Ettra

Лес   — Это не самый легкий путь, и здесь потребуется много решимости, чтобы все проговаривать и копаться в болезненном прошлом. Я не жду ничего от тебя, Адалин, но если все же решишься, я постараюсь помочь.   — Нет! — выпалила Адалин и сжала карандаш так сильно, что пальцы заболели. — Нет. Я не могу. Не хочу.   Она не хотела говорить о своем прошлом. Копаться в нем, вытаскивая всю грязь и боль на поверхность, под внимательным взором Руфуса. Те крохи, что она уже сказала — были всего лишь фасадом, за которым пряталось куда большее. Страшные вещи. Те, о которых она не то, что не собиралась рассказывать, а даже не позволяла себе думать.    — Я попробую то, что ты сказал., — уже мягче сказала Адалин.  — Может быть... есть кое что, о чем я могла бы думать. В замен.   Она подумала о пении Холта. О том, как мелодия подарила ей отголоски теплых воспоминаний и чувство уюта. Может быть, это поможет. Хотя бы на какое-то время. 

Лес   — Значит, проблемы с мрачными мыслями, — маг вернулся к теме разговора, закидывая удочку снова. — Эти мрачные мысли появились до или после проблем с засыпанием? Попытайся вспомнить времена, когда все это только начиналось, если затрудняешься дать ответ. А я пока подумаю, чем можно попробовать нивелировать их влияние. Хотя бы в качестве временной меры.   — Я... не знаю, — протянула Адалин, поднимая взгляд на Руфуса. — Я всегда плохо спала. С детства. Просто... если спишь слишком крепко, то утром недосчитаешься денег. Или еды. Или вообще не проснешься. Спать было... страшно. Я не боюсь того, что в детстве сейчас. Я могу позаботиться о себе. Просто... Происходит так много всего, и об этом не получается не думать.    Адалин пожала плечами. Потом появился Десмонд и сделал все ее прежние страхи незначительными. Дал ей безопасность, смысл, уверенность в будущем и, иногда, даже заботу. Все то, чего у Адалин раньше не было. Она будто бы стала целой, будто бы пустота, которая зияла в душе, исчезла. Но, когда Десмонда не стало, пустота появилась вновь и стала еще больше и тяжелее, чем прежде.    — Когда... я осталась одна, стало хуже, — добавила Адалин.

Лес   — Милый мальчик, — он снова провел взглядом по чертам лица юноши, по линиям его валласлина. — Значит, вот как он выглядел в воспоминаниях Кириэ. Я могу оставить это себе? — осторожно поинтересовался маг. — На память.   — Да, — согласилась Адалин с легким кивком. — Но у меня нет лака. Оно может смазаться.    Она снова отвлеклась на альбом, карандаш запорхал над бумагой, выводя запутанные линии кустов и деревьев, нависающих над водой. Ее рисунки часто выходили странными. Слишком набережными, мрачными, с мешаниной кривых линий и густых черных теней. Это не зависело от настроения. Наверное, Адалин просто видела мир более темным, чем остальные.

Лес — А что, не помогли? — поинтересовался Руфус, бросив на Адалин короткий косой взгляд. — Как у тебя продвигается дело? Медитации выполняешь? Если что-то не получается, тоже говори, в этом нет ничего плохого или неправильного. Я хотел бы знать, как сейчас обстоят дела, прежде чем предлагать, куда двигаться дальше. — Не очень, — призналась Адалин. Хоть Руфус и пытался подбадривать, все равно возникло противное чувство, будто она не достаточно хорошо старалась. Пришлось усилием воли задавить его. — Иногда я вроде бы легче засыпала после медитации. Пару раз. Но потом все равно просыпалась и дальше ничего не помогало. Это было в дороге, в начале пути. Под конец... Хуже. Просто когда я ничего не делаю целыми днями, я думаю о плохих вещах. Работа помогает. Обычно. Адалин неопределенно махнула рукой и взяла карандаш. Альбом раскрылся на странице с портретом Тирошана. Воспоминания Руфуса о нем были точно такими же яркими, как и у Адалин о Кирие. Наверняка он бы хотел увидеть эльфа, часть жизни которого прожил. Она вырвала листок и протянула магу, неловко отвернувшись. — Я тут... подумала тебе будет интересно, — сказала она. Может быть, это сойдет и как благодарность за то, что Руфус помогает ей с бессонницей. — Это Тирошан.

Лес   — Воспоминания, — согласно кивнул Руфус, снова возвращая внимание к поплавку. — Которые кто-то или что-то должно воспроизвести. Вот в чем закавыка. Можно поспрашивать остальных, не снилось ли им нечто подобное, — предложил он. — Без подробностей, сны сейчас сами по себе достаточно редки.   — Если это повторится... ладно, — согласилась Адалин. Кроме Руфуса и Холта она мало общалась с членами отряда. И говорить с ними было куда труднее. Странные вопросы про странные сны скорее отпугнут, чем помогут наладить контакт. — Ты говорил, что если отвар и медитации не помогут, у тебя есть другие идеи.    Немного помешкав, Адалин достала альбом. Это место тоже вполне живописное, почему бы не порисовать здесь? 

