Тaб

Никос медленно поднял взгляд на потолок, изогнул бровь, но так ничего и не сказал. Затем перевёл взгляд на Джессику, и спросил, уже не так тихо, как на улице, но, всё равно не в полный голос: — Считаешь, в подвале может прятаться наш убийца? — в его тоне слышались нотки горькой иронии. — Или… — он чуть прищурился, не отводя от неё взгляда, будто пытался разглядеть на лице Джессики, нечто, что она так и не произнесла вслух. — Ты думаешь, что там есть что-то ещё? — на последних словах он сделал особое ударение, будто, и сам чувствовал присутствие незримых сил, властвовавших в особняке. Каждый мог почувствовать нечто странное, неправильное и порочное, что пропитала воздух, стены, и саму землю, на которой стояло старое здание. Но ещё ни один не мог признаться в этом, в полной мере. Сознание старательно отвергало любые сомнения в привычных догам. Всё можно объяснить умом, настойчиво твердило оно, заглушая чувства. Не пытайся смотреть на то, чего, всё равно, не сможешь понять. Не задавай лишних вопросов, и не услышишь ответов, которые не стоит произносить вслух. Словно защитный механизм, разум делал всё, чтобы уберечь их от неприглядной правды. Но, рано или поздно, сдастся и он. Остаётся один вопрос: когда? — Похоже, эти встречи проходили именно тут. — продолжил он, спустя секунды молчания, вновь оглядев пыльную, тёмную и душную комнатушку. Лестница ведущая наверх выглядела настолько дряхлой, что на неё было страшно ступать. Окна с белым занавесками не протирали множество лет, и они покрылись толстым слоем пыли и грязи. Полумрак жёг глаза, но огонь привлёк бы ненужное внимание. Вновь, приходилось идти на компромисс. — Одно непонятно, почему они не прибрались, хотя бы для вида. Если тут были гости, или, хотя бы шлюхи из того клуба, не лучше ли было навести чистоту, чтобы не привлекать лишнего внимания? Неразумно… — он поскрёб лоб, и снова задумался.

Время здесь с трудом поддаётся счёту, оно густое и вязкое, точно смола. Стираются границы между минутами и часами, ведь не происходит ничего, за что можно было бы уцепиться. Шум, как и прежде доносится сверху, но окромя него в старом особняке царствует гробовая тишина. Они чувствуют себя точно на дне глубокой ямы, засыпанной землёй. Пройдёт ещё пара мгновений, и закончится воздух. Тело сведёт судорогой, заставив отчаянно биться в тесном и душном гробу. Кулаки застучат по гнилому дереву, отчаянно пытаясь выцарапать путь наружу. Затем наступит слабость, которой не было равных. Померкнет перед глазами свет, хоть здесь, и так, кромешная тьма. Сознание пустится в далёкий полёт, навстречу предсмертных видениям, порождённым обезумевшим от боли сознанием… Дурные мысли, сами собой, наполняют голову, сколь ни гони их прочь. Стихает даже былая ярость, становясь тусклым огоньком, освещающим путь к цели. Это всё место, нет никаких сомнений, оно всему виной. Темнота стирает границы между правдой и вымыслом. Тишина порождает звенящий звон и внутренний голос становится громче голоса собственного. Затхлый воздух наполняет лёгкие, и они молят вырваться наружу, чтобы вздохнуть полной грудью. Здесь нельзя оставаться надолго, эта мысль продолжает, церковным набатом, бить в голове каждого из них. Они решают не разделяться, пока Джессика не вернётся, обойдя пустые и пыльные комнаты. Но, проходит минута, другая третья — все давно потеряли им счёт — а её всё нет. Подозрения закрадываются сами собой, неужели полуночный душегуб притаился где-то рядом, и уже окропил свежей кровью свой остро заточенный нож? Неужели они проглядели охрану, и она уже начала устранять их, одного за другим? Или… или всё куда проще, а в то же время так сложно? Однако, подозрениям не суждено выплеснуться наружу. Вскоре, Джессика возвращается в прихожую, где её дожидались остальные. Дрожащая рука сжимает зажигалку. Её пламя колеблется, отбрасывая на бледное лицо причудливые тени.

