль пачкала лист. Адалин раздраженно смахивала ее ребром ладони. Становилось только хуже — рисунок превратился в неразборчивую смазанную кашу от чего она только злилась и нервничала еще сильнее. Впрочем, Адалин даже не знала, что собирается нарисовать. Но ей больше воздуха нужно было забыться, избавиться от клубка горечи и боли, засевшего в груди. Рисование работало. До сих пор работало. Но сейчас она была слишком взвинчена, чтобы погрузиться в процесс с головой, очистившись от посторонних мыслей. Она подумала, что алкоголь поможет успокоиться, притупить чувства, потому сидела в таверне, в компании кружки эля. Ночь близилась к рассвету и тут было практически пусто: только несколько ранних путников вяло стучали ложками с завтраком, да молодой и весьма симпатичный трактирщик беседовал с каким-то подвыпившим постояльцем. Не обращать на них внимание было легко. Залпом допив остатки эля, Адалин раздраженно стукнула кружкой о стол. Зря она заказала эль. Бесполезная бурда. Она едва-едва чувствовала лишь легкость опьянения. Для забвения нужно что-то посерьезнее. — Эй. Налей мне… — Адалин замешкалась на мгновение и все же решилась, — самогон. Раньше она никогда не пила ничего крепче эля. Помня, во что выпивка превратила отца, Адалин боялась стать такой же — неуправляемым, ненавидящим всех вокруг монстром, весь мир которого строится вокруг бутылки. В детстве даже дала себе зарок, что и сидра не попробует, но жизнь в приюте смяла волю маленькой девочки, какой она была и навязала свои правила. Хочешь прижиться — соответствуй. Потому Адалин не отказывалась выпить, когда предлагали. Но какие-то ограничения все же держала. Трактирщик поставил перед ней стакан с мутноватой жидкостью и… подмигнул? Адалин готова была поклясться, что ей показалось, но затем парень улыбнулся. Пожалуй, самой очаровательной улыбкой на которую был способен. Такая улыбка заставила бы юных девочек потерять голову и, если не упасть в обморок от переизбытка чувств, то согласиться на все, что предложил бы трактирщик. Адалин же замерла, чувствуя как мышцы напрягаются, будто в момент опасности. — Может, вы хотели бы что-то еще, миледи? Боюсь, без закуски самогон слишком сильно ударит в голову. “Какого демона он так лыбится?” — Нет, — отрезала Адалин и отвернулась. — Очень зря. Но если выпивки будет мало и вам захочется расслабиться как-то иначе, я к вашим услугам. Подмигнув, трактирщик ушел и Адалин вздохнула с облегчением. Он подкатить пытался или просто вежливый такой? Хорошо хоть не настойчивый. Иные мужчины понимали, что пора отвалить, только когда кинжал Адалин оказывался в опасной близости от их промежности. С тех пор, как ее волосы отросли, Адалин перестала походить на тощего долговязого мальчишку и, время от времени, сталкивалась с неуместным вниманием. Прежде, чем приложиться к стакану, она снова взяла в руки карандаш. Из мешанины коротких резких штрихов и грязной тушевки на нее смотрела Тесс. Глаза закрыты, с губ черной угольной линией стекает кровь. Адалин положила карандаш плашмя и с остервенением принялась замазывать портрет, лишь бы не видеть мертвое лицо опять. Она подвела Тесс. Да и не только ее. "Почему все, что я делаю, обречено на провал?, — отстраненно пронеслось в ее голове. Это должна была быть легкая миссия. Ее вторая миссия в рядах Сопротивления. До недавнего времени Адалин даже не подозревала, что организация действительно существует; думала слухи — не больше чем выдумки наивных мечтателей. Кто еще мог поверить, что под неусыпным взором Тайной Службы, проникшей своими щупальцами во все уголки Тедаса может существовать что-то столь грандиозное? Но уже много лет