Пол камеры был холодным. Таким холодным, что он давно не чувствовал босых ног. Потянулся, чтобы растереть их, но как только согнулся, рана в боку заболела так, будто туда прутья вставляют. И он снова зажал ее ладонью так крепко, что стало еще больнее и перед глазами побелело, как от вспышки. Но хотя бы кровь была теплой. Жив еще. Поборется. Что б это сраное чешуйчатое чудище подавилось своим хвостом! Сдохнуть в собственной крови и говне из-за ляпнул дурость по пьяни? Сдохнуть от рук зубастых мразей, у которых мозги набекрень? Уж точно он не заслужил такой смерти! Нет уж, он намеревался состариться и тихонько умереть в кровати, у теплого камина. Или на крайняк упиться так, чтоб сердечко и все остальное отказало. Вот это была бы славная смерть. А тут… как собака побитая и скулящая. Со стоном он встал на ноги и оперся о стену. Дурное решение, но крючиться на земле, как тот старик в углу, он не хотел. Не такая уж страшная рана, так, царапина всего. Кровушки у него много, вся не вытечет. Затянется, будет как новенький. Еще бы меч в руку, ну или ножик какой… Стражники вроде обычные ребята, не из зубастых. Подозвать одного, вон мелкого самого, пригрозить, что б открыл. Но даже заточки жалкой нет. Голые руки только. Да и нет среди них бойцов. Две бабы, одна из которых только и воет, старик — того гляди развалится — и мальчишка тощий, спит в углу. Ученишка вроде? Никакого проку от него. Он вцепился окровавленной рукой в решетку и дернул на себя. Со злости, не для того, чтобы выломать прутья. Открыл рот, чтобы позвать стражника, но не успел и слова сказать — дальше по коридору будто упало что-то тяжелое. С лязгом и грохотом. Стражник, тот что, зараза, развалился на стульчике под факелом, встал и обнажил оружие. Побежал куда-то вглубь подземелья, но упал как подкошенный. И третий тоже валялся на земле. Две черные тени с… птичьими головами вместо лиц отделились от черноты в коридоре, попав в свет факелов. Он отшатнулся и едва не повалился на спину, попав пяткой в выбоину в полу. Что за демоновы отродья?! Одна из теней, длинная, худая, из-за маски — только вблизи он понял, что птичья голова — это маска — не разобрать мужик или баба, присела у замка и достала отмычки. Щелчок и камера открылась. Свобода? Разикаль его сожри, их спасать пришли? Но он не торопился бежать к выходу. Отступил еще на шаг, поближе к стене. Если б не эта рана мерзкая, рванул бы в открытую дверь, а там будь, что будет. Убьют, как тех стражников, и то лучше, чем казни ждать. Тень помахала рукой, мол, поднимайтесь, и указала себе за спину,. Что, реально спасти пришли? Их, “еретиков”? Ну дела… Значит, все же, не как собака он сдохнет. Доживет, может быть, до старости. Выдавив кривую улыбку, он пошел вперед, к долгожданной свободе. Тень подхватила его под руку, поддерживая, пока он переставлял онемевшие ноги. Что-то вдруг легко кольнуло его в руку и тень отпустила, ушла к старику. Он сделал еще один шаг вперед и почувствовал, как мир перед глазами плывет. Зажал рану еще сильнее, но кровь продолжала выливаться толчками. Сколько ее там вообще? И так весь пол залит. Сердце-то как колотится… Ноги подкосились и он сполз по стене. А кровь еще сильнее пошла, сердце в груди бьется и бьется. Он открыл рот широко, чтобы вдохнуть поглубже или закричать, позвать на помощь, но горло как тисками сжало. В груди разгорелся огонь и боль начала расползаться по венам. Он горел. Он будто бы горел заживо, изнутри. Попытался поднять руку, чтобы вцепиться в юбку женщины-гувернантки, но не смог даже пальцем пошевелить. Снова захотел закричать. Ничего. Он понял, что не чувствует язык. Тело пронзила судорога. Перед глазами стало темнеть. Последнее, что он увидел — спины сокамерников. Они даже не оглянулись на него. Им было все равно.