Лес   — Ты провела ночь в палатке? Никуда не ходила поспать? Может быть, прикорнула в руинах?   — Нет, никуда. Холт был рядом, когда я проснулась, — ответила Адалин настороженно. Обеспокоенность Руфуса заставила ее немного похолодеть. Она уже поняла, что видеть сны не совсем нормально, но теперь стало ясно, что ее кошмар нечто неестественное. Пугающее не только содержанием, но и происхождением. — Он сказал, это всего лишь воспоминания. 

Лес   — Если кратко, то люди видят сны, когда по ночам их разум отправляется в Тень, а духи воспроизводят им разные события, пережитое, воспоминания. Иногда при этом тебе может сниться, что ты совсем другой человек, такое тоже случалось. Так вот, в нормальной ситуации разум человека должен войти в Тень для того, чтобы видеть сны.    Адалин медленно кивнула, пытаясь уложить в голове сказанное Руфусом. Кое-что она она уже слышала. Десмонд как-то рассказывал про связь снов с Тенью и духами. Он не был магом, но разбирался в очень многих вещах. Жаль, Адалин не всегда его слушала и запоминала.  — Я видела кое-что. В ночь перед заданием. — Адалин помедлила и присела подле дерева, на один из корней. — Кошмар. Он был таким же реальным, как видение. Я помню каждый момент. И я чувствовала все. Это было как будто реальным. И оно было... В смысле, события, которые я видела, происходили в самом деле. Только я оказалась не на своем месте в кошмаре, а на... — Она посмотрела на Руфуса. Пришлось напомнить себе, что маг, скорее всего, не будет ее осуждать. — Я была на месте людей, которых когда-то убила. Это... всегда так? Сны.

Лес   — Привет, Адалин, — Руфус улыбнулся. — Виделись ведь уже.    — Ну да, точно, — кивнула Адалин, прислонившись к дереву. Пожалуй, можно было задержаться тут ненадолго. Тем более у нее была пара вопросов к Руфусу. Не самых приятных, но Адалин чувствовала, что сейчас сможет контролировать свои эмоции. — То видение... Ты говорил, что можешь объяснить его природу. Это что-то вроде сна? Кошмара? 

Лагерь - Лес   Подхватив рюкзак, Адалин, как и собиралась, направилась к реке. Ее настроение всегда менялось очень быстро, переходя от горя в гнев или безразличие за считанные часы, но перемена которая произошла сегодня, удивляла даже ее саму. Начав утро с тревоги, сейчас Адалин чувствовала... нечто почти незнакомое, непривычное. Робкий, готовый рассыпаться от одного прикосновения, но покой.    Спуск к реке был совсем не далеко от лагеря. Адалин подошла поближе к воде, и направилась наверх, против течения, перешагивая особенно влажные от сырости места. Ей хотелось вернуться к вчерашнему бревну, зависшему над шумным потоком. Должно быть, днем оттуда открывается красивый вид и ей до зуда в пальцах захотелось переложить его на бумагу. И нарисовать еще одну вещь, которая была слишком личной, чтобы делать это в лагере.   До бревна Адалин не дошла. За одним из поворотов она увидела Руфуса, сидящего на вчерашнем месте, с удочкой в руках. Очень скучное занятие, судя по всему.    — Привет, — поздоровалась она, подойдя поближе. 