существовало. Адалин знала, что Десмонд работает против Империи, но всегда считала его одиночкой. Личная месть, желание заработать, внося смуту в дела богатеньких имперцев: все это он не скрывал. Но только спустя три года недомолвок и тайн, Десмонд поверил в нее настолько, что открыл правду. И пригласил в ряды Сопротивления. А Адалин не оправдала его надежд. И не оправдала надежд Сопротивления. Вместе с Тесс, ее более опытной напарницей, Адалин должна была проникнуть в поместье Лукаса Аквила, не очень высокопоставленного, но важного в денеримской политике альтуса. Он занимался поставками лириума и магических артефактов в город и, похоже, его деятельность мешала Сопротивлению запустить руку в этот бизнес. Им требовалось всего ничего: изучить его почту, скопировать несколько подписей и, по возможности, прихватить парочку старых писем, которых никто не хватится, для образца почерка. Еще не мешало бы составить примерный план дома с отмеченными постами стражи. Видимо, Десмонд решил, что умение рисовать, которым обладала Адалин, облегчит работу. Лукас Аквил в городе отсутствовал, что бывало не так часто, и лучшего момента для кражи не предвиделось. Она не сомневалась в успехе. Тем более, её первая миссия прошла идеально, что вселило уверенность. Почти незнакомое Адалин чувство. Но но опьянило. Заставило совершать ошибки. Адалин точно не могла сказать, почему все пошло не так. Может, она не учла пересменку стражи. Может быть активировала какую-то магическую ловушку. Или же просто оказалась преступно невнимательна. Так или иначе, она подняла тревогу и попалась. Стражники окружили ее так внезапно, что не осталось шанса среагировать. Тесс находилась в другой части дома, выполняла особое поручение, в детали которого Адалин не посвятили. Тем не менее, она пришла на помощь, как только почуяла неладное. К тому времени Адалин успела убить одного стражника. Тесс завалила второго. А третий...Третий сумел оглушить Тесс, прежде чем умер от метательного ножа, брошенного Адалин. Какое-то время она пыталась тащить Тесс за собой, вынести из дома, уже понимая, что затея обречена. Напарница была крупной, крупнее Адалин, хоть и много ниже ее. Из-за поднятой тревоги времени было в обрез. Когда в коридоре зазвучал хор шагов, Адалин поняла, что все кончено. Пленный агент сопротивления — угроза для всей ячейки. Адалин не могла позволить альтусу захватить Тесс. Допрос магии крови не та вещь, которую можно обмануть или перетерпеть. Слишком большой риск. Адалин не хотела облажаться еще в этом. Потому приняла единственное решение, показавшееся в тот момент очевидным. Она убила Тесс. Письма Адалин, конечно же, не добыла. После устроенного ей переполоха удивительно, что получилось сбежать и оторваться от хвоста. Но радости это не прибавляло. Теперь Лукас — а с ним, скорее всего, и остальные альтусы в городе, — знает, что некто проник в его дом. Повезет, если он решит, что неудачливые воры решили поживиться золотишком и просто усилит охрану. Но если он заподозрит нечто большее или найдет на теле Тесс что-то указывающее на Сопротивление, они все в большой опасности. В любом случае им придется забыть о Лукасе и залечь на дно. А может и вовсе уехать из города, если альтус поднимет слишком много шума. Лучше бы охрана убила Адалин в бою и дело с концом. Тогда она бы не чувствовала горечи от осознания собственной бесполезности. Боли от того, что Тесс, женщину которая была мила и внимательна к ней, пришлось убить. Из-за ее, Адалин, ошибки. И тогда бы она не чувствовала настолько жгучего и разъедающего внутренности стыда. Перед собой, перед Сопротивлением, перед Десмондом. Особенно перед Десмондом. Адалин