Ettra

Лес   — Ну вот. Это разве было так тяжело? — Викториа похлопала Адалин по руке и улыбнулась, отпуская ее.   Только когда жжение от ранок прошло, Адалин поняла насколько на самом деле оно был навязчивым и сильным. Как она рисовала все это время не чувствуя ничего? Пожалуй, это хорошо, что Викториа оказалась тут и помогла с исцелением. Адалин не планировала возвращаться в лагерь в ближайшее время и, продолжив рисовать с прежним усердием, добилась бы того, что стерла кожу до мяса и, считай, осталась бы без руки.    — Так лучше, — кивнула Адалин, дернув руку к себе. 

Лес   — Дай свою руку. И перестань вести себя, как непослушный ребенок, — она протянула руку, ожидая ответа.   Адалин опешила и невольно приоткрыла рот и выпучила в глаза от удивления. Как, Создатель, она должна реагировать на такие выпады? Сначала Викториа нарушила ее покой своим присутствием, теперь приказывает, как воспитательница в приюте. Первым и самым привычным было желание сбежать куда подальше, где никто не будет ее трогать, но нет. Так эта проблема не решится.    — Мне это не мешает, — ответила Адалин самым спокойным голосом, на какой сейчас была способна. Впрочем, раздражение все равно прорывалось наружу. — И я могу справиться сама. Но если ты хочешь... Она сняла бинты и протянула руку. Может быть, Виктория и правда не хотела ничего плохого, не на столько ведь она глупа, чтобы вредить члену отряда. Адалин часто делала поспешные выводы, а в таком состоянии как сегодня, вовсе не могла доверять своим суждениям. 

Лес   — Прости, что отвлекаю... — она кивнула на окровавленные пальцы художницы. — Могу с этим помочь. И не отнекивайся, пожалуйста; мне все равно надо тренироваться в новом для себя заклинании, а тут такая возможность.   Момент отрешенности и даже потери себя, который Адалин испытывала полностью погрузившись в рисование, рассеялся и сменился напряжением, как только она увидела Викторию. В присутствии тевинтерки она чувствовала себя не лучше, чем рядом с Ринн. Вечно настороже, в ожидании подвоха или укола. Пусть Виктория была лаэтанкой, вела себя как благородная, а от большинства благородных Адалин научилась не ждать ничего хорошего. Руфус был скорее исключением.   А сейчас Адалин еще и злилась из-за вторжения в личное пространство. Она все еще не хотела никого видеть и ни с кем разговаривать. Резко захлопнув альбом, не дав шанса что-либо разглядеть, она убрала его в сумку и выпрямилась. Раненую руку девушка инстинктивно прижала к себе. Она доверяла лечение Руфусу, но не той, кто знаком с магией крови.    — Нет, — сказала Адалин. Ее голос после долгого молчания был сухим и ломким. — Ты хотела что-то еще?

Лес   Наконец занялся рассвет. Небо из черного окрасилось в синий, первые блики света заиграли на воде мягкими всполохами, темнота отступила. Не медля ни секунды, Адалин вытащила альбом и зажав карандаш в перебинтованных пальцах, начала рисовать. Тонкий кончик угля царапал бумагу, точно булавка, нанося штрихи и контуры, заполняя пустоту клубком линий. Линии наползали друг на друга, прерывались жирными пятнами, смазывались ее рукой и текли, как кровь.     Сначала она рисовала неясные формы и силуэты, не складывавшиеся ни во что конкретное, сколько ни смотри. Круги, спирали, острые штрихи, расположенные по кругу и устремленные к центру листа. Один лист она полностью закрасила черным. Потом в мешанине пятен Адалин стала видеть нечто осмысленное. Руки. Головы. Фигуры. Она ухватилась за это, начав рисовать еще неистовее и быстрее, полностью отдавшись чувствам. Сдавшись в их власть.   Боль. Страх. Жесткий холодный стол под щекой, лужица горячих слез. Хриплое дыхание мужчины над ней и грубые безжалостные руки на бедрах. Боль. Страх. Унижение. Ничего нельзя сделать, только терпеть, только смотреть на огонек свечи и считать минуты.    Все это Адалин рисовала. Бумага будто бы кровоточила, когда она прижимала к ней карандаш. В центре листа она нарисовала сжавшуюся в комок женскую фигуру. Ее лицо было грубо замазано, почти изодрано углем. Чернота была на кончиках пальцев, на коленях, черной была коса, обвивающаяся вокруг шеи. Со всех сторон к женщине тянулись руки, множество рук, хватающих и толкающих друг друга, в попытках дотронуться до нее.    Адалин поняла, что плачет, когда слеза упала на бумагу, на одну из рук, размыв кривые угольные пальцы в кляксу.   Потребность продолжать рисование стала только сильнее, превратилась в навязчивую идею. Ей нужно было выплеснуть все чувства и эмоции, которым она могла дать волю только на бумаге. И Адалин продолжила собственным портретом, с распахнутыми от ужаса глазами, с застывшем в крике ртом, закрытым прижатой к нему ладонью. Дрожащими пальцами перевернула лист и снова дала карандашу и мыслям свободу. Каждый новый рисунок становился детальнее, натуралистичнее, ближе к тому, что Адалин видела в воспоминаниях. Слезы на столе, огромная мужская фигура, полностью заштрихованная черным, рука в волосах бледной растрепанной женщины. Кажется, у нее была коса? Или это случайные штрихи, легшие похожим образом?   Вчерашние ранки на пальцах снова кровоточили, пропитывая бинты кровью, и сейчас боль показалась Адалин правильной. То, что она делала, то, что рисовала, было болезненным, жгучим и тяжелым. Но это далеко не все, что нужно изобразить. У нее было предостаточно кошмаров.   Открытое окно. Страх. Разбросанные на полу вещи, силуэт женщины — Адалин, прижимающей Марвина к полу. Удавка. Страх. Некуда бежать. Тюремная камера, истощенные люди. Решимость, которая сменилась сначала недоверием, а потом надеждой, когда две фигуры в черном мелькнули в коридоре. И страх, когда сердце делало последние удары.   Эти моменты до жути ярко впечатались в ее память и проносились в голове, когда она продолжала рисовать, терзая бумагу в смутном подобии транса. Адалин не думала и не анализировала, а просто отдалась моменту и собственной боли. К изображениям ее самой добавился портрет Марвина с выпученными от удушья глазами, еретики в камере, опять сама Адалин с удавкой в руках, Адалин, хватающая себя за шею, Адалин, кричащая в пустоту.   На каждый рисунок уходило не больше пяти — десяти минут, она ограничивалась быстрыми линиями, показывающими самую суть. Но каждый рисунок был более живым и целостным, чем сама девушка.