Либо особняк не пустовал, либо в нём водились призраки, это можно было понять, прислушавшись в звукам, доносившимся со второго этажа. Скрипы, стоны и крики эхом разносились по полупустым залам, поначалу это могло показаться завыванием ветра, гулявшим по особняку. Затем, начинало казаться, что кого-то безжалостно пытают, готовясь принести в жертву тёмному божеству. А потом надрывный мужской голос выкрикнул имя «Лукреция», прокатившееся по особняку, подобно раскату грому, и Джессика поняла, что к чему. Либо незримый призрак отчаянно пытался их напугать, либо всё было куда прозаичней. Прямо сейчас, на втором этаже заброшенного особняка, кто-то занимался сексом. Однако, и заброшенность оказалась лишь весьма умело наведённым мороком. Особняк, и вправду был старым, как грязь, его никто не ремонтировал, и почти не убирал, однако, в каждой комнате можно было  найти следы, явно говорившие о том, что его регулярно посещали. Либо жили тут всё время, сказать точно было затруднительно. Вопреки осыпавшейся штукатурке, грязи, и спёртому воздуху, на полу и мебели, почти не было пыли, её не протирали намеренно, но, невольно смахивали при использовании. Одна из найденных комнат была приспособлена под холодильник, в ней было невообразимо холодно, кругом лежал лёд, среди которого были спрятаны бутылки с весьма дорогим вином, и огромное количество сырой и полуфабрикатной еды. Электричества в особняке не было, зато была газовая плита, и целая куча подсвечников с совсем свежими следами воска, а ещё куча грязной и завонявшейся посуды, над которой роили мухи. Наконец, возле лестницы стоял шкаф, в нём была мужская и женская одежда, строгая и не очень, но неизменно чёрных и белых цветов. Неподалёку стояло фортепиано, наверное единственный предмет, за которым явно ухаживали, протирая его от пыли до блеска. Однако, ответ на главный вопрос, Джессика нашла не сразу. Она до последнего не знала, хочет ли найти его, на самом деле, или предпочтёт блаженное неведение страшным секретам. Но жажда правды оказалась сильнее, после встречи с агентом Стайлзом, её не покидало смутное чувство, что раскрыть это дело, полагаясь на логику обыденного мира будет невозможно. Настанет час, когда ей придётся ступить за грань, рискнув привычным пониманием мира, в обмен на шанс сделать его лучше. Прямо как спиритуалисты или оккультные детективы, она отринет постулаты, говорящие о том, что может быть, а чего - нет чтобы прикоснуться к тайнам, сокрытым среди кромешной темноты. Похоже, этот час настал, Джессика всё ещё не верила в мир, сокрытый от людского взора, слишком часто ей приходилось сталкиваться с безумцами, вторящими о приказывающих им голосах, тайных заговорах, и убийствах во благо. Но, быть может, именно поэтому, она была готова предположить — только предположить — что преступления полуночного душегуба были связаны с чем-то, что находилось за гранью доступного простым людям. И осознание этого нарастало, чем дольше она находилась в не таком уж заброшенном особняке, точно волна поднимаясь где-то в груди. Это был не разум, он всё ещё вторил, что убийца — простой маньяк, как и прочие, мечтавший удовлетворить свои тёмные страсти. Это было сердце, и оно уже знало: за его преступлениями крылось нечто большее. Тревога нарастала, словно тысячи глаз буравили её спину, выглядывая из-за ободранных комодов, пыльных кресел-качалок, и старинных кроватей. Она нервно оглядывалась по сторонам, держа ладонь возле рукояти пистолета, но никто так и не показался на глаза. То ли с ними просто играли, заманив в эту искусно сделанную ловушку. То ли это была пустая тревога, образы, созданные воспалённым сознанием. То ли, здесь, и вправду, было нечто странное. Странное, но не связанное с тем, что творилось наверху. О нет, похоже, кто-то и вправду, просто занимался сексом. Люди склонны выбирать странные места для удовлетворения плотских страстей. И не менее странные способы. Но это чувство исходило откуда-то снизу, точно корни огромного чёрного дерева, оно сплеталось где-то под землей. Это дерево было средоточием зла, всего самого плохого и дурного, что только мог совершить человек. Оно отравляло