скомкала лист с портретом Тесс и занесла карандаш над чистой бумагой, медля, прежде чем сделать штрих. Перед глазами стояло разочарованное и холодное лицо наставника. Настолько яркое, что она могла бы нарисовать портрет по памяти с поразительной точностью. Нет, это уже слишком. Даже нарисованным, сейчас Адалин не смогла бы вынести его взгляд. С громким хлопком она закрыла альбом и, не глядя, кинула его в сумку. Рука потянулась к забытому на столе самогону. В один глоток она осушила стакан и тут же выплюнула половину на пол не справившись с огнем, разгоревшимся во рту. Но то, что она успела проглотить обожгло горло и теплом разлилось по груди. “Просто надо привыкнуть”, — подумала Адалин, глядя в стакан, на дне которого оставалось несколько капель. Ребята из приюта обычно хорошо пьянели после двух, а то и больше стаканов. Хватит ли ей половины, чтобы почувствовать желанную пустоту? Все-таки, она раньше не пила такой крепкий алкоголь и тело не привычно. Или лучше не рисковать и взять еще? Адалин уже открыла рот, чтобы позвать трактирщика, как чья-то рука легко сжала ее плечо. — Не стоит больше, — раздался голос Десмонда. — Это тебе не поможет. Идем. "О нет, Создатель, только не он." На дне стакана плясали, расплываясь ореолами света, отблески свечей. Если присмотреться, Адалин могла различить собственный покрытый рябью силуэт, а позади, где стоял Десмонд, — темное пятно. Она встряхнула стакан, уничтожая отражения. — Уйди, — попросила Адалин, не оборачиваясь. — Не хочу тебя видеть. Мысли, плывшие в голове необычайно остро и четко, без барьеров и запинок, как есть, сорвались с губ. Все вдруг стало чуточку ярче, пронзительнее, и вместе с тем легче, будто Адалин смотрела стороны, ослабила контроль. Странное чувство, но ей не хотелось от него избавляться. — Повтори, — бросила она трактирщику. Десмонд вздохнул и убрал руку с ее плеча. Краем глаза Адалин увидела, как он прошел мимо стола куда-то вглубь таверны. "Вот и проваливай, оставь меня в покое”, — подумала она. Смотреть на Десмонда прямо она избегала и вместо этого пыталась сцедить остатки самогона из стакана. На губы упала жалкая капля и Адалин скривилась. Резким движением опустила стакан и тот, не устояв, упал и покатился по столу, глухо стукнулся о стену, откатился назад и остановился. “Где этого трактирщика носит? Не может поторопиться?" Адалин наконец подняла голову и уперлась взглядом в Десмонда. Он шел к ней, держа в руках кружку, над которой клубилось слабое облачко пара. Точно не самогон. — Какого демона, Десмонд? — взвилась она, вскочив на ноги. Стол пошатнулся, опрокинутый стакан скатился с края и, разбившись, осыпал глиняными осколками пол. — Теперь ты решаешь и что мне пить, так что ли? — Когда ты в таком состоянии — да, — сказал Десмонд, поставив перед ней кружку. В этом был весь он. Всегда говорил и поступал так, будто знал, что для нее лучше. Будто мог каким-то образом ее переделать, исправить. Изматывал тренировками, заставляя упражняться с мечом, отрабатывая движения и стойки, пока она не переставала “беспорядочно махать оружием, как уличная шпана”. Он учил, как держать себя на людях, потому что она “не только дралась как шпана, но и вела себя так же”. Учил орлейскому языку, давал читать какие-то бесполезные книги по истории и философии. Он будто пытался сотворить из нее другого человека. Иногда она поддавалась этому обману. Но теперь поняла, что идеальная техника боя, знание чужого языка и некая высшая цель, как та, за которую сражается Сопротивление, не могли стереть ее прошлое и заставить забыть, что она всего лишь уличный мусор. Убийца, воровка и неудачница. Адалин схватила