Лагерь   Через некоторое время, когда назначенные на задание агенты ушли, Холт отодвинул полог шатра и, склонившись, вошел внутрь. Заметив, что Адалин все еще там, он взглянул на девушку с легким удивлением, но вопросов задавать не стал. Если она хотела побыть одна, то значит, на это были причины. Однако вспомнив то, что она сказала несколько минут назад, мужчина все-таки спросил, сев на сложенный спальник и осматривая бронзовые блюдца.    — Ты хотела о чем-то поговорить? — с легкостью, с которой спрашивают о погоде где-нибудь в Монтсиммаре, прозвучал его голос. Вытащив простой охотничий нож, он принялся соскабливать воск с блюдца, не выбрасывая, а ссыпая в подготовленный мешочек. Воск мог пригодиться, свечей в лесу он явно новых не найдет, а долийцы их не продавали. Все-таки нельзя постоянно полагаться на то, что ресурсы будут бесконечными.   — Да, — кивнула Адалин. Она убрала альбом, особенно не торопясь, как бывало раньше, и сложила руки на коленях. Нервозность все же выдавали пальцы, сжавшие ткань штанов. — Да, о работе. Точнее, о том, что было в тех видениях, про которые говорил Руфус и это может... отразиться на мне и работе и потому я думаю, что лучше сказать, чем...    Адалин остановилась, поняв, что начала заговариваться. Это всего лишь чужие воспоминания, нечего было стыдиться, но говорить об этом, тем более с мужчиной, оказалось невероятно трудно. Но чем дольше она тянет и ходит вокруг да около, тем сложнее будет признаться.    — Кириэ насиловали, — на одном дыхании выпалила Адалин и опустила голову, уставившись на свои руки. — Я это чувствовала. Потому... если я буду странная... Еще более странная, чем обычно, то вот причина. Думаю, тебе нужно быть в курсе.   — Сочувствую, — Холт посмотрел на нее, на мгновение перестав соскребать воск, но через секунду вернулся к своему занятию. Он редко показывал эмоции, за исключением самых поверхностных, к которым Адалин уже привыкла, и которые легко можно было списать на носимую агентом маску доброго командира. — Эльфы сильно пострадали от Империи. Возможно, Хаэслана хотела показать это нам так, чтобы мы действительно поняли. А может, отомстить. Кто знает, — дунув на лезвие ножа, мужчина убрал его обратно за пояс и аккуратно завязал шнурок на мешочке с воском. Чуть подогрев его и вставив фитиль, воск можно будет использовать повторно. — Все это не более, чем сон, морок, навеянный воспоминаниями тех, кого уже давно нет в живых. И в этот раз это не твоя вина.   — Я знаю. Я не виню себя. Просто... такое сложно забыть. Даже если это произошло не со мной. Не хочу, чтобы это стало проблемой.    Не зная, что еще добавить, Адалин раскрыла альбом и снова взяла в руки карандаш. Нужно было добавить еще несколько штрихов — кажется, она не совсем точно нарисовала эльфийские татуировки. В этот раз она не старалась прятать рисунок от Холта. Он не был личным, да и неловкость, которую она раньше ощущала в его присутствии постоянно, теперь почти сошла на нет. Тем более в такие моменты, когда они просто находились рядом, занимаясь каждый своим делом.    Через некоторое время — не больше пары минут — Адалин подняла взгляд на агента. Ее рука зависла над бумагой.    — Я думала, молитвы обычно читают вслух? — спросила она. Странно, что вспомнила об этом сейчас. Может быть, потому что Холт упомянул сон? Адалин замечала, как перед тем, как лечь, он молится про себя.   — Обычно да. Но не в наше время, и не тому богу, — Холт пожал плечами, не поднимая взгляда, и просто общаясь с ней безо всяких попыток ее разговорить или залезть в душу. В отличие от той ночи, когда Адалин проснулась от кошмаров. Он будто чувствовал, когда не стоит расспрашивать, а когда лучше просто обнять и сказать, что все будет хорошо. — К тому же, я не хотел тебе мешать. Знаю, что у тебя и так проблемы со сном, а тут еще мое бормотание.    Он улыбнулся, будто бы неловко, будто бы извиняясь за созданные им неудобства. Странно было видеть человека, который без промедления застрелил потрошителя, когда от этого зависели жизни его подопечных, таким... обычным. Он совершенно не походил на того Холта, который тогда появился на дороге, и того, кто сражался с ними бок о бок против наемников-имперцев.   — Ты не помешаешь, — заверила его Адалин.    Немного бормотания от Холта точно не осложнят ее попытки бороться с бессонницей. Даже наоборот, сосредотачивая внимание на чем-то внешнем, ей иногда было проще задвинуть тревожные мысли подальше. К тому же, когда-то и она сама верила. Давно. И читала Песнь Света, оставшуюся от матери. Правда, молитвенного песнопения никогда не слышала. В те времена, когда за веру в Создателя и Андрасте не казнили, она была слишком маленькой.    — Можешь... напеть что-то? Из Песни, — несколько неуверенно попросила Адалин, смотря Холту куда-то в район макушки.   — Напеть?.. Ха, пожалуй, смог бы. Все-таки какое-то время я был святым Братом, а пение входило в обязательную программу, — усмехнулся Уильям, откладывая свои вещи и садясь перед Адалин на землю, покрытую тонким слоем ткани. Опустив голову, он попытался вспомнить то, как было раньше. До всего этого кошмара. Закрыв глаза, он воскресил в памяти полустершиеся гобелены на темном камне стен, холодок, ползущий у ног, когда тушили камины. Статуи, молчаливо, по как-то по-матерински взирающие с высоты своего роста на мелких по сравнению с ними людей. Тишину, которая наполняла каждый уголок за секунду перед тем, как прихожане начинали слышать первые ноты Песни.    У него был любимый стих, тот, который он все еще помнил наизусть так, словно это было только вчера. Прочистив горло, Холт сказал:    — Извини, если что. Я давно этим не занимался.    Вдохнув полной грудью, он тихонько запел. Его голос был чистым, хоть в нем иногда и проскальзывали немного охрипшие, жесткие нотки. Чаще всего ему приходилось не петь, а кричать. Отдавать приказы. Или говорить сухо, только по делу   Затем я увидела мир, предо мной распростёршийся:  Горные пики, острые, словно зубцы короны, небеса подпирали,  Королевства, сверкающие, словно самоцветы,  Опоясали землю как жемчужное ожерелье.  «Всё это твоё, ― говорил мира Создатель. ―  Войди в Мой небесный чертог и больше не знай печали».    «О величайший Творец, ― в печали я умоляла, ―  Как детям Твоим прощение заслужить?  Мы всё позабыли, блуждаем в незнании,  И только Свет темноту сих времён рассеет.  Воззови к Своим детям, научи нас величию Своему,  То, что забыто, ещё не утеряно».    Долгой была тишина перед ответом.  «Ради тебя, плетущая песни,  Я попытаюсь ещё раз  К детям Своим обратиться, им неся мудрость,  Если услышат они,  Я вернусь».   Адалин слушала, закрыв глаза. Слушала не слова, которые быстро потеряли значение и стали не важны, а мелодию, ритм, голос. И за низким голосом Холта она вдруг услышала другой: нежный, хрустальный и тонкий, знакомый, но почти позабытый. Адалин словно на мгновение оказалась в месте, где уютно, тепло и безопасно. В воспоминании из детства, которое не могла бы запомнить. Как мама, склонившись над ее кроваткой, пела ей Песнь перед сном, как ее русые волосы блестели золотыми всполохами при свете свечей, а лицо озаряла полная нежности улыбка.    Конечно, все это было лишь обманом разума. Адалин не могла помнить ничего из того времени, когда мама была рядом, ведь ей было всего три года.   Когда наступила тишина, вокруг будто бы похолодало, хотя отголосок тепла все еще согревал Адалин изнутри. Она вдруг поняла, что улыбается. Едва заметно, легко, но действительно улыбается.    — Спасибо, — тихо сказала Адалин, спрятав улыбку.    Второе "спасибо" меньше, чем за день. Она не любила благодарить, не хотела показывать, что нуждается в помощи или внимании. Но сейчас это казалось правильным.   — Можешь... петь молитвы? Пожалуйста.   Холт мотнул головой, будто прогоняя из нее внезапно накативший туман, и улыбнулся в ответ Адалин.    — Перед сном? Конечно. Если тебе это не мешает, то буду, — он протянул руку, будто собираясь коснуться волос девушки, но потом остановился и поднялся, отряхивая налипшую на штаны хвою. — Знаешь, это было даже... интересно. Сколько лет уже не пел Песню Света так, как это было в старой Церкви. Что бы кто ни говорил, но она действительно красива. Даже если ты не веришь в то, о чем в ней поется. Всегда можно верить просто в красоту, — он посмотрел на девушку и направился к выходу из палатки.    У него еще было много дел, и кажется, с ним хотел поговорить Феликс.   Глядя, как Холт уходит, Адалин убрала альбом с карандашом и тоже встала. Из-за Песни или из-за короткого разговора, но ей достаточно полегчало, чтобы желание прятаться от людей пропало.   — Схожу к реке, — бросила она напоследок. Если по пути нападет какая-нибудь виверна, вроде той, о которой рассказывала Ринн, Холт хотя бы будет знать, где искать.