Лагерь - Лес   Что-то разбудило Адалин. Она села на спальнике с бешено колотящимся сердцем и шумом в ушах, чувствуя будто ее резко выдернуло в реальность из свободного падения в бесконечность. Звуки вокруг показались особенно громкими, будто звучали внутри ее головы. Ветер снаружи свистел и гудел, шелестел голыми ветвями деревьев, поддевал полу палатки, которая хлопала в неровном хаотичном ритме. Холт тихо дышал чуть позади. Несмотря на то, что он пытался быть очень тихим, Адалин слышала, как он вернулся. Только после этого она смогла заснуть. Жаль, ненадолго.    Перед тем, как лечь и закрыть глаза, Адалин не гасила свечи, но сейчас они не горели и в кромешной темноте она с трудом могла разглядеть силуэт Холта. Он, не считая того, что от дыхания грудная клетка поднималась и опускалась, не шевелился и, кажется, не проснулся. В эту ночь Адалин была тихой, не сипела, глотая воздух, как после кошмаров, когда разбудила агента.    Но кошмары все еще были с ней. Все они. Не потому ли она проснулась, что хлопанье палатки напомнило ей о том, как хлопала штора в комнате Марвина? В тот день, когда она убила его. Или же, дыхание Холта, немного хриплое, в ее сознании стало дыханием лесоруба, который насиловал Кириэ?    Вокруг стало очень-очень холодно, так, будто сама Адалин была источником этого холода. Она легла на спальник и свернулась в клубочек, поджав под себя ноги, стараясь сохранить в грудь крохи тепла, спрятать его от жуткого и пробирающего до костей мороза. Он не был реальным. Скорее этот холод был таким, какой приходит вместе со страхом, заставляя тело цепенеть.    Как боялся Марвин перед смертью. Как цепенела Кириэ, когда лесоруб вел ее к палатке... Во всем, что с ней сделали, самым ужасным было смирение, покорность и обреченность. Она могла дать отпор, сражаться до последнего, но вместо этого сдалась и позволила...   Адалин не должна об этом думать!    Песнь Света. Ей нужна была Песнь. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться и найти нужный ритм, заставить его заглушить мучительный поток мыслей, переливающийся за край, заставляющий ее захлебываться. Мелодия звучала очень тихо, растворяясь и обрываясь, как будто чистый журчащий ручей, каким она должна быть, пересох и истощился. Каждый раз, когда Адалин вроде бы ловила звуки Песни, она тут же ускользала, становясь еще больше неразличимой, чем прежде.   От отчаяния и беспомощности, охватившей ее, хотелось плакать, хоть это и было бесполезно. Адалин не могла бороться с собственной тьмой, давно живущей в ее сердце. А теперь эта тьма только разрослась, пируя на кошмарах. Единственное, что она могла и желала сейчас сделать — бежать. Спрятаться ото всех и от себя самой.    Адалин сдержалась, тихо встала, стараясь не шелестеть одеждой, обулась и захватив с собой плащ и рюкзак, вышла на улицу. Ветер ударил ей в лицо, обжигая по зимнему холодным прикосновением. Костер в центре лагеря все еще тлел, призывно мигая красноватыми искрами и выпуская в ночное небо тонкую струйку белого дыма. Рядом с ними она могла бы найти тепло. Но скоро начнут просыпаться наемники. Адалин не хотела видеть никого из них, даже Холта или Руфуса. Ей нужно было побыть одной.   Ноги понесли ее к лесу, на шум гудящей внизу реки, к бревну, зависшему над водой. Добравшись до середины, она села и свесила ноги, в пустоту. Река внизу продолжала шуметь, буйным потоком устремляясь вперед. Адалин вдруг поняла, почему ей так нравится это место. Кроме звука, заглушающего все прочие и чувства уединенности и невесомости, она могла представить, что сама похожа на реку или ветер. Что она нечто неодушевленное, не имеющее мыслей, способное существовать ни о чем не думая и ничего не чувствуя. Тогда она была бы свободной.   Свободной хотя бы от кошмаров, которые чувствуя ее уязвимость с новой силой пытались захватить ее разум. Удивительно, что Адалин продержалась вчерашний день, почти не думая о произошедшем. Она проснулась с единственным желанием — исчезнуть, но потом рядом с ней были люди: Холт, Руфус, Ринн, даже Зиндерманн. А когда Адалин оставалась одна, то не позволяла себе бездействовать.   Ей бы и сейчас найти занятие, но... для этого ей нужно было дождаться рассвета. А пока что она сидела, кутаясь в плащ, почти без движения, и пустым взглядом смотрела на тонкую полоску голубого неба на горизонте.   Тонкая сгорбленная фигурка, зависшая будто бы в невесомости над рекой.