стакан, расплескав обжигающий чай на руку и, открыв окно, выплеснула все на улицу. — Адалин, — строго сказал Десмонд. — Тебе нужно остыть. И поспать. Она гневно обернулась на него и посмотрела в глаза. — Хватит! Хватит говорить, что мне делать, а что не делать!, — рявкнула Адалин. — Ты не знаешь, что мне нужно. Ты не был на моем месте! Ты живешь в большом доме, спишь на мягкой кровати, у тебя всегда есть деньги на еду. Тебе приходилось копаться в помойке, мечтая найти хоть крошку еды, не для себя, а для брата, потому что дома кроме бутылок дерьмового пойла не было ничего? Тебе приходилось, трястись от страха, но заслонять собой брата, когда отец хватался за ремень, зная, что он изобьет тебя так сильно, что ты неделю едва сможешь ходить? Ты мечтал пырнуть ножом соседа-попрошайку, где-нибудь в переулке, потому что сегодня он заработал больше и на эти деньги ты мог бы не голодать несколько дней? Ты хватался за первую попавшуюся палку, пытаясь дать отпор, потому что это было единственным, что могло спасти тебя от очередных побоев или, еще хуже, изнсилования? Ты не знаешь! Десмонд смотрел на нее не моргая, во все глаза. Он явно не ожидал услышать такой отповеди. До дрожи, до боли, захотелось его толкнуть, ударить, сделать больно, чтобы наконец понял, почувствовал хоть что-то. Адалин сжала кулаки и глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. — Не надо за меня решать. И спасать меня тоже не надо. Адалин развернулась и вышла из таверны. В предрассветных сумерках она почти не разбирала дороги. Ноги сами понесли ее домой — точнее, в дом Десмонда, единственное место, куда она могла податься. Пока наставник не вернется и не прогонит ее. Войдя в свою комнату, она уселась на пол перед остывшим пустым камином. В каком-то оцепенении кинула внутрь полено, одно, другое, так пока не опустела поленница, и растопила. Занялся робкий огонь, шипя и пуская в воздух редкие искорки, и она поспешила закрыть камин решеткой. Адалин пугало и вместе с тем завораживало пламя. Она не могла отвести взгляд от всполохов, которые взлетают вверх, яркие, живые, опасные, но в какой-то момент истаивают и пропадают насовсем. Даже возле огня тело Адалин пробирал озноб. Она обхватила себя руками и положила голову на колени, то ли пытаясь согреться, то ли жалея себя. Только сейчас она поняла, что вся ее обувь в крови, рукава и руки — тоже. Сбросив ботинки, она принялась царапать кожу рук, счищая засохшую кровь Тесс. Она ничего не чувствовала, ни о чем не думала кроме того, как сильно всех подвела. И вот сейчас наорала на Десмонда, просто потому что слишком стыдно было перед ним объясняться, признаваться в провале. А он ведь всегда заботился о ней. Он не заслужил. Как ей справиться со своими чувствами? Она всегда была недостаточно сильной. Не такой, как Десмонд, даже не такой, как ее брат. Адалин могла только сидеть, свернувшись в комочек, пока слезы катились из глаз. Дверной замок щелкнул. Ей не надо было оборачиваться, чтобы знать, кто зашел. Адалин заперлась, но запертая дверь для Десмонда не препятствие — Прогонишь меня? — Адалин все еще глядела на огонь. — Нет. — Он помедлил. — Нет, не прогоню. Если бы я гнал каждого, у кого случился плохой день, то остался бы без команды. Адалин обернулась. Она наконец посмотрела на него, посмотрела по-настоящему и не увидела ни злости, ни разочарования. Только ужасно уставшего человека. Темные глубокие глаза казались провалами на осунувшемся лице, морщин будто бы стало больше, а нос заострился. На щеке красовался алой полоской порез. На его одежде еще не до конца засохшие пятна крови, а правая рука безвольно висела вдоль тела. “Ему пришлось