Лагерь   Когда Руфус закончил с докладом и все принялись за еду, Адалин тихо встала со своего места и подошла к Холту, остановившись от него на расстоянии пары шагов. Чуть замешкавшись, она едва ощутимо коснулась его плеча, обращая на себя внимание командира.   — Когда сможешь... мне нужно кое что сказать, — шепнула она и, не дожидаясь ответа, пошла прочь, в палатку.    Полог был откинут, так что света хватало, чтобы попытаться отвлечься и скоротать время рисованием. Пододвинув спальник ближе ко входу, она достала из рюкзака принадлежности и удобно уложила альбом на коленях. Что бы она могла нарисовать, чтобы немного распутать клубок из окутанных страхом воспоминаний, поселившийся в груди? Первой мыслью в сознании всплыла фигура командира лесорубов. Широкие плечи, грубые огромные руки, короткая борода, прячущая жестоко сжатые губы и холодный ненавидящий взгляд.    Адалин затошнило.   Нет. Не его. Это сделает все только хуже, придаст видениям жизнь, "закрепит" их в ее сознании. Вместо этого Адалин стала рисовать другой портрет. Портрет молодого эльфа — Тирошана, с тонкими красивыми чертами, открытым и очень мудрым, не по годам, взглядом. И рисуя его, она не сразу заметила, как начала улыбаться. Немного горько, но все равно тепло. Чувства, которые Кириэ испытывала к брату, теперь были и чувствами Адалин. Очень-очень знакомыми чувствами. Смесью восхищения и полного доверия, какое Адалин питала к Десмонду, но без тени возникающих порой сомнений и неуверенности в том, что достойна ответной любви.  Чувства Кириэ были светлыми. Правильными.