Двенадцать лет назад (Адалин 11 лет)   На улице стояла ночь, когда Адалин проснулась. Тихо. Если не считать шуршание мышей под полом и стук дождя по крыше, но эти звуки были привычны. И темно так, будто бы глаза все еще закрыты. Однако, что-то ее разбудило. Сердце тревожно бухало в груди, пропуская удары. Адалин приподнялась на локтях, и кровать пронзительно скрипнула. Звук, показавшийся раскатом грома, заставил ее вздрогнуть, но, кажется, никто не проснулся. Отца после пьянки даже пожар не разбудит, а Инид все равно не сможет встать с кровати после побоев. Чутко спал только Элтер... Элтер! Вот что разбудило Адалин. На кровати рядом с ней было пусто. Брат пропал. Ладони ее покрылись липким потом и по спине пробежал озноб. Не заботясь о шуме, она села. Деревянный пол обжег ступни холодом. С наступлением осени в доме становилось почти так же холодно, как и на улице. Только бы брат не додумался уйти из дому! Он так перепугался, когда отец колотил Инид, что весь день с тех пор отказывался говорить. Адалин и сама перепугалась. На мгновение ей показалось, что он не остановится, пока не убьет мачеху. Может, уйти это лучший вариант… Только вот Инид даже слышать об этом не хотела — слишком она боялась отца. А сбежать вдвоем — значит лишить брата матери, как однажды лишили ее. На такое девочка пойти не могла. Адалин пальцами, которые вдруг отказались слушаться, натянула на ноги галоши и встала. Прошла мимо окна, за которым бушевал ливень и заглянула за шкаф, отгораживающий угол, где стояла кровать родителей, от остальной комнаты. Брат стоял там, возле самой головы отца, не шевелясь и словно не дыша. Одетый в одну рубашку, доходящую до колена и открывающую бледные и тонкие руки. Он держал что-то в руке, но предмет таял в тенях, превращаясь в пятно — не разглядеть. Не убежал. Это принесло Адалин волну облегчения, потому что едва ли она смогла бы отыскать его среди ночи в дождь. Адалин тронула брата за плечо, но он даже не дрогнул, будто статуя какая. Не отводя взгляда, он смотрел на спящего отца. И беззвучно плакал. Она обняла его, попыталась мягко развернуть к себе лицом, прижать и утешить, но Элтер не позволил. С неожиданной для такого хрупкого тела силой, он стряхнул руки Адалин и с задумчивым выражением лица навис над отцом, вслушиваясь в его дыхание. Будто ждал. Или пытался решиться на что-то. Жутко. Ссоры родителей очень ранили Элтера. После того, как отец входил в кураж и начинал ломать все, что попадется под руку, в том числе и Инид, брат замыкался в себе. Из человечка, который был для Адалин единственной радостью и солнцем, он становился будто бы живым трупом. Почти не ел и мало говорил. Андрасте знает, сколько еще он вынесет, пока не сломается. Инид ведь его родная мать; Адалин бы тоже не вынесла, если была бы вынуждена из недели в неделю смотреть как избивают до полусмерти ее мамочку. Отец всхрапнул и перевернулся на другой бок. Вспышка молнии очертила его пепельного цвета лицо, расчерченное глубокими морщинами. Он показался девочеке немощным и слабым стариком, хотя ему было чуть больше сорока. Такое обманчивое впечатление тут же рассеялось, когда она перевела взгляд на Инид, клубочком свернувшуюся у стены. Одеяло укрывало ее до подбородка, но Адалин знала, что под ним, на руках и плечах мачехи, скрываются бордовые и черно-фиолетовые синяки. Инид открыла глаза. Точнее один глаз, потому что другой опух и заплыл, после того, как отец ударил ее по лицу. И от этого взгляда, взгляда человека, который готов и даже хочет умереть, Адалин стало так дурно, что она приложила руку ко рту, чтобы сдержать стон. Элтер попятился назад и уперся спиной в шкаф. Что-то глухо ударилось о пол и, вздрогнув, брат резко развернулся и побежал на кровать. Адалин целую минуту ждала с колотящимся сердцем, вглядываясь в лицо отца. Но он продолжал спать. Его свистящее, булькающее дыхание казалось неестественным в царившем молчании. На цыпочках девочка отступила назад и присела возле шкафа, чтобы подобрать упавший предмет. Пальцы коснулись чего-то холодного, тусклый свет из окна блеснул на тонкой полоске металла. Адалин поднесла предмет к глазам и охнула. В ее руке был маленький ножик. “Помоги нам, Пророчица Андрасте. Как же так, Элтер?” Она вернула нож на кухонный стол и села рядом с братом на край кровати. Укрыла его голые плечи одеялом и нежно, боясь его спугнуть, заключила в объятия. Элтер расслабился и привалился головой к груди Адалин. Она почувствовала, как тело брата сотрясала мелкая дрожь беззвучных рыданий и уткнулась лицом в его макушку. Как его утешить? Да и разве тут помогут слова? Адалин могла сказать, что все будет хорошо, брат даже мог поверить ей, но не хотела врать. Только не Элтеру, даже если от лжи ему станет лучше, до тех пор, пока отец опять не возьмется за свое. А это обязательно случится, не в эту неделю, так в следующую. И тогда ему станет еще больней не только из-за отца, но и из-за обмана сестры. Единственное, что могла Адалин — пытаться быть сильной, как бы ей не хотелось на самом деле забиться в угол и кричать во все горло от бессилия и боли. Могла закрывать его от ударов отца, отдавать свою порцию еды и иногда радовать сладостями и игрушками. Ей же для того, чтобы почувствовать себя счастливой доставало всего лишь улыбки брата. Целую вечность они молчали, прежде, чем Элтер поднял голову. В темноте нельзя было разглядеть его глаз, но Адалин знала, что они голубые. Но не холодного и мутного оттенка похожего на штормовое море, как у нее, а чистые и ясные. — Лучше бы его не было, — прошептал Элтер. Адалин промолчала, только прижала брата еще крепче, и погладила по непослушным кучерявым волосам. Лучше бы его не стало. Она тоже так думала. Но мир ужасно несправедлив. Каждое утро отец просыпался, вдыхал полной грудью, твердо вставал на ноги, прикладывался к бутылке и уходил на работу, если была, или кутить с приятелями. А потом возвращался, уже не на таких твердых ногах, иногда побитый, но все еще дышащий полной грудью, живой. Адалин видела десятки спившихся бродяг, медленно умирающих от того, что тело отказывало. Видела пьяные драки, которые заканчивались поножовщиной и парочкой трупов. Она каждый день мечтала, чтобы отец не вернулся, и не могла взять в толк, почему он все еще жив. Она молила Андрасте о спасении, но спасение все не приходило. Может, ее мысли были теперь грязны и порочны и она не заслуживает ничего, кроме страданий. Но Элтер еще не испорчен болью и улицей. Сегодня он подошел к грани, но Адалин хотела верить, что для него остался шанс на лучшую, счастливую жизнь. — Не думай ни о чем таком, пожалуйста, — попросила Адалин, баюкая брата. — Оставь это мне. Я что-нибудь придумаю. — Правда? Обещаешь? — его голос был таким чистым, таким доверчивым, что у Адалин закололо в груди. — Обещаю, — ответила она, зная, что не способна ему соврать.   ***   Громовой голос отца слышался даже снаружи дома, но разобрать слова не получалось. Адалин заглянула в мутное обледеневшее окно — Элтер был там, прятался за Инид. Отец стоял спиной и его руки трясло от еле сдерживаемого гнева. Последний месяц все было спокойно. Может, отец чувствовал вину за прошлый раз, хотя Адалин сомневалась, что он на это способен. Следовало ожидать, что он опять сорвется. Каждый новый раз обычно был хуже предыдущего и оставалось только гадать, какой для Инид станет последним. Адалин знала, что делать. Повинуясь возникшей внутри нее холодной уверенности, задавившей все остальные чувства, она вошла в сарайчик и вынула половицу. Ей нужно было кое-что взять. Не прошло и минуты, как Адалин отворила дверь в дом и, вопреки разуму, прошмыгнула внутрь. Никто не обратил на нее внимания. — Нет, Дорин, все было не так, поверь, — пятясь, причитала Инид. На ее щеке краснел след от удара. Она попятилась и почти уперлась спиной в кровать. Элтер позади нее не плакал, его побелевшее лицо застыло в выражении полного ужаса. — Думаешь, я не знаю, что ты задумала сбежать? Отец подался вперед, сейчас их разделяло не больше пары шагов. Хуже всего — он был абсолютно трезв. — Нет, я ничего такого не хотела… — Не ври мне! — взревел отец. — Я нашел те деньги, что ты воровала, и я видел, как ты ворковала с тем хмырем. Адалин, прижавшись к стенке, скользнула на кухню, со странной отрешенностью смотря на скандал. За окном началась метель, засвистел, застучал в окна ветер, и в доме как-то резко похолодало. Или это страх заставил пальцы Адалин закоченеть? — Шлюха! Решила, ты ему нужна со своим бесполезным выродком? Сбежишь и будешь жить счастливо? — лицо отца исказила презрительная гримаса. — Нет уж, даже не думай о том, чтобы меня кинуть. Этот дом ты покинешь только трупом, уж это я тебе обещаю. В один рывок он оказался возле Инид и схватил ее за волосы. Занес руку для удара, но вдруг отшатнулся. Адалин не успела заметить, как Инид достала нож, но увидела неловкий выпад, который едва задел отца. Адалин проглотила рвущийся крик и заставила себя сделать очередной шаг в сторону кухни. Отец удивленно посмотрел вниз, на рубаху. От пупа до подола ткань порвалась, но крови на ней не было. Он зашелся лающим, неестественным смехом. — Зарезать меня, дрянь, решила? — Одним взмахом отец выбил нож из руки Инид и повалил ее на кровать. Элтер оглушительно заорал и кинулся наперерез, закрыл мать, выставив обе руки вперед. — Мы не уйдем, правда, не надо больше, — взмолился брат. — Тоже захотел получить? Ладно. Адалин присела перед шкафчиком у печи и заглянула в затхлую темноту. Где же?.. У отца всегда была припрятана самогонка на случай, если ему вдруг захочется выпить. Позади раздался грохот и треск ломающегося дерева. Затем, тяжелые глухие удары и вопль Элтера. Ну где же?! Она судорожными непослушными пальцами открывала шкафчик за шкафчиком, пока наконец не отыскала несколько заветных бутылок. Пробка слетела на удивление легко и в нос ударил знакомый отвратительный запах. Адалин понадобилось всего лишь мгновение, чтобы сделать задуманное и вернуть пробку на место. В комнате все еще продолжался кошмар. Одной рукой отец держал Инид за волосы, вынудив задирать покрытое кровью лицо, а другой, в которой была ножка сломанного стула — вот что оказывается трещало — лупил Элтера. Большинство ударов приходилось по ноге, она посинела. Это все она виновата. Из-за нее отец стал таким. Адалин поставила бутылку на видное место — центр стола. — Папа? — позвала она. Он повернулся, в его глазах читалась готовность убивать. — Ааа, и ты здесь! Нравится смотреть? — Они теперь не сбегут, ты добился своего. Я нашла тебе выпить. — Адалин сглотнула, ощутив внезапно появившуюся тошноту, спазмом скрутившую живот. Отец откинул Инид, будто та была невесомой, и подошел к Адалин. Ее он ненавидел куда больше. И было за что. Скользкая костлявая рука сомкнулась на шее девочки, и из ее глаз брызнули слезы. Комната и покрасневшее лицо отца расплылось перед глазами. Он не проронил ни слова. И от этого она действительно пришла в ужас. Теперь простыми побоями все не закончится. Адалин всегда подозревала, что отец, так или иначе, кого-то убьет. По крайней мере, это будет последнее, что он сделает. Когда грудь уже горела огнем, а сознание начало туманиться, пальцы наконец разжались. Адалин повалилась ничком на пол и судорожно потянулась к горлу, будто могла унять настойчивую мешающую дышать боль. Вдох. Еще один. Жива. Все еще плохо соображая, она поползла спиной назад, не сводя взгляда с отца. Он, привалившись к стене, пил из той самой бутылки, которую Адалин оставила на столе. Весь вечер отец выпивал, пока Адалин с мачехой и братом, старались как можно тише позаботиться друг о друге. Нога Элтера не сгибалась и распухла, у Инид оказалась разбита голова и она долго не могла остановить заливающую глаза кровь. Адалин отделалась только саднящим горлом. Опустошив все бутылки, отец лег спать. И больше не проснулся. На следующий день после той ночи, когда Адалин обнаружила Элтера над постелью родителей, она отыскала Десмонда. Вместо денег за работу она попросила кое-что другое. И Десмонд, не задавая вопросы, добыл ей то, что она так хотела — маленький пузырек настойки из корня смерти. Вот так, в одно мгновение, одним движением руки, которой она налила яд в бутылку отца, Адалин стала убийцей.   ***   Месяц спустя Адалин стояла у дверей сиротского приюта, пока Инид разговаривала с хозяйкой. Женщина была отвратительно толстая, с розовой кожей и волосами, убранными под нелепый чепчик. Она поглядывала на Адалин мутными подслеповатыми глазами с улыбкой такой сладкой, что только дурак поверил бы в ее искренность. С покорной обреченностью девочка разглядывала деревянные стены, изъеденные жучком и местами прогнившие. Из маленьких окошек открывался вид на заметенный снегом пустой двор, где несколько детей играли в снежки. Кажется, им даже было весело. Из коридора тянуло кисловатым запахом какой-то еды. Запах показался Адалин привлекательным, представилась большая миска супа, такого горячего, что от него шел пар. Живот невольно заурчал. Она тут же себя одернула, напомнив, почему оказалась в приюте. Подошла Инид. Она теперь выглядела куда лучше, чем Адалин когда либо видела. Вместо затравленного выражения на ее лице появилось спокойствие, даже уверенность. Синяки сошли, ссадины затянулись. Несмотря на худобу и впалые щеки, Инид можно было назвать красивой. — Это ненадолго, Адалин. — Инид опустилась на корточки, чтобы оказаться на уровне глаз Адалин. Адалин кивнула. А что она хотела? Чего ждала? Что они втроем наконец-то будут жить спокойно и счастливо, что станут настоящей крепкой семьей? Что Инид заменит ей мать? Какая чепуха! Ни на минуту Адалин не должна забывать, что сотворила. Что она убила собственного отца. И каким бы необходимым этот поступок не казался, это не меняет того, что она стала чудовищем. И не заслужила в этой жизни ничего хорошего. — Несколько месяцев, может быть, полгода. Я заработаю денег, чтобы мы все не голодали, и вернусь за тобой, — продолжила Инид. Адалин опять кивнула и отвернулась. Конечно, Элтер остался с ней. У него пока что не получалось пройти больше десятка шагов, и в приюте о нем не могли позаботиться так же хорошо, как могла бы Инид. Или же Инид просто его любила, потому не отдала. Адалин же любить было не за что. Убийцы этого не достойны. Она подошла к мерзкой женщине и взялась за протянутую ей руку. — Прости меня, пожалуйста, — донесся голос Инид. — Я вернусь. Адалин так и не сказала ни слова.