вернуться, — подумала Адалин. — Вернуться, чтобы доделать то, с чем я не справилась.” Последние несколько дней Десмонд почти не спал. До утра сидел в кабинете над ворохом писем, бумаг и счетов, или вовсе проводил ночь не дома, готовя почву для успеха операции, подкупая или устраняя нужных людей. Дело с поставками лириума действительно было для него важно. А Адалин все испортила. — Тогда мне лучше уйти самой. Зачем я тебе? Я бесполезна. Только все порчу. — Я в тебя верю. А ты слишком плохого о себе мнения. Одна ошибка не делает тебя бесполезной. Он подошел и присел рядом с ней на корточки, протянул руки к огню. Правый рукав его рубашки был порван, обнажая рану на плече. Адалин молчала. Слезы продолжали катиться по щекам. — Что там произошло? Я видел Тесс. Адалин шмыгнула носом и смахнула со щеки слезу. — Я… я убила ее. Мне пришлось. Пришлось, чтобы они не забрали ее, — глухо прошептала Адалин, начав всхлипывать. Десмонд подвинулся и обнял ее за плечи. Он не гладил ее по волосам, не утешал, просто держал в объятиях и Адалин с каждой минутой становилось чуточку легче. — Ты поступила правильно, — сказал Десмонд. — Это тяжело, я понимаю. Но ради Сопротивления тебе придется многим жертвовать. Как приходится и мне. Ты привыкнешь. — Правильно? Если бы я не была такой идиоткой, если бы я была хоть капельку внимательнее и аккуратнее, она бы не умерла, — с нажимом сказала Адалин. — А теперь еще и ты ранен. И все наше дело пропало. Все из-за меня. — Ох, Ада. — пробормотал Десмонд ей в макушку. — Я разрушаю все вокруг, — зашептала Адалин. —- Все, что я делаю, все решения, которые принимаю, все в итоге приводит к беде. Она, не видя, смотрела перед собой, пока глаза не заболели от яркости огня. — Моя мама… ее сделали рабыней. За то, что она верила в Создателя, не хотела от него отказываться. Это ведь моя вина. Что ее забрали, ты знаешь? Мне было, наверное, три. Отец говорил, что я в игре или еще как-то говорила про Андрасте, не знаю, и кто-то слышал. Пришла стража, они забрали ее. Я думаю, отец меня с тех пор ненавидел. Он пил, много, и бил меня, а потом и брата. Это было ужасно. Мы все думали, что лучше бы его не стало. Все думали, но ни у кого не хватило смелости что-то сделать. Помнишь, я в детстве попросила у тебя настойку корня смерти? Я отравила его, Дес. А он ведь из-за меня стал таким. Я и твою жизнь в конце-концов сломаю. — Ну уж нет. Никто кроме меня самого мою жизнь не сломает, — ответил Десмонд. Адалин грустно улыбнулась и обхватила его за талию, уткнувшись в плечо. — Ну вот, теперь ты перемазалась и моей кровью. Она подняла голову и встретила его взгляд. Спокойный и уверенный, ведущий ее из тьмы, как маяк посреди шторма. Тугой комок в груди стал понемногу ослабевать. — Спасибо. — За что? — За все. За то, что учишь меня, и за то, что в меня веришь, и просто за то, что ты рядом. — Если ты ошибешься или запутаешься, я помогу. Ты можешь доверять мне, Ада. И Адалин действительно доверяла. С тех пор, как Десмонд взялся учить ее, не было больше ни побоев, ни голода, ни страха, что утром она не проснется, потому что кто-то более жадный и жестокий перережет ей горло за жалкие медяки. Ей на самом деле нравились тренировки. Он был требовательным и настойчивым, не прощал ошибок, но только так она могла действительно научиться. Повторяя из раза в раз приемы и упражнения, пока не добивалась идеала. Когда Адалин делала все правильно, Десмонд не скрывая гордость улыбался. Тогда она и впрямь думала, что чего-то, да стоит. Знала, что больше не одна. И эта по началу благодарность, переросла в привязанность, а теперь… Теперь Адалин, расслабившись в его объятиях, осознала, что