Точка зрения Джимми
Он осматривает тебя, может не так тщательно, как и следовало бы, но, явно с толком. Наконец, ты ловишь его взгляд и снимаешь со своего лица всякий намёк на улыбку. Выдираешь смешливость из голоса стальными щипцами. Лицо становится каменным и предельно серьёзным. Как хорошо, что тут собрались одни идиоты, да твои друзья, и ты можешь сказать ему пару ласковых…
— Сайлент, да? — ты кивком здороваешься с ним, пока он копошится внизу, стуча крохотным молотком по твоим коленям, Лютер поднимает голову, но во взгляде его нет ни капли любви и обожания. В его глазах ты — ещё один тупой торчок, который сделал с его сестрой что-тоочень-очень нехорошее. Ну и пусть. Тебе плевать на его мнение, но ты безумно хочешь посмотреть на реакцию..
— Твоя сестрёнка — просто милашка… — подмигиваешь ей, но вернув взгляд на Сайлента, вновь становишься предельно серьёзным. — Нет, я её и пальцем не трогал, если тебя это волнует, но мне нужно сказать тебе пару слов…
Он замирает, всё ещё никакой любви, но, хотя бы, толика внимания у тебя есть.
— Ты мне не поверишь, ставлю печень, хотя, такая печень тебе точно будет не по нраву; но, рано или поздно, поймёшь, что старина Джим был прав. Знаешь, что случилось со Стеф, на самом деле? — снова, киваешь, держись, поистине, театральную паузу, пока он не начинает кипеть, сверля тебя взглядом своих болотных глаз.
— Её похитили. Не знаю, сколько времени прошло. Но, наверное не больше пары лет, раз ты её узнал, — сглатываешь вязкую слюну, сушняк никак не отпускает.
— А вон та красотка, которой ты сейчас прозвонил, — говоришь тише, почти шёпотом — двойник, которого посадили на место Стеф. Попробуй, как следует заехать ему по роже, или посильнее пнуть ботинком в живот, и поймёшь, что это нихрена не человек. Пугало, набитое использованнами шприцами, монетками, детальками из-под лего и прочей чушью. А настоящая Стефани вот она, повернись Лютер, посмотри на сестрёнку, которую ты не видел целую кучу лет… — тебе хочется схватить его за лицо, сжать скулы, мёртвой хваткой, и повернуть голову в её сторону, пока шея не захрустит, но ты давишь этот позыв пока не стало слишком поздно и просто глубоко вздыхаешь, а Лютер пялится на тебя, как на недоумка.
— Вот так, Сайлент. Знаю, что не веришь, но ты просто запомни, хорошо? — он заезжает тебе молотком по второму колену, сильнее, чем нужно. Ты стискиваешь зубы, но вместо стона из глотки вырывается смех.
А затем в холл пулей влетает Брайан и тебе становится не до смеха.
Точка зрения Васа
Он хотел бы броситься за ней, пронестись по городу огненным вихрем; испепеляя здания из стекла и серого камня, что отчаянно мечтают дотянуться до небес; согревая пронзённые скорбью сердца, превращая в вымысел страх и отчаяние. Он хотел бы заключить её в объятия, а затем поделиться теплом, что способно растопить вековые льды. Он хотел бы, с головой окунуться в душу, чтобы закалить её, сделать сильной, настолько, что она сможет выдержать любые испытания…
Но так и остался стоять на месте, смотря в никуда пустыми карими глазами.
Он хотел бы кричать, истошно, что есть сил. Выплеснуть наружу весь гнев, что скопился внутри за столькие годы. Он хотел бы бушевать, ломая кость и вслушиваясь в этот хруст, что заменил прекраснейшую из мелодий. Он хотел бы бить стёкла и сотрясать города, став силой, что поставит глупых людей на место, напомнит им, что природа не забывает, что вслед за грехами, всегда, приходит воздаяние, а из самой непроглядный бездны всегда есть путь наверх, освещённый ярким сполохом храбрости, что родилась из гнева.
Но так и остался стоять на месте, а крик, умер, не родившись.