Лес   Пальцы, которым Адалин последние четыре или пять часов заряжала арбалет и выдирала болты из дерева жгло огнем, несмотря на то, что руки почти онемели и даже боль в плечах и спине едва ощущалась. Каждый раз, когда она взводила арбалет, пальцы соскальзывали, под ними чувствовалось что-то липкое. Последний час она говорила себе, что пора заканчивать, но не могла остановиться, будто бы летела с горы на бешеной скорости, неспособная затормозить, пока не врежется в землю и не разобьется.    Только когда ее мышцы буквально оказались неспособными держать оружие стабильно и без дрожи, Адалин закончила тренировку. Она убрала арбалет за спину, снова почувствовав липкое прикосновение к рукояти, и посмотрела на свои руки. По правой ладони была размазана кровь, которая даже в темноте выделялась темным пятном на белом фоне. На указательном пальце крови оказалось больше всего: она еще не высохла и едва заметно блестела в лунном свете. Похоже, Адалин содрала кожу.  Дереву-мишени тоже досталось. Болты изрешетили его так густо, что Адалин пришлось содрать в одном месте начавшую отваливаться кору, и теперь на черном стволе зияла большая светлая "рана". Держа руки перед собой, девушка опустилась на землю прямо под ней и тяжело привалилась к дереву под ней. Пока не очень сильная ноющая боль от кончиков пальцев начала разливаться по всему телу и пришлось сжать зубы и дышать глубже, чтобы стало легче терпеть. Зря она так с собой. Руки были главным оружием Адалин и она должна была относиться к нему со всем вниманием и заботой. Вместо этого тренировка из способа поднять навыки и скоротать время до сна превратилась в самоистязание. Она даже не улучшила свой результат. Наоборот, под конец вместо четверти болтов мимо ствола летела добрая треть.    Позор.    Нужно было обработать ранки. И поесть. А потом попытаться заснуть. К счастью, Адалин чувствовала себя изнуренной достаточно сильно, чтобы надеяться на успешность попыток.    Аптечка осталась в рюкзаке, так что пришлось вернуться в палатку. Холт все еще не пришел и потому Адалин, не таясь, смыла с рук засохшую кровь и приложила густо смазанный лечебной мазью бинт к содранным мозолям, почувствовав приятную прохладу вместо пробирающего до кости жжения. До завтра руки достаточно подживут, чтобы она смогла крепко держать меч, если придется сражаться.    С ужином Адалин не мудрила. На готовку дичи сил уже не оставалось, потому она тут же, в палатке, съела эльфский бутерброд. Хотела запить отваром Руфуса, но фляга оказалась совершенно пуста. Проклятие! Пропускать день было не к стати, но выходить наружу, еще час проводить у костра... С другой стороны, разве она не искала любой способ занять себя делом, оттягивая момент сна? Захватив травы и котелок, Адалин сходила к реке за водой и вернулась к огню. Поставила котелок, насыпала нужные травы и принялась ждать, ковыряя угольки длинной палкой. Вылетающие маленькие и яркие искры, приковывали взгляд своим стремительным танцем среди языков пламени. Огонь все еще страшил девушку, но вместе с тем, действовал... чарующе. Опасная, первобытная стихия. Но она не только уничтожала все на своем пути, но и дарила жизнь, тепло, свет.   Все время, пока отвар готовился, настаивался и остывал, Адалин провела глядя на огонь, в неком подобии транса. Мысли, которые все же проползали в ее голову маленькими назойливыми ужами, сгорали в оранжевых всполохах.  В палатке все еще было пусто. Холт, где бы он ни был, не вернулся. Адалин не переживала за агента, он порой пропадал и до утра и определенно мог позаботиться о себе, даже если попал в передрягу. Без него по соседству разве что было холоднее. И... немного одиноко? Она уже привыкла, что Холт желал ей "спокойной ночи" перед сном. К тому же очень хотелось еще раз послушать, как он поет Песнь, снова почувствовать себя в безопасности дома, в кругу семьи. Вспомнить, что все же был на свете единственный человек, который ее действительно любил. Мама. Прежде, чем погасить свечи и забраться в спальник, Адалин долго разглядывала ее потрет, пытаясь вызвать в себе те чувства, что испытала утром. Покой. Покой. Напряженные как тетива арбалета нервы сопротивлялись, заставляя сердце биться слишком быстро и подкидывая все новые мысли, над которыми определенно не стоило сейчас размышлять. О том, что она недостаточно хорошо стреляет. О том, что рано или поздно, подведет Сопротивление и Холта. Что надоест ему и Руфусу своим нытьем. Что была бы счастлива, будь Десмонд рядом. Что Кириэ...    Адалин начала петь про себя, в попытке заглушить внутренний голос. Мелодию Песни, ту же самую, что исполнил Холт. Она не помнила слова, но этого и не требовалось. И только начав петь, она почувствовала, что узел в голове стал распутываться, будто она потянула за верную ниточку.  Через какое-то время Адалин смогла задремать.