землю, на которой стоял этот особняк, пятная всё, к чему прикасалось. И людей запятнать было проще всего, особенно если люди не знали счастья и прежде. Как же просто им было склониться ко злу, если они не ведали, что такое добро. Она взяла себя в руки, как делала это десятки — если не сотни и тысячи, — раз прежде. Нельзя столько проработать в полиции и на улицах Старого города, если ты рохля, который не может совладать с собственным страхом. Она могла, и она делала это снова, и снова, если в сердце нет страха, ничто на свете не сможет тебя сломить. Подточить — другое дело, но Джессика предпочитала об этом не думать. Пустые мысли редко доводили до добра, скорее наоборот. Ей приходилось знать людей, которые спивались и сходили с ума, не в силах решить, как им жить. Этот выбор за них делал кто-то другой, так происходило каждый раз. Живой пример, как не стоит жить, именно поэтому она предпочитала слову действия. Переходя из комнаты в комнату, она пыталась понять, где это чувство становится сильнее всего. Откуда смотрят глаза, где корни чёрного древа начали свой рост из одного единственного семечка. Вопросы оставались без ответов, пока, в один момент, она не почувствовала, — не столько сердцем, сколько самой кожей — что оказалась близко, как никогда. Тёмный коридор уходил вниз, туда где не горел свет, и не было ничего кроме кромешной тьмы. Стены с облупившейся штукатуркой сменял неотшлифованный камень, старый настолько, что особняк, по сравнению с ним, казался младенцем. Она затаила дыхание, не зная, стоит ли повернуть назад, и сказать остальным о своей находке. А быть может, просто смолчать, не зная, как они отнесутся к такому, без сомнений, странному откровению. Или шагнуть во тьму, туда, где таилось нечто, о чём не принято говорить вслух? Нечто, что можно увидеть в дурном, чахоточном сне. Нечто, что можно почувствовать, оказавшись в полном одиночестве, разбитым и отчаянным. Всё повторялось снова: разум не знал, но сердце уже понимало ответ. Затаив дыхание, она осторожно шагнула вниз, по замшелым ступеням, вырубленным из древнего камня. Шаги эхом отозвались по узкому и тёмному коридору. Совсем скоро потух свет, и она очутилась в кромешной темноте. Шёпот в голове, неразборчивый, но такой понятный, — снова — не разумом, но сердцем, предлагал ей спуститься вниз. Прикоснуться к тому, что таилось в глубинах, сокрытых под старым особнякам. Они были старше, куда старше, чем можно было себе представить. А то, что таилось в них, нельзя было даже осознать. Ноги Джессики уже не слушались её, продолжая нестись всё глубже, и ниже, навстречу ответу на незаданный вопрос. Тьма колола глаза, мёртвая тишина — уши, но всё это не имело значения. Шёпот стал голосами, но смысл начинал ускользать, превращаясь в неразборчивую какофонию, грозящую свести с ума. Наконец, она поняла: впереди дверь, и сердце упало. Шагнуть вперёд и раствориться в том, что крылось за порогом, или отступить пока ещё остался последний шанс? Отступить навстречу свету солнца, льющемуся с неба, отчаянно пытаясь одолеть тьму? Отступить навстречу звёздам и луне, дарящим веру, надежду и любовь? Отступить, навстречу тем, кто любил её, вопреки всем козням, что строил этот жестокий мир? Или… Её бледная ладонь легла на ледяную ручку. Джессика дёрнула её. Ручка не поддалась. Она дёрна сильнее. Ручка не поддалась. Она стала остервенело дёргать её, снова и снова, но ледяной камень не поддавался. Врата оставались закрыты. В них нельзя было войти, не принеся жертвы. Голоса засмеялись. Засмеялись над ней. Затем стихли. Осталась только сосущая пустота и отчаяние. Его горький привкус застыл на языке, как сигаретный пепел. Стало холодно, точно наступила зима, она обняла себя за плечи и стала подниматься наверх. Путь выдался долгим и трудным. Куда сложнее и дольше, чем спуск. Таков закон, его не изменить. За это время в еёё голове тысячи раз пронеслись одни и те же вопросы. Что это было? Что на неё нашло? Неужели, она и вправду, была готова шагнуть за порог, даже зная, что за чернота таится там, лишь бы найти причины полуночных убийств? Ответы на эти вопросы, ей предстояло найти самой.

