Тaб

30

Избиение - нет. Убийство - да.   Вполне) но последствия могут быть весьма непредсказуемы))0)

Это ты ГГ, походу, не смотрел. Они там держали свою часть города,  выбив оттуда и полицию и мафию, и вообще всем свой закон диктовали  :D:

Темнокожая вскакивает с вишнёвой кушетки, порыв гнева отражается на её лице, он же заставляет её сжать кулаки до боли в костяшках пальцев. Остальные не двигаются с места, блондинка с ладонью занесённой над острыми ножницами, рыжеволосая рядом с зеркалом, преломляющим яркий свет. Здесь нет никого лишнего, и ничто не мешает Джеку вломиться в комнату, закрыть её изнутри, и залить стены ярко-алым, в попытках выбить из проституток всю правду и ложь. Без сомнений, он бы смог найти этому оправдание: прямо сейчас полуночный душегуб зверствовал на улицах Миднайт-сити, и никто не знал, сколько ещё оборванных жизней ему нужно, чтобы удовлетворить свою жажду крови. Сломанные кости против чьих-то жизней, трудно представить более честную сделку, но что-то не даёт Джеку зайти так далеко. Быть может это взыгравшая совесть, и страх превратиться в подобие душегуба, что будет проводить ночи, наслаждаясь чужими страданиями, и оставляя за собой горы изуродованных трупов, сожжённых в ярком бензиновом пламени. Быть может, эта была предусмотрительность, никто не знал, на что способен Большой босс и кучка его верных прислужников, но один только Томми внушал, если не страх, то хотя бы тревожные подозрения… — И вы объявились только когда эта тварь прирезала трёх наших девочек? — она тычет пальцем в грудь Джессике, не обращая на Джека никакого внимания. В глазах темнокожей проститутки пляшут огоньки ярости, никто не удивится, если она слетит с катушек и попробует выбить их из клуба, заместо Томми. В Миднайт-сити ты с детства учишься решать проблемы кулаками, или прятаться от них по тёмным углам. Она сделал свой выбор, это видно с первого взгляда. — Очень, ***ять, вовремя, но позволь дать тебе один совет, моя бледная красавица, — она наклоняется над самым ухом Джессики, а затем орёт туда во всё горло, заставляя её отшатнуться. — Вали нахрен из нашего клуба, и прихвати своего козлистого паренька, который что-то там жужжит, будто навозная муха! Тревога покидает сердца остальных девушек. Они сидят и прячут взгляды, едва сдерживая смех. Не похоже, чтобы доводы Джека смогли убедить хоть одну из них.

Да, годно получилось)

Харизма юзается если ты хочешь, чтобы чар в ужасе убежал, или замер на месте, трясясь от страха. А если хочешь добиться, хотя бы, ответов на вопросы - тут никак без Манипулирования)

Манипулирование.   Нет, в этом был бы смысл, используй ты Ложь или Манипулирование.   Идёт к запугиванию.

Это скорее запугивание, сложность - 25.

Feels bad, похоже, без угроз и рукоприкладства не обойтись :D

Если тоже будешь общаться с ними и задавать вопросы - кидай)

@Beaver, Как сможешь - ролльни Стильность + Закон улиц на первое впечатление, сложность 20)

@Beaver,Хорошо, главное, что ты предупредила) 