Лес   - Ну если  я верно подметил, ты тоже начинаешь обучаться этой науке. Со временем тоже  будешь вполне себя уверенно чувствовать в лесу или в другой дикой местности   — Приходится обучаться, — отстраненно ответила Адалин, целясь в "мишень". Руки довольно быстро начали снова гудеть, но на физический дискомфорт она умела не обращать внимание, так что, сжав зубы и задержав дыхание, выстрелила в очередной раз. 

Лес   — Сначала просто  было интересно слушать их разговоры и беседовать.Оказалось что они многое знают повадки и привычки зверей, умения читать звериные тропы, оказалось что у них есть тоже своеобразная наука.   — Ясно, — кивнула Адалин. Теперь навыки Зиндерманна имели куда больше смысла.    Маг давно уже перестал казаться ей потенциальным предателем, как это было в начале, но все равно стоило к нему присмотреться. А так же к Виктории, с которой Адалин почти не общалась. Да и не горела желанием, предчувствуя, что впечатления от контакта с ней будут еще хуже, чем с Ринн.    О своей обязанности наблюдать за членами отряда Адалин в последнее время почти позабыла — слишком погрязла в других проблемах, которые неумолимо тянули на дно. 

Лес   -  Сначала меня учила бывшая   жрица, чтобы быстро перековалась в новую веру. Письму, чтению и  основным молитвам разикалов, когда мне было  пять лет, дед выписал гувернера.  -Там уже были более предметные занятия. История, география и тому подобное, а еще уроки верховой езды и обучению основе  воинских навыках  Но в возрасте семи лет, меня отправили в Академию, помимо магических дисциплин изучал языки, а так  же учился малевать натюрморты, играть на лютне. Правда последние было не долго, мне быстро наскучила живопись, а в музыке тоже не было особого прогресса   Об обучении благородных Адалин знала мало, но судя по тому, что все же знала, Зиндерманн ничем не отличался от остальных. Грамотность, военное дело, искусства. Куча подтирающих сопли учителей и слуг. Охотиться, судя по всему, он тоже научился в семье. Руфус говорил, что это популярное среди благородных развлечение. Но что-то не вписывалось в картинку, которую она пыталась сложить из того, что говорил и делал маг. Будто бы из под верхнего слоя проглядывало другое изображение, замазанное не очень тщательно.    Впрочем, в отличие от Виктории, которая очевидно плохо могла позаботиться о себе сама, Зиндерманн мог покинуть родной дом довольно давно, чтобы научиться тому, что обязательно для любого путешественника.    — И долго ты уже странствуешь? Или первый раз далеко от дома? — спросила Адалин, возвращаясь на позицию для стрельбы, после того, как собрала все болты. 

Лес   - В следующий раз захвачу с собой разведчика, картографа, кухарку и охотника. А то мне и еду приходится самому готовить, очень не благородно. Благородных учат многому тому, что может им потом понадобится в той же военной карьере или в мирной жизни. - Благородных леди учат готовить, не потому что  у них нет кухарки и повара, а чтобы те могли  разбираться в их работе. Так же и тут  Адалин.   — Обязательно захвати. И про секретаря с охранником не забудь, — буркнула Адалин, нажимая на спусковой крючок особенно сильно. Зиндерманн что, задал ей вопрос, чтобы, получив ответ, который, видимо, ему не понравился, попрактиковаться в сарказме? Болт пролетел мимо дерева и скрылся в кустах. С раздражением убрав арбалет за спину, Адалин пошла к дереву. Сначала выдернуть те болты, что попали, а потом поискать остальные. Парочку она уже потеряла и колчан немного опустел.    — И чему тебя еще учили? — спросила Адалин, не оборачиваясь. 

Лес   На то, как Зиндерманн чиркает что-то на земле, Адалин не смотрела, продолжая стрелять. В конце-концов, она не спрашивала, как чертить карты, потому что прекрасно знала это сама. По крайней мере знала все, что касается городских карт.    -  А чему должны учить благородных, по твоему мнению?  Благородные есть разные одни управляют  землями и заседают  в местном Совете, другие проводят всю жизнь в неге занимаясь только своими развлечениями. А есть кто ищет новые знания.   — Читать карты? Для черчения есть картографы. Ну или разведчики.  Адалин искоса глянула на Зиндерманна. Из всех членов отряда его и Ринн она понимала меньше всего. Вроде бы маг показывал себя как благородный пижон во многих ситуациях, а в других напрочь разбивал этот образ. Впрочем, Руфус тоже был не типичным благородным, но его манера держаться и необычные для знати навыки не вызывали чувства противоречия. 

Лес   -- Заросли около дороги, короче держись настороже если увидишь разграбленную телегу.  - Честно говоря я хочу сделать карту этой Рощи, чтобы нам было удобно в ней ориентироваться и отметить места, куда не ходить.   — Ты умеешь делать карты? — спросила Адалин, поднимаясь на ноги. Отдыха было достаточно.   Встав так, чтобы не задеть Зиндерманна, она снова взвела арбалет и выстрелила. Спать пока что не тянуло, для этого она недостаточно устала за день. Потому тренироваться Адалин собиралась до изнеможения, пока тело и мысли не станут вязкими и медлительными. Тогда ей будет немного легче не вспоминать.   — Не знала, что благородных этому учат, — добавила она, вставляя в ложе очередной болт.

Лес - В общем, если захочешь узнать, как правильно пользоваться арбалетом - спроси меня, как.  - девушка осеклась, увидев подошедшего Фела.   — Я учту, — бросила Адалин, понимая, что с этим пойдет к Ринн в последнюю очередь. Возможно, она воспользуется предложением Холта обучить ее стрельбе. Но все же, с чем-то Ринн действительно могла помочь и помогла. — С охотой ты хорошо показала.  -- Просто поговорить, - Фел  пожал плечами и посмотрел в свете магического освещение на свою руку. - Я тут,  гуляя по лесу вероятно, наткнулся на разновидность ядовитого плюща, хотел предупредить о этих зарослях.   — Я знаю, я видела такой на спуске к реке, — кивнула она, вспомнив как вчера ночью сама "вляпалась" в плющ. Опасное растение. Лучше бы знать, каких мест держаться подальше. На всякий случай. Днем она может быть и распознает плющ, но вот в темноте вполне может опять обжечься. — Где именно ты его видел? 

Лес   - Добрый вечер   — Привет, — ответила Адалин, поднимая взгляд на Зиндерманна. — Ты хочел что-то? По ее наблюдениям, маг крови не горел желанием с ней общаться, и она отвечала взаимностью. Может быть, она и была предвзята к нему. Но не смотря на это, никаких общих тем для разговора у них не было. И помощь от него, как например от Ринн с охотой, от него не требовалась.  - И как успехи? Я так вижу, тебя стрелять особо не учили?    — Я справляюсь, — осторожно сказала Адалин, заметив Ринн. Холт, как ее командир, должен быть в курсе ее слабостей в бою. Но не потенциально опасная фрименка. Если дойдет до убийств, лучше бы Адалин не раскрывать перед ней все карты и не обнажать все слабые места.