чувствует нечто большее. Незаметно для себя, она успела влюбиться. Открывшись перед ним, Адалин ощутила себя обнаженной, уязвимой и ей вдруг так отчаянно хотелось заполнить пустоту, которая все еще зияла где-то там, внутри, напоминая о себе глухой тоской, что, поддавшись порыву, она потянулась к нему, обхватила руками шею и поцеловала. Поцелуй продлился не больше нескольких мгновений. Десмонд мягко сжал ее запястья и отстранил от себя. — Адалин… Нет, не стоит. Ты пьяна. — Он разомкнул объятия и отодвинулся. — Это плохая идея и плохое время. Пружина внутри сжалась и вдруг лопнула, ударив в груди и сбив дыхание. Адалин застыла. Она будто упала в колодец с ледяной водой и тонула, потеряв источник света, не разбирая где верх, а где низ. Дура. Неужели она и правда поверила, что нужна ему? Нужна не как девочка, которая ловит каждое его слово, которая готова выполнять для него любую работу, а она сама — неказистая, слабая и забитая. А ведь Десмонд говорил, когда взялся ее учить, что это всего лишь сделка. Инвестиция. Надо было напоминать себе об этом каждый день. Идиотка. — Ну да. Пьяна, ты как всегда прав, — с ядовитой горечью пробормотала Адалин, поднимаясь на ноги. — Мне лучше прогуляться, проветрится. А то мало ли какие нелепые мысли мне еще взбредут в голову. Оставив Десмонда сидеть на полу, Адалин обулась и вышла. Хотелось кричать, плакать, снова забиться в какой-нибудь угол, где тихо и темно, но все чувства оцепенели, на них просто не осталось ни сил, ни воли. Ничего, кроме мучительного одиночества. Наскоро умывшись и спрятав окровавленные рукава под курткой, она вышла на улицу. Ветер встретил Адалин холодным порывом, но она будто бы не почувствовала. Серый туман стелился по земле, завивался вокруг лодыжек. Уже рассвело, но облака спрятали солнце и утро было серым, холодным. Никто из случайных прохожих не обращал внимание на застывшую у ворот одного из домов девушку. Приняв какое-то решение, она зашагала по тротуару, разгоняя туман вокруг себя. Адалин не хотела сегодня оставаться одна. Если Десмонд от нее отказался, то может с кем-то другим она почувствует себя целой. Хотя бы ненадолго. Кажется, тому трактирщику она и впрямь приглянулась.

Лагерь в лесу   Песнь не затихла даже тогда, когда отряд ушел от шахты на несколько миль. Если прислушаться, можно услышать, как мелодия навязчиво звенела в ушах. Но пока еще она была тихой, на грани слышимости, тонкий голосок среди мыслей. От него можно было легко отмахнуться. От остальных мыслей — нет.  Всю дорогу в голове у Адалин гудел рой из сожалений, обвинений и горького отчаяния. Она успела проклясть себя за глупость и безрассудство, за упрямство и неумение слушать. За то, что опять приняла неверное решение, поставив на кон все и не получив ничего полезного. Будь там табличка... будь там еще один ларец с гномскими записями, да что угодно, что сослужило бы пользу Сопротивлению, она могла бы оправдать свой поступок. Но ключ без замка, который он открывает — мусор.  Когда отряд остановился на привал, спустя несколько часов утомительного пути, Адалин чувствовала такую усталость, что в голове наконец-то сделалось пусто. И это был долгожданный миг блаженства и облегчения, потому что изводя себя дальше, она точно придет к своей смерти куда быстрее, чем хотелось бы. Да и ничего еще не решено. Маги смогут вылечить заразу и все будет как прежде. Адалин хотела в это верить. Вместо того, чтобы спрятаться в палатке Холта и попытаться уснуть, она ушла на край лагеря и села на пенек среди деревьев. Достала альбом и карандаш. Рисовать не хотелось. Но как смотреть в глаза Холта после всего, что случилось, она не знала.