Алексис чертовски крут, были б деньги - забашлял бы ему, не думая.

Если бы там валялись трупы, или только что сумочку у кого-то урвали - тогда да  :-D  А сейчас вы даже до конца не уверены, что вообще тут происходило)   Да)

Вообще можно и несколько) Да)

Да на оба вопроса)

Это как прыжок с парашютом, сколько раз ты его не делай, на мгновение у тебя перехватит дыхание. Смерть — или просто опасность, но их границы давно стёрлись — стоит так близко, что её холодное дыхание явственно чувствуется затылком. В её пустых глазницах копошатся жирные черви, и чем больше вглядываешься в костлявое полусгнившее лицо, тем больше узнаешь в нём свои собственные черты. Запах тлена забивает ноздри, и кружит голову, сводя с ума, противоречивое желание покончить с жизнью в угоду чему-то иному, в мгновение ока, вытесняется паникой, что покрывает испариной лоб, заводит сердце, подобно старой музыкальной шкатулке, и дарит телу сладкую дрожь. Остаётся лишь следовать плану, и недоумевать, откуда взялось это странное наваждение, умолявшее бросить всё, за что борешься, и, с разбегу, сигануть вниз… Они осторожно перелезают через забор, стараясь не шуметь, и не оставлять следов, что могли бы привлечь внимание охраны. Кому-то это выдаётся проще, сказываются годы тренировок, или вынужденной практики, кому-то труднее, но, спустя добрые тридцать секунд, все они оказываются по ту сторону. Это странно, но сам воздух кажется здесь другим, будто тлен, исходящий от особняка, пропитывает собой всё вокруг. Он пятнает пруд, превратившийся в дурно пахнущее болото, в котором нет даже жаб, и лишь мошкара вьётся над его мутной поверхностью. Оно пятнает деревья с высохшими стволами и искривлёнными ветками, на которых одиноко болтаются жухлые листья, ещё не выстлавшие ковёр на порченой земле. Оно пятнает даже людей, это нельзя понять умом, но сердце понимает: все, кто задерживаются в этом месте, расстаются со всем хорошим, что удаётся сохранить в этом мире. Они превращаются в жалкие пародии на самих себя, невольно уродуя всё, что любили, отказываясь от всего совершенного в прошлом добра, лишь бы не вспоминать, во что же они превратились теперь. Здесь нельзя оставаться надолго, нутро трубит, при взгляде на статую, высящуюся посреди двора. Измождённый лик генерала Кроуфорда похож на лицо больного чумой, доживающего свой последний час. Яблоко, оставленное на фарфоровой тарелке внутри заплесневелой беседки, почернело и сгнило, подарив пир облепившим его мухам. Среди рассветного тумана проглядывает силуэт часового, бредущего вдаль вместе с собакой на привязи, с её пасти стекает слюна. Если бежать слишком быстро, сухая трава выдаст шаги, они схватят, не проявив ни капли жалости, и расстреляют на месте. А быть может подарят участь хуже смерти, заперев в тёмном подвале, полном пыточных инструментов. Если плестить, будто хромая псина, они настигнут раньше, чем доберёшься до дубовых дверей. Будет всё то же самое только с другой перспективы. Им приходится сдерживать сердечный порыв рвануть, что есть мочи, навстречу старому особняку, выточенному из камня. Но вместе с тем подгонять трусливый разум, вторящий ждать, пока пройдёт очередной часовой. Сухие кустарники, кажется, позабывшие, что такое настоящая жизнь. Беседка возле пруда, насквозь пропитанная запахом гнили. Сухая пожелтевшая трава, отчаянно рвущаяся к небесам с мольбой о спасении. Сначала они прячутся, сливаясь с тенями, затем бегут, разгоняя кровь. Наступает миг, когда приходится затаиться, боясь даже вздохнуть. Часовой проходит мимо, крепко сжимая поводок, и в свете одиноких солнечных лучей, его лицо приобретает звериный оскал. Собака замирает, принюхиваясь, но не успевает зарычать, как он пинает её ногой, осыпая горой ругани. Вскоре, он вновь превращается в неразличимый силуэт посреди рассветного тумана. Затем, наступает миг, когда нужно сделать последний рывок, и пронестись по каменным ступеням, не сбавляя ходу. Им приходится зажмуриться, толкая дверь, в надежде, что она не заскрипит. И она не скрипит, лишь ветер врывается внутрь с глухим хлопком, принимаясь раскачивать занавески на грязных окнах. Они забегают внутрь, и, в ту же секунду, тяжелая дубовая дверь захлопывается за их спинам, грохот проносится по пустым залам, но его никто не слышит… Внутри было пусто, темно и душно. Осыпавшаяся со стен штукатурка, пыль и сырость повисли в воздухе, отчего дышать им было предательски тяжело. Похоже, здесь и вправду, никто не жил много лет, по крайней мере, об этом красноречиво говорили следы запустения, отпечатавшиеся на всём вокруг. Откуда-то сверху слышался странный шум, туда вела старая деревянная лестница, грозящая обрушиться от любого шага. Проходы вели в боковые комнаты, где было также пусто, темно и душно, это всё, что можно было сказать о них, глядя издалека. Странное чувство незримого присутствия не покидало никого из ступивших под своды старого особняка, это вполне походило на тревогу, адреналин, впрыснутый в кровь, ну а может...