***
Адалин засипела и прижала руки к груди, где все еще отголоском разрастался пожар. Она чувствовала, что дрожит, хотя ей было ни холодно, ни тепло. На самом деле, кроме жара она ничего не ощущала. И ничего не видела. Вокруг плыл, завихряясь и мерцая, точно завихрения воды во время шторма, черно-фиолетовый туман. Вязкий, тягучий, медленный. Он окружал ее со всех сторон, закручиваясь вокруг ног, тела и лица. Он будто бы был и внутри нее, осторожно растекаясь в теле, проникая в мысли. Адалин задрожала еще сильнее и села, хотя в этом месте, где она оказалась, не было ни низ, ни верха, ни стен. Только пустота, заполненная туманом и фиолетовыми всполохами. Она услышала тихий вздох. Разочарованный? Недовольный. Туман стал холоднее, его прикосновения теперь ощущались липкой ледяной хваткой на коже. Сталью, проникающей в мысли. Адалин сковало оцепенением. Перед глазами мелькали лица, сюжеты, воспоминания, вспышки, звуки, чувства, страхи. Все разом. Она не могла ухватиться в этом потоке ни за одно. А туман стал гуще, ближе, холоднее. Почти окружил ее. Почти поглотил. Все затопила чернота.
***
Марвину надо было бежать. Сейчас. Его убежище обнаружили. За ним пришли. Он видел сегодня на ярмарке человека. Стеганый дублетик, рапира на поясе, шляпа по антиванской моде. Человек стоял у прилавка, перебирая янтарные ожерелья и споря с продавцом. Любой бы сказал — он просто покупает подарок даме сердца. Но Марвин не был дураком. Он знал, что украдкой, пряча глаза за шляпой, человек смотрит именно на него. А потом замечал его еще несколько раз, то в толпе, то за углом. Вот потому, Марвин планировал смотаться из Оствика как можно скорее. Может, податься в Андерфелс. Там, говорят, агентов Сопротивления поменьше будет. Уж точно меньше, чем в Марке, где кажется в кого ни плюнь — все агент. Или в Тевинтер. Теперь-то ему терять нечего. Лучше уж среди оккупантской сволочи, чем помирать, как предатель. Марвин сгреб со стола книги и бросил в сумку, раскрытую на полу. Нет, многовато будет, не унесет! Он повалился на колени и принялся перебирать книги одна за другой. “Справочник трав Тедаса”, “Восстание Веры. Темная глава Империи.”, “Империя Тевинтер. От древнейших времен до наших дней. Том 2”, “Искусство выделки кожи”, “Кулинарный путеводитель”. Нет, нет, нет! Ничего из этого ему не нужно. В самом деле, он что, будет отбиваться от агентов книгами? Марвин перевернул сумку вверх дном, высыпая ее содержимое на ковер. Книжки шлепнулись с глухим звуком. За ними кулем выпала одежда, один из пузырьков с зельем упал прямо на нее, другой угодил на ковер и разбился. Содержимое зашипело и задымилось, прожигая дыру в материи. Кое что попало на “Восстание Веры” и Марвин потянулся к книге, но с визгом одернул руку. Ядовитая жидкость попала на пальцы и кожа стала алеть и покрываться волдырями. Обтерев пальцы о запасные штаны, он снова стал кидать вещи в сумку. Одежда. Одежда ему понадобится. Котелок? Ерунда какая, долой. Зелье лечения — берем. Припасенные заранее бутерброды, моток веревки, короткие сапоги, одеяло и спальник отправились в сумку. Кинжал… Кинжал он оставил при себе и крепко зажал рукоять в кулаке. Застегнув сумку на одну застежку из трех, он забросил ее на плечо и дернулся, как от удара. Бумаги! Он забыл бумаги! Марвин ринулся к столу и непослушными обожженными пальцами достал ключик из кармана. Из-за дрожи у него никак не получалось попасть в замок. Ключ царапал замочную скважину Шею сзади вдруг обдало холодом, волосы на затылке вздыбились. Легкий шелест заставил Марвина обернуться. Окно было распахнуто, шторы трепетали и хлопали на ветру. В комнату залетело несколько листьев с растущей возле дома осины. Марвин застыл, а потом ринулся вперед и захлопнул окно с громким хлопком и скрипом ставень. Он увидел свое лицо в отражении на стекле и отшатнулся, от того, какая гримаса исказила его черты. Ужас. Настоящий животный ужас. Он и не думал, что его мышцы способны изобразить такие яркие эмоции. Окно ведь было закрыто. Точно закрыто! На щеколду, крепко. Он проверял несколько раз, потому что знал, что за ним могут прийти. Может быть ветер разыгрался и толкнул ставни так сильно, что щеколда не выдержала? Да, наверное это всего лишь ветер. Марвин