— Стайлз? — спрашивает Томми, не открывая глаз. — Стайлз, — один единственный ярко-голубой глаз смотрит на Джессику. — Стайлз… — Томми, будто пробует имя на вкус, теперь он открывает и второй глаз, зелёный, почти как у агента Стайлза. — Стильный парень, наверное, — смеётся он, — но я о таком ничего не слышал. — Наши клиенты не любят называть имён, так что, даже окажись он в их числе, я бы ничего не узнал. Поспрашивай девчонок, может они видели кого-то похожего. Ну, знаешь, по описанию, как фотороботы, которые вешают на каждом столбе. Хотя, я сомневаюсь, что они станут выдавать тебе такие секреты, разве что получится войти к ним в доверие. Точняк! — он неожиданно садится, воздев к потолку указательный палец. — Прикинься своей, скажи, что работаешь у Тонгов, и решила перебраться к нам, они, тут же, потеплеют, — заливистый смех вырывается из груди Томми, царапая глотку. Странно, что этого не слышит Большой босс, сидящий в соседнем зале. Как бы там ни было, Джек и Джессика понимают, что ничего путного от Томми не добьёшься, и скрываются в тёмных лабиринтах «Нового Содома». Коридоры больше не кажется такими тёмными, страшными и запутанными, но, в воздухе, всё равно витает предчувствие чего-то нехорошего. Тени, точно крысы, забиваются в углы, где их не может найти бледный свет, озаряющий пустые комнаты. Сырость становится плесенью на ободранных стенах, наполняя воздух затхлым запахом, что навевает образы годами пустующих заброшенных домов. Они подходят к двери, за которой расчлененный труп Эбберлайн Эррол был сожжён в старой печи, что стояла тут многие годы. Много ли трупов было сожжено тут прежде, или одни отходы заводского производства становились пищей жадного пламени? Запах жжённого мяча исчез, его сменил запах сырости, свежей краски, какой-то еды. Теперь от неё ничего не осталось, будто и не было Эбберлайн Эррол. Всего лишь чьё-то болезненно яркое-воспоминание, исчезнувшее в один день, не оставив следов. Только кровь, въевшаяся в хлипкие стены, гнилую тряпку, и чью-то белую кожу, всё ещё служит напоминанием о случившемся. Скоро исчезнет и она. Резная деревянная дверь, ведущая в гримёрную, резко выбивается из окружающего запустения. Свет струится оттуда, такой яркий, что у Джека и Джессики едва не слезятся глаза. А ещё голоса, и чистый, искренний смех, это совсем не похоже на остальной клуб, погрязший в грязи и мраке, подобно самому Миднайт-сити. Будто отзвук самого солнца прячется там, за дверью, озаряя комнату светом, дарящим радость, смех и покой, изгоняющим страхи, плач и тревогу в бездну, что их породила, и расставляя всё по своим местам. Всё, как и должно быть. Как и было завещано теми, на чьё место встал жестокий Бог. Они открывают дверь, смех стихает, свет ярких ламп слепит слезящиеся глаза, а три пары глаз глядят на них в молчаливом удивлении. Рыжеволосая девушка, с волосами, заплетёнными в две косы, что сидит напротив зеркала, поверхность которого походит на водную гладь, открывает рот, но с её губ не слетает ни единого звука. Именно она была первой, кто заметила незваных гостей, стоят на подиуме посреди большого зала, но теперь и ей не хватает слов. Вторая, блондинка, с намёком на азиатскую кровь, молчаливо выгибает бровь, её рука застывает в сантиметре от острых ножниц, блестящих в ослепительном свете ламп. Третья, темнокожая девушка, с грубыми волосами, заплетёнными в дреды, наконец, нарушает гробовую тишину: — Какого хрена вы тут делаете? — спрашивает она, не поднимаясь с изящно сделанной кушетки. — Большой босс давал вам разрешение? — голос грубый и прокуренный. — Если нет, тогда валите нахрен!