Прислушаться - Восприятие + Обнаружение, сложность 20 Оглядеться и сделать выводы - Интеллект + Обнаружение, 20 Поискать что-то странное - Восприятие + Оккультизм, 20

Трачу пункт Воли, остаток 2/3 Бросаю ловкость Никоса: (10, 4, 2) Сохраняю 10 и 4, благодаря широкой специализации «Скрытное передвижение» 10 превращается в 15 15 + 4 (Сохранённые дайсы) +3 (Ловкость) + 4 (Скрытность) + 4 (Профессионализм) + 4 (Стильный отыгрыш) + 5 (трата Воли) +1 (Неприметный) + 2 (Скрытность Джессики) + 2 (Скрытность Агнес) - 1 (Штраф за отсутствие Скрытности у Джека) = 43 43 - 35 = 8 Успех

Быть может, с охраной удалось бы договориться, выторговать у них право пройти на частную территорию последними деньгами, завалявшимися в бумажнике. Возможно, их вышло бы одурачить, прикинувшись кем-то другим: городской инспекцией, ищейками корпораций, или старыми знакомыми, тех, кто жил в этом всеми забытом месте. Может быть, их получилось бы отвлечь, разыграв небольшой спектакль, чтобы кто-то один, или двое, проникли внутрь этого мёртвого особняка, и докопались бы до всех его тайн. Всегда можно было отбросить полы плаща, обнажив оружие, пристёгнутое к ремню, оскалиться подобно дикому зверю, и залить гранитные холмы кровью. Заорать во всю глотку, почувствовав, как расплавленный свинец встречается с обнажённой грудью, скривиться, краем уха, услышав треск собственных рёбер, застыть, как вкопанный, ощутив привкус кровавой меди на языке. Рухнуть вниз от бессилия, как колосс на глиняных ногах, попытаться сказать последнее слово, но исторгнуть из глотки одну лишь кровавую пену, возжелать разглядеть лица своих убийц, но увидеть лишь свой бледный лик, отразившийся в иссиня-чёрном пластиковом забрале… Пустить в ход насилие — никогда не поздно. Иногда, того требует сама кровь, льющаяся по жилам. Особенно, если в крови поселилась ярость. Не ярость уличного бунтаря, идущего на баррикады. Не ярость офисного клерка, которого свела с ума эта жизнь, заставив взяться за оружие. Не ярость полицейского, что выходил на улочки города, чтобы вершить правосудие своими руками. Ярость дикого зверя. Ярость веков, взращённая землёй, благословлённая лунным светом и обетами старше, чем мир. Ярость, которая выворачивает тебя наизнанку, требуя отведать живой крови. Ярость, побуждающая восстать против всего мира, потерявшего хоть какое-то значение. Сопротивляться ей можно, лишь размозжив собственный череп десятитонной кувалдой. Лишь заковав трепещущую плоть в пудовые цепи рабства. Лишь отказавшись от того, что взывает к тебе изнутри, сквозь глубину веков… Но её время ещё не пришло. Никос молча прикладывает палец к губам, и, тихо ступая по земле, усыпанной пожелтевшими листьями, начинает обходить забор вокруг, скрывшись от глаз часовых. Потрескавшийся, и покрытый мхом, он сделан из того же камня, что и сам особняк, перелезть через него было бы просто, не будь он увенчан ржавымии стальными навершиями, сделанными в форме острых копий. Однако, в обороне каждой крепости есть брешь, особенно, если не в её пользу играет само время. Холодные дожди и промозглый ветер сделали своё дело, на небольшом участке каменного забора, в восточной стороне, часть камня рухнула вниз,  забрав с собой и ржавое навершие. Это хорошая возможность… Собачий рык обрывает незаконченную мысль, Никос замирает на месте, прижавшись спиной к холодному камню, и вслушиваясь в то, что скрыто за пеленой завывающего ветра. Один из сторожевых псов, замер по ту сторону, вместе со своим хозяином, похоже, он почуял присутствие незваных гостей, и теперь втягивал холодный воздух ноздрями, силясь уловить их запах. Снова раздаётся утробное, зловещее рычание, словно Цербер, он охраняет подступы к месту, куда не ступала нога посторонних. «Пшёл», слышится из-за потрескавшегося забора, утробный рук сменяет тихое поскуливание, шелест жухлых листьев и сухой травы. Тяжелые шаги возле самого уха, и покорно семенящие шажки чуть поодаль, вскоре и они стихают, оставив после себя лишь напоминание о необходимой осторожности. Никос встаёт с земли, и, не отряхиваясь от грязи и налипших вместе с ней листьев, выходит ближе к заждавшимся его остальным. — Можно пролезть через забор, — тихий шёпот сливается с завыванием ветра, скорее излишняя осторожность, чем насущная необходимость, — там есть хорошее место, — он кивает в сторону камней, рухнувших с верхушки. — Но придётся постараться. Сильно постараться, иначе нам несдобровать.