Лагерь   — Мне нечего добавить, — сказала Адалин, когда Руфус закончил доклад.   Болезненные детали он, к счастью, обошел стороной. Да и не было смысла в том, чтобы их раскрывать — то дела давно прошедших дней. Разве что на Адалин эти воспоминания оказывали влияние, но она как-нибудь справится и переживет. Главное повторять себе, что все произошло с Кириэ, а не с ней.    Заметив взгляд Холта на себе, Адалин вздрогнула. Ему... может быть ему и стоит рассказать. Хотя бы для того, чтобы он, как командир, был в курсе ее состояния. Пока оно не отразилось на работе. 

Лагерь   — Ждем Эльсу и Адалин и начинаем. Адалин, ты можешь присоединиться к нам, пожалуйста? — крикнул он в сторону палатки. — Подстрахуешь меня, если упущу что-то важное.   Адалин со вздохом вышла из своего "убежища" и понуро направилась к костру. Как бы не хотелось прятаться, к нее все таки есть обязанности, которые нужно исполнять. И предоставить отчет командиру — одна из них. Главное, чтобы разговор не коснулся содержания тех воспоминаний Кириэ, что пережила Адалин. Добрую половину ночи самые мерзкие моменты крутились в голове, не желая уходить и сейчас она чувствовала себя не только изможденной, но и испуганной, особенно когда вокруг так много людей. Будто пережила все на своей шкуре.  Сев на край бревна, подальше ото всех, она спрятала ладони между коленей и, больше не шевелясь, принялась ждать.

Лагерь   После возвращения в лагерь Адалин не стала задерживаться у костра и сразу же спряталась в палатке Холта, оказавшейся пустой. Впечатлений и разговоров ей хватило на день вперед, так что отвечать на вопросы о миссии, которые наверняка посыплются ворохом ей не хотелось. Руфус с этим прекрасно справится сам, а Адалин просто нужно было немного одиночества и тишины, чтобы успокоить разум и в который раз попытаться поспать хоть немного.    Более-менее крепко заснуть получилось только под утро и проснулась Адалин едва ли не позже всех остальных. Холт, возвращение которого она слышала ночью, уже не спал и, коротко кивнув ему, она пошла прочь из лагеря — умыться и немного позаниматься у ручья, где ее не дергали бы с расспросами. Командир наверняка захочет отчет, но она не была уверена, что ей хватит сил пересказать все от начала до конца, не позволив пережитым воспоминаниям повлиять на ее чувства.    Вернувшись от ручья, она снова спряталась в палатке.