Яма — Еще не поздно передумать, Адалин   На Викторию Адалин больше не обращала внимания. Нет, так нет. Что еще ожидать от самовлюбленной тевинтерки? Но от слов Холта на ее затылки полыхнул жар, а кулаки сжались сами по себе.   "Заткнись!" —  мысленно рявкнула Адалин. Она едва сдержалась, чтобы не сказать это в слух. Холт не помогал. Его уговоры только уколами били в спину, подрывая решимость. Вдвойне неприятно было от того, что он сам говорил об умении думать своей головой, а теперь пытался повлиять на ее выбор. И, наверное смог бы, если бы Адалин не стояла сейчас в одной рубахе и штанах, без обуви на краю пропасти. Если бы у него было больше времени, чтобы дождаться, пока ее стальная броня раскалится от внутреннего жара и рассыплется на осколки, обнажив ее уязвимость.  Этого не будет.  — Нет. Адалин слышала за спиной дыхание наемников, но не смотрела больше назад. Все ее внимание было сосредоточено на провале в половине шага от носка ее босых ног. Внизу, через дыру в лифте она видела алый свет; магический огонек, одиноко сияющий в бассейне делал воду похожей на кровь, будто предостерегая об опасности. Туда ей предстоит спуститься. Там, в лириумном безумии, ей предстоит искать, раз за разом обшаривая дно, в поисках чего-то ценного для Сопротивления. Но если окажется так, что среди камней ничего нет, то...  Адалин стояла на краю слишком долго. Собрав всю волю в кулак, она схватилась за трос и начала спуск. Темнота обступила ее со всех сторон — сияние от светлячка не доставало до шахты и стены ее терялись во мраке. Лишь тусклые красные всполохи лириумных кристаллов и напряжение в руках говорили Адалин, что она движется вниз. Еще было не поздно передумать. Она могла подняться, сказать, что Холт прав и риск не стоит того. И может быть, даже смогла бы примириться со своей слабостью...  Когда алый свет был совсем близко, Адалин глотнула побольше воздуха и разжала руки. Ноги разрезали воду, она сомкнулась у нее над головой, обожгла прищуренные глаза и залилась в уши. Выбор сделан. Теперь назад пути нет.  Она не очень хорошо плавала. Умела держаться на воде и нырять, но не смогла бы протянуть так долго, как попавшие в ловушку маги. Это пришло в голову только сейчас, но не испугало Адалин. Способность бояться выгорела в тот самый момент, когда она отпустила трос, поставив на кон свою жизнь. Теперь ей было нечего терять, только пытаться сделать свою смерть, если она ждет впереди, не напрасной.  Адалин устремилась ко дну. Казалось, она провела в воде вечность, всплывая, чтобы набрать воздух и снова ныряя, пока не обшарила все дно и не осмотрела каждый камень в поисках таблички. Которой внизу не было. Единственное, что нашлось под одним из скелетов — небольшой проржавевший ключ, почти незаметный на фоне дна.    Ключ! Ради этого она рискнула. Надеясь найти что-то ценное, быть полезной для Сопротивления, Адалин нашла ключ, который скорее всего открывает чей-нибудь сортир. Бесполезно. Бессмысленно.  Она поднялась наверх. Как бы медленно не текло время для нее, на деле прошло не больше двадцати минут, половину из которых заняли спуск и подъем. — Там нет таблички. Там небыло ничего, кроме этого. — Адалин достала ключ из поясного мешочка и кинула на пол под ноги Холта.  Не смотря ни на кого, она обулась и, как и Эльса, отойдя в сторону, стянула с себя мокрую одежду, чтобы надеть запасную. Закончив, она подхватила рюкзак и пошла к выходу не дожидаясь остальных.   Лириумная вода стекала с волос по лицу, капала на плечи и заливалась за шиворот. Рубашка и перчатки прилипли к телу, которое била мелкая дрожь. От холода или от напряжения Адалин не знала. Стальная броня наконец-то начала крошиться и в горле появился тугой обидный ком. Как никогда прежде ей хотелось накричать на Холта. Обвинить в том, что привел отряд в пещеру, что не запретил ей нырять, что не схватил за руку и не увел прочь. Но правда была в том, что он пытался. И просил передумать.    Адалин некого было винить, кроме себя самой. И от этого сделалось еще гаже.     Адалин находит: Ключ гномьего происхождения — старый, однако чудом уцелевший и почти не проржавевший ключ из веридия гномьей ковки. На ключе можно обнаружить небольшой вензель, незнакомый даже тем, кто изучал гномью историю.

Яма   — Мы на задании нашли статуэтку галлы, которая как раз со зрением тебе там помочь сможет, чары на ней специальные, — подойдя чуть ближе, высказался демонолог. — Она у Виктории сейчас, советую на спуск захватить.   Адалин коротко глянула на Дамиана, а потом нашла взглядом Викторию, которая тихонечко отошла в сторонку. Что ж, если тевинтерка не хочет помочь, это ее дело, как и дело Адалин — лезть или не лезть в лириум. Да и рассчитывать на магию она не привыкла, что ожидать от нее не знала и полагалась всегда на свои чувства и мышцы. Но все же ей хотелось внести какую-то определенность, а не получить молчание в ответ на очевидный намек Дамиана.  — Значит, не дашь? — ровным тоном спросила Адалин у Виктории.