утер пот со лба и вернулся к столу. По спине тоже струился пот, но он старался не обращать внимания. Письма, письма — вот что важно. Только… ключа в его руке не было. Выронил! Проклятье, у него так мало времени! Так мало, а теперь станет еще меньше. Он не успел обернуться, как рука в кожаной перчатке зажала ему рот. В правый бок, прямо под нижнее ребро, что-то болезненно кольнуло. По коже разлилось тепло, а рубашка на боку стала мокрой. — Дернешься, всажу глубже, — прошипел над ухом голос. Задней мыслью Марвин отметил, что голос был женским. — Брось кинжал. Марвин внезапно для себя осознал, что все еще сжимает в левой руке оружие. — Живо! — рыкнул голос. Бок кольнуло сильнее и Марвин захныкал и разжал руку. Его кинжал упал на пол и нога незнакомки толкнула его прочь. — Кто тебе заплатил? Он замычал и рука, закрывавшая ему рот, скользнула вниз, позволяя говорить. — Пожалуйста! Я ведь ничего такого не сделал. Ну испугался, ушел в сторонку! Я верен вам! Клянусь, я верен! — Ну да, — отрезала женщина и подтолкнула Марвина в спину. Ее нож все еще упирался в его бок, отрезая всякое желание сопротивляться. Да и что он мог сделать? Он даже не боец. Так, мелкий торговец, путешественник. Если и есть у него оружие, то связи и умение договориться хоть с демоном гордыни. Женщина грубо толкнула его к стулу. Кинжал на миг перестал давить под ребро и Марвин решил использовать свой шанс. Он побежал. Прямо к двери. К заветной свободе. Его спину возле позвоночника пронзила острая холодная боль. Такая сильная, что он не устоял на ногах и повалился прямо на книги, которые вывалил из сумки. Остатки разъедающего зелья обожгли живот через ткань рубашки. Он закричал даже не от боли, а от осознания, что его живым не оставят. Смерть близко. В нескольких шагах за спиной. Он уже труп. — Кто тебе заплатил? Нога женщины придавила Марвина к полу. В спине заболело так сильно, что перед глазами заплясали искры и он мысленно взмолился Создателю, чтобы все поскорее закончилось. — Я… не знаю! Не знаю. Я клянусь, — он замотал головой и неуклюже повернул шею, заглянув за спину. Женщина оказалась очень худой и очень высокой. Лицо наполовину закрывала маска. Но он узнал ее глаза. Холодные, серо-синие, почти как сталь. Марвин знал ее. Как-то пересекался по работе. Адалин. Она показалась ему тогда замкнутой, очень одинокой и какой-то… несчастной. О ней говорили, как о жестокой убийце, но как он мог поверить, когда она тушевалась и тряслась, как маленькая неуверенна в себе девочка? Но сейчас, сейчас, глядя в ее глаза, лишенные эмоций, Марвин верил. Он видел перед собой чудовище. Только чудовище способно с холодным сердцем убивать своих же людей. Знакомых. Безоружных. — Ладно, — ответила Адалин и сделала неуловимое движение руками. Марвин почувствовал ее колено между лопаток и что-то впилось ему в шею и начало затягиваться, раздирая кожу. — Я скажу, — прохрипел он, усилием выдавливая из себя слова. Удавка на шее ослабла. — Письма. В столе. Мне прислали письмо. Сказали, что если я брошу дело, не передам сообщение, мне заплатят. И заплатили. Я просто ушел. Я никого не предавал! Я просто ничего не делал и все. Марвин заплакал. Он редко плакал, но сейчас рыдания вырывались из груди без его на то воли. Ему нужны были эти деньги. Очень нужны. Без денег он не смог бы расплатиться с долгами. Казалось, куда более верная смерть. Ну в самом деле, он ведь ничего такого не сделал, тайны не раскрыл… Он не заслужил. Создатель, он не заслужил! — Я уеду и вы обо мне не усл… — Марвин проглотил слова, когда на его шее начала затягиваться удавка. — Адал...н. Пж…ста. А…лин. Из горла вырывались только хрипы вместо слов. Все тело окаменело. Легкие окаменели. Марвин попытался вдохнуть и со свистом воздух прошел в грудь. Удавка затянулась сильнее, так сильно, что казалось еще немного и отделит голову от тела. Он зацарапал руками по шее, пытаясь нащупать и порвать струну. Задергал ногами и всем телом, надеясь сбросить с себя женщину. Чем дольше он брыкался, тем сильнее давила удавка. Тем сильнее болели, горели и разрывались легкие, моля о вдохе. Он не мог дышать. Не мог дышать. Хоть бы глоток воздуха. Один. Один вдох и все. Создатель, пусть это прекратиться. Он не заслужил.