Он хотел бы многого. Очень многого. Но Васэгижиг, Ясное небо, рыцарь, что был рождён в пламени Летнего костра, не мог. Он не принадлежал ей. Он не принадлежал никому, хоть и был связан цепями тысячи клятв. И прямо сейчас, больше всего на этом свете, Вас хотел бы провалиться под землю. В самое сердце этого голубого шара, где горит пламя, что сильнее его. Он хотел бы окунуться в него, с головой, принять огонь внутри и сгореть, крича от боли и взывая ко всем возможным богам. Он хотел бы стать пеплом и больше никогда не пылать…
Алис
— Мисс? — ты слышишь бархатный голос, когда успела позабыть, что существуют и иные звуки, кроме мерного капанья воды. Вокруг темно, будто в склепе. Но именно в склепе ты хотела бы оказаться, здесь и сейчас. Сердце насквозь пронизано болью, пропитано отчаянием, а теперь кто-то пустил его сквозь мясорубку страха. Тебе не хочется ничего. Только заснуть и больше никогда не просыпаться. Обида сжирает заживо, заползая в голову цепкими когтями и раздирая, в кровь, всё вокруг… Ты хочешь, чтобы они ушли. Просто оставили тебя в покое…
— Мисс? — голос становится ближе, а тебя так и тянет зажать уши и закрыть глаза. Исчезнуть. Раствориться. Провалиться под землю.
— Мисс, не стоит играть в прятки, я знаю, что вы здесь! — голос пропитан показным дружелюбием, но ты знаешь, что всё это — одна большая фикция. Людьми движет лишь эгоизм. А тщеславие и лицемерие — их скипетр и держава.
Пучок яркого света бьёт тебе в лицо. Хочется зашипеть, словно, кошка, и заползти в самый дальний, самый тёмный и сырой угол на всей Земле.
— О, а вот и вы! — негромкий смех, ты видишь пару силуэтов, прямо перед собой. Мужчины. Ими движет лишь одно…
— Мы просто хотим поздороваться, верно, Бойл?
— Верно, — теперь говорит и второй.
— Меня зовут Сэм Миллиган, — он светит фонариком себе в лицо и ты видишь вполне милого мужчину, в кожаной куртке, с волосами уложенными бриолином, трёхдневной щетиной, и красивой белозубой улыбкой. Но ты, как никто другой, знаешь, что прячется за каждой из таких улыбок. Это сотня разбитых сердец.
— Меня зовут Сэм Миллиган, а это мой… — он неловко указывает на высокую фигуру у себя за спиной.
— Партнёр.
— Партнёр, точно. Мой партнёр, его зовут Ронан Бойл. Он нездешний, — снова смеётся, натужный, неискренний смех, насквозь пропитанный фальшью, как и все его слова. Как и все слова вообще…
— Вы, наверное, подумали, что мы случайно сюда забрели, — продолжает Сэм, — но это вовсе не так. Нас послал парень, который зовёт себя Королём; видный мужик, мы его уважаем и не задаём лишних вопрос, а те, кто задают, давно на него не работают. К чему я? Нет, он не хочет убить тебя, — он смеётся, будто заметив страх в твоём пристальном взгляде.
— Всё с точностью да наоборот, этот Король, закатывает лихую пирушку. Праздник, в честь Рождества Господа нашего Иисуса Христа… — Сэм обращает взгляд к небу, сложив ладони в молитвенном жесте, а, на самом деле, к сырому потолку, с которого стекает вода. Ты замечаешь у него на шее серебряный католический крестик.
— Крошка, и знаешь, что самое удивительное? Он хочет видеть там тебя.
— Не веришь? Я бы тоже не поверил, но у нас есть письмо… Погоди секунду, — он лезет к себе за ремень, на мгновение ты думаешь, что они — всего лишь двое насильников, решивших разыграть перед тобой представление, но затем Сэм достаёт оттуда самый настоящий конверт, и протягивает его тебе.
— Вот, фонарик ещё возьми, а то глаза совсем испортишь.
Страх заползает в твоё сердце, будто ядовитый скорпион. Но вместе с ним и любопытство, граничащее с жадностью. Ты разрываешь конверт и находишь внутри…
Рождественскую открытку. Младенец Иисус в колыбели, среди овец и коров, сверху горит путеводная звезда, а вдалеке виднеются силуэты волхвов, мудрецов, что принесут ему золото, ладан и смирну. Будут первыми, кто увидит в этом крохотном младенце царя, священника, и того, кому суждено умереть. Как и всем нам, Алис, как и всем.