Лес   — Если хочешь поговорить о том, что случилось, я к твоим услугам, — тихо произнес Руфус и сел рядом на бревно. — Говорят, что пережитый непривычный опыт легче принять, если узнать, что он из себя представляет. Неизвестное пугает больше всего.   Адалин не обернулась и не пошевелилась, хотя в груди снова все вскипело, как только она услышала мага. Лучше бы он не приходил и мучил ее своими мудрыми речами, за которыми на деле, как оказалось, не стояло ничего. Трус. Предатель. Слова почти сорвались с губ, но она заставила себя замолчать. И молчала, наверное, несколько минут, все еще надеясь, что маг свалит куда подальше. Не свалил. — Какого хрена, Руфус? — выпалила Адалин, поднимая на него взгляд. Маг был спокоен. Настолько спокоен, что захотелось вдруг вывести его из себя и увидеть хоть какие-то эмоции. — Какого хрена ты встал на сторону этой полоумной старухи? Какого хрена ты распорядился моей жизнью? Она не хотела говорить о пережитом опыте, неизвестном и прочей чепухе. И ответов... ответов тоже не хотела. Только спрятаться подальше, где нет никого и ничего. — Думаешь, лучше было ее убить? — спокойно поинтересовался Руфус, словно спрашивал, что она предпочитает на завтрак. — Да, лучше! — рявкнула Адалин, перекрикивая шум реки. Ее лицо и руки вспыхнули огнем, но она не обратила на это внимания, продолжая смотреть на невыносимо спокойное лицо мага. — Может тебе плевать, но я не отдам свою жизнь так просто. Тем более так. Каким-то давно сдохшим эльфам! Руфус пару мгновений оценивающе смотрел, словно размышляя или ожидая от нее чего-то. Видимо, так и не найдя искомого, маг вздохнул. — Значит ты, — медленно и с расстановкой произнес он, — поправь меня, если я ошибаюсь, ты считаешь, что я решил отдать наши жизни этому мороку? Сдаться? Ты все еще так считаешь? Даже сейчас? — А как мне еще считать? Ты не мог знать, что она себя убьет! Ты просто сделал ничего. Я могла бы все исправить. Если бы я знала, что ты собираешься... — Адалин сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Жар с лица и рук, где кожи коснулся плющ, казалось, расползается по всему телу, только подпитывая ее негодование и гнев. — Или ты боишься замарать ручки?! Маг рассмеялся. Беззлобно, обычным легким смехом, словно она рассказала смешной анекдот. Затем покачал головой и взглянул на нее уже серьезно. — Как ты думаешь, Адалин, — задумчиво протянул Руфус. — Кого мы увидим, когда вернемся в лагерь, м? Адалин на мгновение замешкалась, сраженная неожиданным вопросом, но быстро пришла в себя и сжала кулаки. Маг явно пытался юлить. — Не уходи от темы! — О, я не ухожу, — заверил он девушку. — Я как раз к ней и подвожу. Ты снова ленишься подумать. Ответь мне, пожалуйста, кого мы оставили в лагере, и как они бы отнеслись к тому, что Сказительница взяла по сути в плен двух членов отряда? Как бы ты сама отнеслась? Оставила бы их как ни в чем ни бывало? Хм. — он задумчиво потер нос. — Хотя, не стоит исключать и такой вариант, пожалуй. Теперь Адалин стало понятно, что имел ввиду Руфус. И потому она тоже рассмеялась, но в отличие от него, тихо и зло. Он явно не понимал совершенно ничего. Да и как вообще мог понять, учитывая, что едва ли привык с детства бороться за жизнь. — Они бы нас не спасли! Может вы, лорденыши, привыкли, что с вами все нянчатся, в рот смотрят, жопу подтирают и в обиду не дают. Но я, в отличие от тебя, родилась в говне и жила в говне! И некому было меня спасать, кроме меня самой! Она прикусила язык, чтобы под влиянием льющихся через край эмоций не сказать еще больше. Ее трясло, руки, сжимающие ткань штанов, дрожали, а на тыльной стороне расползлись ярко-красные пятна. Зуд и жар к этому моменту стал уже привычным и незаметным. — Потому нет. Я не стану ждать чудесного спасения, — уже спокойнее продолжила Адалин, пытаясь дышать глубоко и ровно. — Холт не станет портить отношения с эльфами ради двоих человек. Даже я, все равно, что агент, не так важна. Таких как я много, пришлют замену. А ты вообще наемник. Руфус молчал, переваривая услышанное и постукивая пальцами по резному посоху. Выражение его лица казалось то ли разочарованным, то ли усталым. Затем он поднялся. — Стало быть, думаешь, убийство Сказительницы меньше испортило бы отношения с эльфами, чем если прийти к Хранителю и сказать: "эй, там ваша тетка наших заколдовала и в плену удерживает. Сделайте что-нибудь?" Мы ведь не в имперские казематы попали. — маг усмехнулся. — Думаешь, Холт бы обрадовался, узнав, что вместо того, чтобы заручиться доверием клана и узнать про Руссильон, мы бы убили Сказительницу и настроили против себя клан? О, он бы, конечно, отнесся с пониманием к нашему провалу и вряд ли упрекнул за действия, совершенные под страхом за свою жизнь, — снисходительно улыбнулся целитель. — Что правда то правда. Но тем не менее я предпочел выполнить, а не провалить. А еще я бы предпочел выручить товарища из беды, вне зависимости от того, лорденыш он или нет. Но я учту твою позицию по этому вопросу, — Руфус слегка поклонился. — Впредь буду знать, на кого точно не стоит рассчитывать как на товарища. Доброй ночи, Адалин. Завтра утром я предоставлю Холту все, что мы имеем по этим руинам. Отвернувшись, целитель пошел вниз по течению потока. Он явно не собирался никого ждать или звать с собой. Вместе с тем, как Руфус уходил прочь, уходил и гнев Адалин. Будто дым угасающей свечи он развеялся в воздухе, забрав и тепло и энергию. Без гнева ей завладела привычная пустота. И пустоту эту она создавала и укрепляла своими собственными руками, разрушая все вокруг себя. Почему-то всю ее жизнь выходило так, что она отпугивала каждого, кто хорошо к ней относился, предлагал помощь. Инид. Брата. Многих других. Даже Десмонд в итоге... А теперь и Руфус. Стоит дать ему уйти. Так будет лучше. Адалин уже три года была совсем одна и как-то справлялась. Справилась и смогла жить дальше даже после того, как Десмонда не стало. Почему же сейчас она чувствует удушающую грусть и вину, когда смотрит Руфусу в спину? Адалин была очень, очень не справедлива по отношению к нему. Она поднялась на ноги и, не заботясь о том, что может свалиться с бревна в реку, поспешила за магом. — Стой! Подожди, — крикнула она, ему в спину.