***
Адалин выбросила из сна, будто рыбу на берег. Она резко села. Она не могла дышать. Не могла дышать. Хоть бы глоток воздуха. Один. Один вдох и все. Кто-то испустил долгий хриплый стон. Возможно она сама. Из глаз брызнули слезы. Она дышала так, будто пробежала несколько миль на максимальной скорости, не щадя легкие. Сипло, со свистом и клекотом. Она схватилась за шею, пытаясь снять удавку, но никакой удавки не было. Только гладкая кожа и венка, бешено пульсирующая под пальцами. Что произошло? То, что она видела, было реальным. То, что она чувствовала, было реальным. Надежда, страх, отчаяние, паника, боль: все это было реальным. И умирала она взаправду, сначала от яда, потом от гарроты. Она была кем-то другим. Она была теми, кого убила. Адалин посмотрела на свои руки. Но темнота была такая, что кроме смутных теней ничего не разглядеть. Она потянулась к лицу, щупая, пытаясь узнать собственные черты. Схватилась за косу, обняла себя за плечи. Все хорошо. Она — Адалин. Не еретик, не Марвин. Она — Адалин и она жива. — Все нормально? Голос, послышавшийся в темноте палатки, где уже давно погасили свечи, а единственным источником света было тусклое мерцание углей в стороне костра, был сонным и хриплым. Можно было так легко забыть, где находишься, с кем спишь в одной палатке, и что произошло и произойдет в ближайшие дни. Плохо различимая фигура зашевелилась, приподнимаясь. Лица было не разглядеть, только очертания. Он, кажется, тоже спал в броне. Это было неудобно, но зато если на лагерь внезапно нападут, можно сразу броситься в бой, не тратя драгоценное время на то, чтобы завязать шнурок. Адалин вздрогнула от голоса и замотала головой. Волосы упали на лицо, видимо, она ворочалась, пока спала, и коса распустилась. Ее бил озноб. Несмотря на то, что она была в куртке и съежилась, поджав под себя ноги. — Не знаю, — выдавила из себя Адалин, сообразив, что ее мотание головой не разглядеть в темноте. — Я что-то видела. Я не знаю. Перед глазами встало ее собственное лицо, скрытое полумаской, синие безжалостные глаза, смотрящие с таким равнодушием, что ей стало не по себе. Адалин уронила голову на колени и задышала чаще. Боль и спазм в горле вроде бы сходил на нет, но легкие все еще обжигало с каждым глотком воздуха. — Что ты видела? Ты видела сон? — обеспокоенный теперь голос чуть приблизился, и она почти кожей ощутила, как мужчина сел поближе к ней, как будто стараясь показать, что он здесь и никуда не уйдет, не оставит одну наедине с кошмаром. Сны были редкостью для людей после того, как пришла Империя. Особенно для людей без магического дара. Редкие тусклые обрывки раз в несколько лет, не более того. В старых книгах сны описывались как красочные, еженощные приключения разума в Тени, не подозревающего о том, что вокруг — не реальность, а лишь размытые образы в зеркалах. — Не бойся. Все это не по-настоящему. Холт почти не помнил, видел ли он когда-нибудь сны. Когда был подростком, вроде бы иногда видел, но смысла в них не было никакого, а потом они просто ушли. Постепенно, не сразу, случались все реже и реже, были все короче и короче, пока не превратились в ничто. — Сон? Да. Сон. Наверное, — сдавленно прошептала Адалин, так и не поднимая головы. Она читала о снах, давно. Но ни разу не испытывала ничего подобного. — Но это было реально. Я была там. Я все чувствовала. Я все видела. Я видела себя и… Она застонала и вцепилась себе в волосы, силясь забыть видение, не думать о нем. Но образы сохранились в памяти чередой ярких сцен, будто бы были выжжены в ней. Теперь дважды. — То, что я видела… Это было раньше. В реальности. Это были воспоминания. Там были еретики. И я была одним. И умерла, и потом было