Спасибо за сводку статов) Если решите лезть - брошу за Никоса.

Можно перелезть через забор, но, чтобы беспалевно добраться до особняка, всё равно придётся сделать бросок Ловкость + Скрытность со сложностью 35. Бросок делает тот, у кого соответствующий атрибут и навык выше всего, остальные прибавляют значение Скрытности, или отнимают соответствующий штраф.

Один чувак попытался, так его ещё и Мясником называть стали(((

С прискорбием сообщаю, что Шепард  не сможет появляться в игре около недели, на это время Никос переходит под мой чуткий контроль.

:facepalm

Относись этому как к простой компенсации за то, что я пренебрёг своей мастерской обязанностью убедиться в правильном подсчёте бросков  ;)

Это недосмотр с моей стороны в том числе) Поэтому я даю Никосу один гарантированный выдающийся успех, который он может использовать на любом броске в течении игры. Этот бросок успешный)

Никос был прав, эти бронекостюмы использовали для подавления беспорядков, вспыхнувших в Миднайт-сити пять лет назад. Тогда многие думали, что мир никогда не будем прежним, распалённый люд возьмёт штурмом небоскрёбы, в которых заперли себя всемогущие корпорации, и заставит их пасть с небес на землю, размозжив черепа о холодный асфальт. Анархисты шли бок о бок с бунтующими подростками, те братались с полицейскими, уставшими от беспредела властей, а вместе с ними, в одном пылающем строю, шли даже клерки, уставшие от офисного рабства. Но бунт захлебнулся, столкнувшись с холодным бронированным пластиком, и людьми, которых он защищал. Силы специального назначения методично разгоняли бунтовщиков, не чураясь использовать огнестрельное оружие, дубинки, и всё, что попадалось им под руку. Уже следующим утром после начала беспорядков, улицы и площади были залиты кровью, завалены мусором и обожжёнными плакатами, но на них не было ни души. Все, кто нашёл в себе силы восстать против власти, не выстояли против непоколебимой мощи её цепных псов. Кого-то жестоко избил, и арестовали на месте, защёлкнув на кистях стальные наручники, больно впившиеся в плоть, и запихнув в душные и тёмные машины. Кто-то сумел сбежать, и залёг на дно, чтобы зализать раны, оставленные оружием, созданным на корпоративных фабриках только для одной цели: лишить последних капель воли всех, кто ещё может сказать «нет». Бунт захлебнулся, едва начавшись. Уже на следующий день от него не осталось и следа. Жизнь в Миднай-сити до сих пор походит на порочный круг. И как они могли оказаться здесь? Найти ответ на этот вопрос не составляло большого труда: рано или поздно, любое оружие, принадлежавшее официальным структурам, списывалось. Обычно, это случалось из-за банальных поломок, всё, что производилось корпорациям отличалось сильной недолговечностью. Такое снаряжение предписывалось уничтожить, но, в погоне за прибылью, оно, очень часто, просачивалось на подпольные рынки, или отдавалось кому-то из знакомых, готовых заплатить сразу. Вероятно, кто-то из местных отдал кругленькую сумму, чтобы получить в распоряжение изрядно помятые бекомплекты. Однако, каким бы ни был их внешний вид, броня, продолжала защищать, автоматы — стрелять. Любой, рискнувший проверить их на прочность, грозил убедиться в этом на собственной шкуре. Никоса не подвела боевая подготовка, Джессику — зоркий глаз детектива. Часовые, выставленные на всеобщее обозрение были не единственной охраной старого особняка. Кому бы ни принадлежало это место, он здорово позаботился о его безопасности. Территорию за забором патрулировали двое охранников, на поводках они держали здоровых бойцовых псов, готовых учуять нарушителя в любую секунду, а затем — вцепиться в ему глотку, желая полакомиться свежей плотью. Патрулировали они разные части двора, но делали это одновременно, обходя весь двор примерно за три минуты. Проскользнуть мимо них было бы чертовски сложно, но всё ещё возможно. Была ли охрана внутри особняка, и был ли он заброшен на самом деле, сказать было нельзя.