Лагерь Взвести арбалет. Прицелиться. Задержать дыхание. Выстрелить. Адалин повторяла эти действия раз за разом. Подошла к дереву, с усилием выдернула туго застрявшие болты и собрала с земли те, что промазали. Повторила с начала, каждый раз стараясь попадать лучше, быть точнее, собраннее. Учитывать ветер, учитывать едва заметное дрожание уставших рук.  Четверть болтов все равно летела мимо. Этот порог ей пока не удалось преодолеть. Возможно, она стояла не совсем правильно, возможно не очень хорошо целилась или была не достаточно сфокусирована на цели. Она пробовала не сосредотачиваться на неудачах, не думать о них, как недавно посоветовал ей Холт, но пока что это не сильно помогало. Может быть, просто мишень была не очень удобной. У нее появилась идея, как устроить место для тренировок, но для этого нудно было дождаться утра.  Но скорее всего, Адалин просто искала оправдания вместо того, чтобы быть усерднее.  Спустя несколько кругов, когда руки уже гудели от тяжести оружия, а голова шла кругом из-за того, что приходилось на долго задерживать дыхание, Адалин остановилась и присела возле дерева-мишени — передохнуть, прежде, чем продолжить тренировку. Совсем недолго, чтобы не отпускать свой разум в свободное плавание. Потому что, знала она, на глубине таятся ужасы. 

Лес - Лагерь Ринн, забрав половину добычи, ушла, но Адалин решила немного задержаться на берегу озера. Найдя небольшой пенек чуть подальше от того места, где лежала распотрошенная туша оленя, она достала альбом. Солнце еще не зашло, и полчаса сумерек перед темнотой, давали возможность немного порисовать. Ей нужно было использовать каждую минуту, пока воспоминания о мелодии Песни Света и детстве еще живые и яркие в ее голове. Пока она отчетливо помнит лицо матери. Не изможденное лицо рабыни со впалыми щеками и безразличными глазами, а лицо открытое, немного мечтательное и очень родное. Адалин рисовала будто бы в трансе, полностью поглощенная процессом, не замечая ни холода, ни поднявшегося вдруг ветра. Все ее внимание, вся ее сущность, была сосредоточена на остром кончике карандаша и лице, которое она со всей точностью пыталась перенести на желтоватый лист бумаги. Адалин растворилась в образах и воспоминаниях. Она очнулась, когда стало настолько темно, что тона на рисунке казались неотличимыми. Прошло всего полчаса или около того, но Адалин чувствовала себя так, будто пробежала огромную дистанцию. Рисунок получился правильным. Быстрым и поспешным, но живым. Привычный хаос линий и тушевок обрамлял лицо, контрастно белое и чистое. В окружении черноты фона — не давящей и пугающей черноты, а скорее обволакивающей и надежной, — лицо матери казалось сияющим. Адалин не знала и не могла бы узнать, была ли она на самом деле такая, как на портрете. Возможно это всего лишь фантазия, но теперь, намертво въевшийся в бумагу, сделал ее реальностью. Адалин очень бережно сдула карандашную пыль с бумаги и закрыла альбом. Вернулась в лагерь она затемно, заодно разжившись пятком драконов, которые нашла в иле, когда мыла руки от угля. Сложив завернутое в ткань мясо к остальной добыче и спрятав сумку в палатке, она подхватила арбалет с колчаном и направилась к полосе деревьев. Выбрав то, в которое недавно стрелял Холт, тренируя меткость, Адалин подготовила свой арбалет. Если она хочет охотиться, нужно практиковаться в стрельбе больше. Это очевидно ее слабая сторона, куда слабее фехтования. Тем более маленький арбалет Адалин далеко не ровня в убойной мощности луку Ринн или оружию Холта. Потому ей нужно попадать идеально точно, чтобы убить с первого выстрела. Такой навык требует очень много практики. Прицелившись, она спустила крючок. Болт свистнул и с глухим стуком врезался в дерево. Кажется, не совсем туда, куда Адалин целилась. +3 куска мяса +5г

Лагерь - Главное, правильно рассчитать, где их установить и как. Я предпочитаю силки для мелкой живности, типа нагов, которые срабатывают моментально и сразу же убивают животное. Нельзя допускать, что бы оно мучилось - мясо становится просто отвратным. Быстрая смерть - вкусное мясо. Силки могу научить ставить, если хочешь. Но есть способ еще проще - но он для терпеливых. Засада на водопое. В основном, утром или вечером - на водопой сходятся  разные твари. Я в основном, там и охочусь, даже ждать долго не приходится. Меткий выстрел из кустов - и обед готов. - сказала девушка.    — Водопой. Да, им же надо пить, — словно про себя протянула Адалин. Подстрелить мирно стоящего у воды зверя она сможет. Если, конечно, не выдаст себя шелестом. Оставаться незаметной в лесу у нее получалось так себе. Иногда казалось, что стадо кабанов будет тише, чем она. — Покажешь? Ринн согласилась и вместе они направились к озеру, где затаились в кустах на некотором расстоянии от берега. Ветер дул со стороны воды, что по словам фрименки им на руку — зверь не всполошиться, почувствовав запах охотниц. Было множество других тонкостей, о которых Адалин даже не подумала бы, но теперь постаралась запомнить. Действительно, выходило не на много сложнее ее основной работы.  Ждать добычу пришлось не долго. Вскоре, на берег, осторожно продавливая копытцами топкую землю вышла олениха. Она постояла несколько минут, вскинув голову и водя ушами в разные стороны, прислушиваясь. Адалин задержала дыхание и постаралась оцепенеть, чтобы ни единым неосторожным движением не выдать своего присутствия. Сегодня она только наблюдала. Ринн же, абсолютно бесшумно — даже кожа на куртке не скрипнула, — вскинула лук и выстрелила. Стрела пронзила бок оленихи и она тут же завалилась на землю. — Это было быстро. А мы ее утащим?

Лагерь   - Конечно. Но смотря что подразумевать под "охотой". Собирание грибов - тоже охота. Только тихая. - усмехнулась Ринн. - Тебе именно охота нужна - или просто добыча пропитания? Потому что настоящая охота - с выслеживанием зверя в лесу, и смертоносным выстрелом - это целое искусство. Хотя, думаю, разницы между выслеживанием жертвы-человека и жертвы-животного не такая уж большая. Просто нужно больше осторожности и незаметности, да в повадках животных разбираться... А если не хочется бгеать по лесу за нагами или косулями, так можно силки наставить на животных тропах.  Если же нужно просто добыть еду, безо всяких заморочек - то тут и простая рыбалка сгодится.    Адалин не ожидала такого спокойного и развернутого ответа. Не от Ринн. Хотя... она ведь совершенно не разбиралась в людях, не удивительно, что фрименка казалась ей эдакой экзотической зверюшкой, от которой не знаешь что ожидать — нападения или интереса. В любом случае, стоило оставаться на стороже. Не зря из всех наемников Холт меньше всего доверял именно Ринн. — Нет. Мне нужно мясо. Не рыба. Силки... вроде для этого не нужно особых навыков? — поинтересовалась Адалин. Найти звериные тропы наверняка не очень просто, но хотя бы не нужно уметь загонять зверя или выслеживать. Адалин едва освоилась с тем, чтобы не терять дорогу от лагеря до реки и обратно.