еще, другое, и я была другим человеком. Которого… которого я... — Адалин с очередным стоном проглотила слова. — И тоже умерла. И все это… Я все чувствовала. — Это просто воспоминания. Все давно закончилось, — Холт протянул руку, медленно, как к дикой лошади, которая пострадала от людей и теперь дичилась каждого, кто подойдет близко. Рука коснулась ее плеча, когда девушка издала глухой стон. Ему хотелось ее утешить, видя, как ей страшно, как она страдает, но девушка закрывалась и отказывалась от помощи. Почему? Боялась, что все повторится, как с ее бывшим напарником, Десмондом? Скорее всего, так и было. Он видел других, кто после смерти друга становился отстраненным, холодным. Только это никогда никому не помогало, скорее, наоборот, в конце концов ломало их личности. От таких тоже избавлялись. Сломленные борцы с Разикаль никому не были нужны. В груди неприятно кольнуло, когда Холт понял, что боялся за Адалин. Адалин не дернулась и не отшатнулась, наоборот, почувствовав на своем плече тяжесть ладони Холта, задышала немного спокойнее. Отпустила волосы, в которые цеплялась так сильно, что голова начала болеть, и посмотрела на него, хотя вместо лица видела всего лишь очертания. Она не одна. И хорошо, что рядом оказался Холт, а не кто-то, кто мог бы только посмеяться, посчитав ее за ненормальную. Холт выслушал. Холт пытался помочь. А Адалин… нужна была помощь. Сейчас — нужна. Она понятия не имела, как избавиться от чувств, которые варились и клокотали в голове. Страх, смущение, замешательство. И отвращение к себе. Адалин помнила сегодняшний разговор с Руфусом. И помнила, о чем Марвин думал перед смертью. — Я чудовище, — выдохнула она со спокойной обреченностью. — Плохой человек. Я увидела это. Глазами тех, кого убила. Им было страшно… — Нет, — твердо ответил ей тихий, хриплый после сна голос. — Я же вижу, как тебе плохо. Чудовище не испытывало бы никаких чувств, не боялось бы, не страдало. Страдает ли медведь после того, как задрал галлу? Нет, потому что это просто то, кто он такой. А мы, люди, выбираем сами, кем быть. Ты не чудовище и никогда им не будешь, ты просто человек, как и все мы, попавший в ситуацию, когда нужно поступить против того, чего хочешь. Мне тоже жаль тех, кто был в темнице. Но спасти их всех мы не могли. Лучше было дать им быструю смерть, чем оставить умирать от ран или позволить красным сделать из них развлечение для толпы и корм для драконов. Меньшее зло, Адалин. Это все, на что мы можем рассчитывать. Но я тебе обещаю, когда-нибудь все закончится, и больше не нужно будет страдать. Ни тебе, ни мне. Никому. Ему хотелось дать ей что-то большее, чем туманные слова о том, что все скоро кончится. Хотелось пообещать, что через год, два, пять лет Империя рухнет, от Разикаль не останется и воспоминаний, и небо над головой снова станет мирным. Но он и сам знал, что так не будет. Идеального мира не построишь, даже если сама Пророчица возглавляет армию и ведет ее против захватчиков в бой. Но для Адалин все могло действительно стать лучше. Или они просто погибнут, и тогда уже все перестанет иметь значение. — Но мне их не жаль. Я убила… не знаю сколько. И я не страдаю из-за них. Я даже не вспоминаю о них. Это просто… сопутствующие потери, — Адалин горько усмехнулась, поняв, что повторила слова Десмонда. Пожалуй, он тоже был чудовищем. Он делал вещи гораздо худшие, чем Адалин могла представить. Чем могла бы совершить сама. Но когда он был рядом, куда проще было оправдать цену крови и не думать о себе, как о монстре. Все причины, все истоки ее боли вели к одному дню. Когда наставника не стало. Она осознала со всей ясностью, что дело не в том, что она о себе думает. Не в том, что делает работу, которая