Ты открываешь её и видишь письмо — это, и вправду оно, ты светишь фонариком, снова и снова, не веря своим глазам — написанное изумительным каллиграфическим почерком, который не так-то просто разобрать. Но у тебя получается. Привет, Алис! Так оно начинается. Не знаю, что тебе пришлось пережить, в Аркадии, в Чаще, в этом отвратительном кошмаре, но мне знакома боль, что, прямо сейчас, терзает твоё сердце. Знакома, Алис, и это не просто красивые слова. Все мы — Потерянные, изгои, которые никогда не смогут вернуться домой, снова, дарить сладкие поцелуи своим мужьям и жёнам, и читать сказки на ночь любимым детям. Нас забрали, вырвали из привычного, повседневного мира, с нами играли, как кошка играет с мышкой, перед тем, как пустить ей последнюю кровь. А затем нас выбросили, как дети выбрасывают надоевших и поломанных кукол. Но мы живые, Алис, и мы не можем просто лежать на спине, смотря стеклянными глазами в небо, усеянное алмазами. Мы хотим жить, не оглядываясь. Не думая, что они вернутся за нами, чтобы продолжить свою смертельную игру. Мы хотим вернуться к своим семьям, хотим вернуть всё, что отобрали у нас Феи. Мы хотим, Алис. Но ещё мы можем. Вместе, Алис. Одиночки всегда погибают первыми. Сегодня я хочу подарить тебе толику чуда. Приглашение в мир сломленных, но не сдавшихся. Алис, я приглашаю тебя на праздник, где, пусть и всего ненадолго, ты сможешь забыть про боль, что находит приют средь разбитых сердец. Праздник, где ты встретишься с теми, кто пережил страшное, но нашёл свой выход из тупика. Свой путь сквозь Тернии.
С любовью твой…
А снизу ты видишь изящно нарисованную пиковую масть, обрамлённую заиндевевшей короной. Она нарисована теми же чернилами, что и остальное письмо. Снизу идёт небольшой приписка: P. S. Не бойся тех, кто принесёт эту благую весть, и смело иди вслед за ними. Они отведут тебя туда, где все отчаявшиеся находят свой приют.
Сэм кивает, когда замечает, что ты закончила читать.
— Ну как, мисс, готовы узнать, сколь глубока кроличья нора? — он смеётся и протягивает тебе ладонь.
— Не стоит мяться, Король не терпит отказов….
Внутри больницы
— Твою-то мать… — сдавленно хрипит один из врачей, оставшихся ещё на ночное дежурство, глядя на каталку и видя там изуродованное тело Коди Штайна. Поднимает на Брайана остекленевший взгляд, снова, опускает вниз, опять поднимает, губы беззвучно шепчут что-то нечленораздельное, пока барышня на ресепшене истошно кричит, краем глаза заметив широченную улыбку, изукрашенную кровавой пеной. Старик с перевязанным горлом что-то хрипит, пытаясь встать, оперевшись на трость, но нихрена у него не выходит. Врач, без тени, брезгливости, тянется к шее, явно, желая измерить пульс. И…
— *лять… — он не сдерживается и шумно выдыхает, как только слово срывается с губ.
— Когда он успел? — врач смотрит прямо на Брайана, пока барышня с ресепшена тянется к телефону.
— Сайлент! — окликает он братца Стефани, — ты же видел его пару минут назад?!
Картина становится всё более сюрреалистичной, напоминая вам одну из картин Линча, или вроде того. Никто не пытается оказать Штайну помощь, потому что он мёртв. Совсем. И это видно невооружённым глазом.
— Всё, я вызываю копов… — плачущим голосом говорит барышня, а врач, первым заметивший Штайна безмолвно качает головой, а затем берёт себя в руки.
— Погоди ты… — его взгляд никак не отлипнет от Брайана, — ты видел его? Видел, как это произошло?
Холл заполняет мерный гул людских голосов. Пусть, пациентов тут и не так много, кроме вас, но, стекающиеся со всех углов медработники, тут же, начинают перешёптываться, вспоминая, каким же хорошим мальчиком был Коди Штайн, пусть и со странностями, как он признался в любви одной из медсестричек, а получил лишь оглушительный хохот в лицо, как, искренне, хотел спасать людские жизни, а слышал смешки и перешёптывания у себя за спиной, как подсел на какую-то гадость, что посоветовал ему знакомый с окраин… и с каждой секундой этот гул десятка людских голосов всё больше походит на заупокойную молитву.