Лагерь   Адалин без особого энтузиазма прикончила бутерброд и обтерла руки от крошек о штанину. Простая и безвкусная еда ее не пугала — главное, чтобы еда вообще была. И, желательно, не рыба. Но съесть что-то вкусное время от времени она очень любила. Жаль, что все вкусное стоило слишком дорого, чтобы она могла позволить себе тратиться. А в лесу и вовсе ни мягкого пышного хлеба, ни сладостей не отыскать. Только...   Она покосилась на котелок, сейчас закрытый крышкой, в котором утром варили мясную похлебку. Многие члены Скорпионов умели охотиться и каждый день готовили свежее мясо. У Адалин, увы, подобных навыков не было совсем, да и зачем они девушке, всю жизнь прожившей за городскими стенами и не отличающей зайца от кролика. Но раз Руфус, благородный по рождению и воспитанию, приспособился к жизни путешественника и научился рыбачить, то почему не могла и Адалин? Не рыбачить, конечно, но охотиться. В лагере было не очень людно. Эльса, к которой Адалин предпочла бы обратиться с просьбой в первую очередь, ушла на задание. Зиндерманн сидел на бревне позади палатки Холта. Он, кажется тоже умел охотиться, но Ринн, как следопытка, казалось должна лучше разбираться в охоте. А именно это от нее и нужно было. Внутренне настроившись на очередные попытки манипуляций или оскорбления, Адалин повернулась к фрименке.  — Ты же хорошо охотишься? — осторожно спросила она. — Есть какой-то способ охоты для тех, кто не разбирается?

Лес   Вернувшись в лагерь вместе с Руфусом, Адалин с удивлением и даже удовольствием осознала, что день перевалил за середину. И первая его половина выдалась довольно насыщенной и... неплохой. Учитывая каким отвратительным было вчера. Но хотя бы на какое-то время она забылась, сначала за разговором с Холтом, потом с Руфусом. Удивительно, что совсем недавно, еще в Монтсиммаре, необходимость общаться ее так тяготила. Ведь вполне можно разговаривать, при этом не сближаясь на столько, чтобы это могло повредить ее основной работе.    Присев у костра, Адалин вытащила из сумки очередной паек. Никакого удовольствия от однообразной пищи она не получала, но послушно положила мясо на хлебец и откусила кусок. Утром и крошка в горло не лезла, а сейчас аппетит вроде бы разыгрался. -1 паек

Лес   — Не говоря уже о том, что не уйдя, я так и остался бы глупым мальчишкой.   Адалин в ответ только задумчиво хмыкнула. Представить Руфуса — этого спокойного и рассудительного мужчину — глупым мальчишкой было выше ее сил. Неужели люди так сильно меняются, оказавшись в непривычной обстановке? Сама она будто бы застыла в одном состоянии на всю жизнь.    Подхватив рюкзак, Адалин потопала по тропинке к лагерю следом за Руфусом. Идти было не очень далеко, но она по привычке приглядывалась к окружающему лесу, мало ли какая голодная тварь прячется за деревьями. Или... в деревьях. Но вместо рысей или сильванов, она увидела кое что другое. — Погоди, — остановила Адалин Руфуса и сошла с тропинки. Возле одного из камней, из под кучи прелой листвы, торчал кусок кожи. Смахнув листву мыском ноги, она увидела сумку и заглянула внутрь. — Зелье. Кажется лириум. — Адалин потрясла небольшим флакончиком с голубой жидкостью, показывая его Руфусу. — Надо? Ржавый железный топорик, судя по гравировке на металле — эльфийский, она убрала себе. Может быть, получится продать. Лириумные зелья тоже стоили не дешево, но... не зря ей столько раз напоминали о командной работе.    + эльфийский топорик (2г)

Лес   — Не сказать, чтобы я сильно расстроился. Я и так не собирался возвращаться обратно. Ну что, пойдем?   — Стоп. Ты что... ты сам ушел? — опешила Адалин. Она поднимала рюкзак с земли и так и застыла полусогнутой. — Почему?   Адалин действительно не могла взять в толк причины такого поступка. Может быть Руфус поддался скуке и решил поискать приключений, а потом не смог вернуться? Или... опозорил род? Вроде бы благородные очень трепетно относились к чести семьи. Может быть... может быть он, как и Адалин, посчитал себя не достойным хорошей жизни?

Лес   — С одной стороны, мне повезло родиться и расти в комфортных и благоприятных условиях, где самой большой проблемой было, как отстоять свою честь на дуэли и не попасться. — Руфус усмехнулся. — С другой, картина мира в таких обстоятельствах получается довольно однобокой.    — Но за что-то ведь тебя выгнали? Из семьи, — спросила Адалин, без особого интереса наблюдая, как Руфус закидывает веревки с наживкой в воду.    В том, что маг бросил сытую и беззаботную жизнь благородного сам, она очень сомневалась. Отказаться от родного дома, от возможностей, от ясного и четкого будущего, от, главное, семьи — на такое решился бы только полный дурак. А уж кем, но дураком Руфус не выглядел. 

Лес   — Ну что, может, вернемся в лагерь? Я поставлю донки, чтобы можно было просто наведываться время от времени и не сидеть тут, как дурак, ожидая клева. Что скажешь?   — Идем, — согласилась Адалин, немного удивленная тем, что Руфус интересуется ее мнением. Он вполне может и уйти и поставить эти донки, чем бы они ни были, не спрашивая у нее.   Убрав альбом с законченным наброском реки, она встала на ноги и поправила задравшиеся полы пальто. Спокойствие подаренное песней пока не пошатнулось, но Адалин знала, что это не на долго. Заданий для нее не было, значит весь день придется быть в лагере или окрестностях и это неизбежно приведет к воспоминаниям. О кошмарах, о том, что сделали с Кириэ. Но пока что она могла сосредоточиться на чем-то другом. Или ком-то. — А у тебя... Было что-то в жизни, о чем ты хотел бы не вспоминать? И не говорить.