ей в тягость, как считает Холт. Дело всегда и только в Десмонде. — Знаешь, почему я страдаю? Потому что теперь его нет и я совсем одна. И не знаю, как с этим жить. — Уже не одна, — в голосе прозвучала улыбка, привычная и знакомая, хоть и не видимая в темноте ночи. — Ты просто хочешь в это верить, потому что так проще, верно? Когда одна, не нужно снова к кому-то привязываться, испытывать страх за того, кто дорог. Или бояться, что тебя предадут. Но это не правда, Адалин, это самообман, и он разрушителен. Знаешь, что думал я, когда остался один? — голос затих, а рука, которая все еще лежала на плече девушки, чуть сжалась. — Что те, кто когда-то был со мной, все равно отчасти живы. Потому что я о них помню, а их действия, их жизнь повлияла на других. На меня. Сделала меня тем, кто я есть. Значит, пока жив я, живы и они. Он мог бы рассказать ей и про Андрасте, и про книги, которые он читал, когда накатывала пустота и хотелось просто сдаться, когда он чувствовал, что он всего лишь один человек в огромном и враждебном мире и от него не зависит ровным счетом ничего. Но не стал. Вместо этого мужчина просто осторожно притянул девушку к себе, мягко обняв ее и поглаживая по волосам, растрепанным после беспокойного сна. — Ты не чудовище, Адалин, и никто сделать тебя чудовищем против твоей воли не способен. Ты одна из самых сильных личностей, что мне встречались, просто сама в это не веришь, вот и кажется, что слабая. Но ничего. Это ничего. Все пройдет, — шепот раздавался где-то слева почти у самого уха. “Пока жива я, живы и они”, — заторможено повторила про себя Адалин. Ей уже говорили похожие по смыслу слова. В самый страшный день, полтора года назад. Тот, кто… Она не хотела об этом вспоминать. Не сейчас. Сейчас Адалин уткнулась в плечо Холта лбом и закрыла глаза, пытаясь отгородиться от всего, что могло бы питать ее боль. Да и после кошмара, после того, как она говорила, наверное больше, чем за всю неделю, проведенную с наемниками, силы оставались только на то, чтобы оцепенело сидеть в объятиях Холта, принимая его спокойную ласку. Она не заслужила, но какая разница? Его слова были приятными, именно такими, какие она хотела бы услышать, а рука на волосах теплой и осторожной. Адалин позволила себе совсем расслабиться и забыться. — Я буду в порядке завтра, — пообещала Адалин. — Как будто ничего и не было. Холт не ответил ей, но и рук не разжал, продолжая слегка прижимать ее к себе, но в этом почему-то не чувствовалось никакого подтекста. Так могли бы обнимать друга, которому нужно утешение, или дочь. Или сестру. — У меня когда-то был щенок. Звали Лео, — вдруг сказал Уильям, как будто бы на мгновение забывшись. — Я его взял совсем крошечным. Еще даже глаза не открылись. Он был такой маленький и беззащитный, совсем один. Пришлось его выходить. Научить всему, играть с ним, купать, кормить. Он был тем, за что хотелось сражаться. Глупо. Да? — качнув головой, он наконец отпустил Адалин и отстранился. — Когда он погиб, я… не хотел больше ни к кому привязываться. Чтобы потом не было так больно терять то, что любишь. Но боль в конце концов пройдет, и останутся воспоминания о том, что было хорошего. Сохрани их в себе. Они дадут тебе силу, как и те, кого ты еще встретишь в будущем. Спокойной ночи, Адалин. Отвернувшись, Уильям вернулся на свое место, лег на спину и закрыл глаза. Она слышала мерное дыхание, уханье совы, где-то в других палатках шорохи и шелест. Ветер в деревьях. Казалось, что миру было абсолютно все равно на ее страхи и переживания, и он продолжал существовать и с ней, и без нее, как будто это было совершенно неважно. Только вот для Холта она была важна. Может быть, когда-нибудь она это поймет.