Стоянка эльфов   — Адалин. — он мягко положил ладонь на плечо девушки. — Теперь уже все. Она освободила нас.   Сознание вернулось к Адалин. Как вспышка, как огромная волна, накрывшая с головой и придавившая всем своим весом к сырой холодной земле. Воспоминания о последних часах, когда ее телом владела Кирие, были подернуты туманом, расплывались и ускользали, и все ярче она чувствовала усталость. Не столько физическую, сколько усталость разума, как после многочасовой изнуряющей работы над книгами. Разум Адалин будто бы был выжжен и истощен одновременно.   Медленно, все еще не совсем понимая, где находится и что произошло, она встала, скинув со своего плеча ладонь. Сколько времени прошло? Вокруг ночь, но шатер освещало несколько свечей, в которых можно было разглядеть очертания предметов. Все было таким же, как помнила Адалин. Значит, несколько часов? Все равно это слишком много. Даже минута бытия не собой — слишком много. Ощущение бессилия, потери контроля, обреченности и полного одиночества ударили по ней с силой молота, сорвав дыхание. А еще болезненным теплом, исходящим из груди, начала разливаться горькая ненависть. К этому шалашу из шкур и палок, к старухе, которая все же сдохла — туда ей и дорога — к Руфусу, за то, что сдался. И к себе. Потому что не хватило воли защитить себя.    Не оборачиваясь на Руфуса, не говоря ему ни слова, Адалин быстрым шагом вышла на улицу и пошла прочь. Куда-то в сторону лагеря. Впрочем, в лагерь возвращаться она тоже не хотела. Там был Холт и при мысли о том, что придется докладывать о задании и видеть его заботливый и теплый взгляд, будто бы всегда утешающий, становилось тошно. Что бы он там не говорил, Адалин была слабой. Однажды он это разглядит. Но пусть лучше не сейчас.    В стороне от дороги журчал и блестел в свете луны ручей, бегущий по дну овражка. Там, где овраг становился уже, с одного берега на другой, было перекинуто толстенное поваленное дерево, сухое и почти гладкое, всего лишь с несколькими обломанными ветками, торчащими в сторону подобно острым шипам. Почему бы не остаться здесь? Не на долго. До утра.   Адалин сошла с тропинки, оскальзываясь на промерзшей и покрытой настом земле. Откинула с пути лианы плюща с кажущимися черными в ночи листьями, который свисал с переплетения веток над головой. Плющ мазнул по щеке, но она не обратила внимания и подошла к бревну. Осторожно, держась за сучки, она прошла по нему до середины и села. Ноги болтались в воздухе над с гулом несущимся внизу ручьем. Даже не ручьем, а скорее небольшой, но бурной рекой, бьющейся о пороги и камни.    Да, это было хорошее место, чтобы спрятаться. Адалин обхватила свои плечи, как делала всегда, когда чувствовала себя особенно уязвимой. Распущенные длинные волосы укрыли ее будто бы одеялом, защищая от всего мира. Очень хотелось расплакаться. Из-за жалости к себе, потому что пришлось пережить несколько кошмаров за один день, из-за чувства предательства, из-за того, что воспоминания Кириэ теперь навсегда останутся с ней. Из-за усталости.    Но слез не было.

Стоянка эльфов   - Конечно, знаешь, мама, - теплой сыновней улыбкой ответил он. - Я помню, как ты сама учила нас и знакомила с Рощей. Я никогда не забывал твоих уроков. И Кириэ тоже. - он улыбнулся эльфийка. - Правда, леталлан?   — Я помню, — кивнула Кириэ, но переведя взгляд на мать нахмурилась. В сердце у нее поселилось темное, нехорошее предчувствие. — Мама, ты хочешь уйти так поздно? Останься, пожалуйста. Нам так тебя не хватало. И каждая минута вместе важна.

Стоянка эльфов   Кириэ кивнула, поддакивая брату. Дом изменился с ее прошлых воспоминаний, но не очень сильно. Так что она смогла найти три глиняные тарелки и чашки к ним.    — Сколько времени прошло? С тех пор, как мы... не вернулись, — спросила Кириэ, всматриваясь в морщинки на лице матери. — Пятнадцать? Больше?

Стоянка эльфов   Адалин вскинула голову. Посмотрела на мага, который... сдался? Он просто стоял, обнимая старуху и не делал ничего. Отдал обе их жизни эльфам из воспоминаний.    — Руфус... Почему?! Я могу... я могу закончить, — сипло прошептала Адалин.   Она нашла в себе силы встать. Она обнажила стилет. И сделала шаг к старухе. Адалин хотела жить. Так хотела, что не думала ни о последствиях, ни о приказах, ни о крови, которая окажется на ее руках. Все это не важно. Все это маленькая цена за выживание, которую она научилась платить с детства.    Кириэ вырвалась на свободу. Подавила собой сознание Адалин. Стилет упал на землю почти беззвучно и она открытой ладонью потянулась к матери.   — Мама, — Кириэ взяла ее за руку и погладила тыльную сторону сухой старой ладони большим пальцем. — Теперь мы будем вместе. Обещаю, мама.