До ворот метров 20, вы на противоположной стороне улицы + немного в стороне. Можно подойти ближе, оставаясь на той же стороне улицы, чтобы не пришлось бросать на скрытность.

Да, бросай всё то же, что и у Шепа, бонус прибавляй)

Восприятие + Обнаружение, сложность 25. Думаю, бонус профессионализма будет уместен)

Таксист лихорадочно рассовал купюры по карманам тёплой куртки, в его вечно замёрзших руках осталась одна двадцатка. Он закрыл глаза, смял её в пальцах, слушая это приятное шуршание, затем поднёс к заложенному носу, и смачно сопя, втянул в него воздух. — Знаешь, чем это пахнет, а? — в певучем голосе таксиста, тоже звучали нотки юмора. — Свободой, мать её за ногу! — он звонко расхохотался, не открывая глаза, и, всего на мгновение, на место осенней хандры, встало простое душевное тепло, так редко встречавшееся среди узких улочек Миднайт-сити. — Ладно, друзья… — он крепко пожал руку Никоса, поблагодарив его кивком. — Удачи, и постарайтесь не стать героями утренних газет. Мне и самому не очень нравится это место, и те, кто тут живут. Но лучше не отсвечивать, чем лезть на рожон по пустякам, ведь так? — последний смешок вырвался из груди таксиста, слившись с протяжным стоном до одури уставшего человека. Осенний дождь продолжал мерно накрапывать с небес. Солнце превратилось в бледный и далёкий шар, почти неотличимый от луны. Холодный ветер гулял по гранитным холмам, не зная покоя, и завывая у самого уха. Таксист коснулся пальцами края кепки, и взревев мотором, умчался в сторону Миднайт-сити. Огни и небоскрёбы, узкие улочки и серые шоссе, этот город не менялся ни днём ни ночью. Они едва не наступили в лужу, сойдя на обочину, а взгляды каждого приковал к себе мрачный особняк, выточенный из серого камня. Его безликие часовые продолжали нести свою службу, сжимая в руках автоматы, даже под проливным дождём. Где-то вдалеке послышался собачий лай….

— Не-а, — водитель смеётся, задорные искорки сверкают у него в глазах. — Откуда? Этим обычно пользуются корпораты, слыхал, им и зарплату-то выдают особой валютой, которую выйдет потратить только в специальных магазинах. Воспитывают корпоративный дух, верность компании, и денежки никуда не деваются, вот это я понимаю, — он мечтательно вздыхает, глядя на стекло, исполосованное дождевыми каплями. — Простым парням вроде меня приходится довольствоваться мятыми бумажками, да звонкими монетами. Так что вы покопайтесь лучше в бумажниках.

На такси и прочие бытовые расходы - хватит. Купить что-то серьёзное, вроде машины, огнестрела, хорошей брони - не выйдет без соответствующего преимущества, или добытых каким-то образом денег. Точные значения имеющихся у персов денег я указывать смысла не вижу)