Стоянка эльфов   — Мне жаль. Но проклятие невозможно снять. Только смерть того, кто его наложил... — она горько усмехнулась. — То есть, меня, снимет его с вас. Вы проживете со мной как Тирошан и Кириэ, пока не закончатся отведенные мне годы, а потом... все будет всего лишь сном. Мороком, который забудется на следующее утро. Вы вернетесь к своему народу и будете жить, получите дар, который никогда уже не получат мои дети. Вы будете жить. А они — нет.   Сознание Кириэ изо всех сил пыталось вернуть себе контроль. Адалин чувствовала, будто ее разум распадается на две части, одна из которых рвется к сказительнице, чтобы стиснуть в объятиях, а другая... другая, чтобы... убить? Нет. Чтобы спасти себя. Страх потерять себя, свою личность, свои воспоминания и даже свою боль был на столько силен, что у Адалин не оставалось выбора.    Она действовала инстинктивно, даже не думая, как загнанный зверь в момент опасности. Бесшумно шагнула в сторону, оказавшись за спиной старухи и потянулась к стилету. Пальцы легли на холодную кожаную рукоять.   Руфус, не выпуская старуху из объятий, посмотрел на Адалин взглядом на столько пронзительным и мудрым, что она замерла на мгновение, будто оцепенела. Маг легко качнул головой. "Нет" — сказал он без слов.    Рука, держащая кинжал, ослабла, так и не вытащив его из ножен, плечи Адалин опустились. Она отшатнулась, сжалась и, не устояв на подкосившихся ногах, рухнула на колени и закрыла глаза руками. Сознание Кириэ все еще билось в ее разуме. Почти прорвалось. Почти захватило контроль.    — Хватит, — прошептала Адалин. — Отпусти нас. 

Стоянка эльфов   Адалин снова стала собой. Последние долгие часы она будто бы была за прочной стеклянной стеной, заблудилась в тумане, сквозь который едва просматривались очертания мира. И вдруг стена рухнула, туман рассеялся и свет ярко ударил по глазам. Она была под навесом, рядом с Руфусом, который держал за руки эльфийскую стуруху, а свет, показавшийся ослепительным, оказался всего лишь тусклым пламенем свечей.    Адалин зажала рот рукой, чтобы не завопить. Так сильно, что в щеку больно впились ногти. Воспоминания навалились на нее в один миг, как сошедшая лавина. Палатка. То, что произошло в палатке. Вся боль, унижение, мерзость и страх. Все подробности того, что с ней сделали.   Нет. Не с ней. С Кириэ. Но ощущения и воспоминания были на столько же реальными, на сколько реальным они были после ночного кошмара. Ее будто бы распороли с низу доверху и вывернули наизнанку, причинив столько боли, сколько Адалин никогда не чувствовала.    Чужой боли. Не ее. Боли, которую причинила она. А теперь боли, которую пришлось пережить девочке, желающий всего лишь спасти своего брата и клан.   "Это все не правда, — подумала она. — Это сны. Всего лишь сны и я в порядке." Она повторяла это в голове раз за разом, все еще зажимая рот. Она заметила, что прикусила кожу на пальце, только когда реальная боль прошила руку разрядом.   — За что? — выдавила она, позволив себе говорить. Вопрос был... Адалин не знала, спрашивала ли о том, за что сказительница обрекла ее на муки воспоминаний или, за что люди в этих воспоминаниях так жестоко обошлись с ее семьей.

Стоянка эльфов   — Вы вернулись, — только и сказала Хаэслана. Ей не нужно было спрашивать, нашли ли наемники ее амулет. Она видела по их лицам, что нашли. — Тирошан, Кириэ... я так долго... — по щекам ее потекли слезы, и она смахнула их дрожащей рукой.   — Мамочка! — Кириэ выпустила руку брата и бросилась к Хаэслане. Обхватила ее худые плечи и прижала. Кириэ была теперь такой высокой в сравнении с матерью, что пришлось нагнуться, чтобы поцеловать ее в макушку, покрытую теперь седыми волосами.  Осознав, что наверняка ее новое тело теперь и сильнее, она ослабила хватку и, склонившись, прижалась щекой к щеке.

Мертвая застава   — Тирошан, я... Что случилось? Что с нами? — спросила Кириэ у брата. Он теперь был другим. Куда выше, с черными как смоль волосами и глазами. Старше, со щетиной на лице. Он был человеком. Но Кириэ ясно знала, что перед ней брат.

Мертвая застава   Кириэ без единого звука открыла рот, глаза ее округлились и она инстинктивно сжалась в комочек, отпрянула, глядя на то, что осталось от лица человека, когда он только зашел в палатку. Мысли будто замерзли и вместе с этим замерзла и она сама, будто застывшая во времени мошка. Бесконечность не хотела кончаться. Но все же оборвалась вместе с тем, как командир пошатнулся и рухнул на землю мешком.    С оледеневших губ Кириэ сорвался вопль, грудной, раздирающий на части не только горло, но и ее собственные уши. Будто кричала не она сама, будто вопль был везде: вокруг, внутри ее, будто лес вопил вместе с ней.

Мертвая застава   — Будешь хорошей девочкой, и проживешь до завтра. — Взяв ее за руку, он потащил Кириэ к шатру, над которым висел потрепанный ветром и непогодой флаг. Флаг с драконом.   Кириэ кивнула. Говорить она не рискнула, потому что если откроет рот, не сможет сдержать рвущихся наружу рыданий. Бросив на брата короткий взгляд — не последний, она знала, что должна увидеть Тирошана снова — девушка пошла следом за командиром, преодолевая предательское сопротивления окаменевшего тела.