Информация высвобождается огромным потоком, бьющим прямо в мозг. Единицы и нули складываются в осмысленные фразы, предложения и прозрения, которым нет места на бумаге или телеэкранах. Больные мысли, вываленные в помойку под названием «Сеть», становятся самоисполняющемися пророчествами, что воплощаются в жизнь на улицах Миднайт-сити. Льётся кровь, окропляя нож, блестящий в свете луны, поцелуй застывает на бледных губах, чтобы стать последним. Сгущаются тени, воплощая в себе образы, терзавшие тех, кто обрёл вечный покой, туман стелется у самой земли, скрывая очертания предметов, и превращая их в безжизненные силуэты, звучит блюз, тихий, как дыхание покойника, плавно перерастая в похоронный марш. Каждая новая смерть проносится по городу, подобно кровавой волне, и вслед за ней, траурным маршем, шествуют крики восторга, плач по тем, мимо кого проходили безлунными ночами, и учащённое сердцебиение страха, побуждавшее опасливо завешивать окна. Здесь так трудно понять, где кончаются больные фантазии и начинается безумно-горькая правда. Здесь стираются границы между сумасшедшим охотником, отбирающим жизни невинных, и легендой, корни которой произрастают из того, что делает нас людьми. Здесь есть всё, но оно оборачивается могильным прахом, развеянным по холодному осеннему ветру, если не знать, что ты ищешь. Агнес знала. Агнес нашла. Мэри Андерсон была первой, остро заточенный нож оборвал её жизнь в начале сентября, стоило яростному духу лета уступить корону осенней печали. Она была никем, оставаясь живой, но обретя покой в посмертии, стала символом для всего Миднайт-сити. Символом красоты, которой суждено раскрыться, лишь погибнув. Символом мира, где царствует вечная ночь, и подлинная святость благоволит лишь тем, кто отринул саму жизнь. Символом всепобеждающей смерти, что входит в мир на коне бледном, чтобы вершить последний суд. Второй была Женя Ежова, нож, освящённый лунным светом, помог ей обрести покой семь дней спустя. И вновь, тысячи шепчущих голосов возвестили благую весть. Они возвестили о пророке, что послала в мир сама смерть, чтобы дарить её благословением тем, кто того заслужил. Они возвестили о полуночном душегубе, чьё лицо скрывала полуночная тень, чья поступь таяла в стрекоте сверчков, а чей путь выстилала сама луна. Они возвестили о покорном принятии смерти, что, перед лицом её слуги, становится похожим на последнее причастие. Франческа Вентурини стала третьей, прошло всего четыре дня, и идеально гладкое лезвие оставило свою метку на её загорелой шее. На её лице не было улыбки, лишь печать первобытного ужаса. Кровавые розы, лежавшие у неё ног были сделаны из мёртвого пластика, лишённого аромата любви. Платье купили в Богом забытом магазине на углу Бродерик-роад и Кинг-стрит, и оно было лишено свадебного лоска, что перерастал в похоронный трепет. Она могла стать лишней, но яростные крики, тихий шёпот зависти, и учащённое дыхание ужаса, вновь, захлестнули полуночный город. Нэнси Финнеган стала четвёртой, отправившись в последний путь, когда кровавое ожерелье зацвело на её шее три дня спустя Она могла стать одной из них, но вместо этого избрала свой путь. Путь слепого презрения к смерти, что зацветает, подобно маку на щеках, становится ссадинами на сбитых кулаках, и яростным крикок, рвущимся наружу. Путь жизни, воспетой в бунте, отвергающем законы самого мироздания, что запирает людей в рамки позорной слабости. Путь пламени, что озаряет ночь, подобно ядерному взрыву, обращая в пепел смерть, и тех, кто поёт ей благую весть. Прошептав жизни тихое «прощай», она одарила волей тех, кто был готов бороться до конца. Кэтрин Кейн приняла Полуночного душегуба в свои объятия, став пятой, спустя семь долгих дней. Её фото не украшали первые полосы пожелтевших газет, развеянных по ветру. Её именем не были испещрены многочисленные страницы помойки под названием «Сеть». Никто не лил по ней слёз, никто не бил себя в грудь, обещая отомстить, никто не шептал желчных слов, пропитанных завистью. Кэтрин не была первой, Кэтрин не было суждено остаться последней, она стала лишь ещё одной, и в этом заключалось её вечное проклятье. Эбберлайн Эррол приняла номер шесть, не выждав срок, отмеренный ей судьбой. Её болезненное влечение к смерти на могло закончиться иначе, будут шептать сотни голосов из кромешной темноты. Время застыло, отвергая всё новое, но она продолжала видеть искусство, отвергавшее незыблемые формы, прокричит чей-то голос в ночи. О ней будут помнить, пока мир не содрогнётся, низвергнувшись в пучины огненной геенны, едва слышно скажет кто-то, стоя под луной, но, в глубине души, поймёт, что не прав. Совсем скоро Эбберлайн Эррол станет ещё одним безликим силуэтом в галерее теней. Законы застывшего мира нельзя попрать. Это не удалось никому. Не удастся и ей. Совершенная машина работает на предел своих сил, и воздух пропитывает запах жжёных проводов. Неисчислимые объёмы данным струятся по экрану, становясь концентратом чистой информации. Ещё немного, и машина не выдержит, превратившись в груду безжизненного металла и пластика, но пока есть шансы, Агнес не отступает. Она докопается до истины, во что бы то ни стало, и сколь большой не окажется цена. Лица, сокрытые во тьме, не были просто лицами, они были связаны цепями судьбы, но судьба не рождалась из пустоты, её корни всегда были где-то рядом, в мире людей, что совершали сотни поступков. Агнес вскрывает заметки и почту простейшим перебором, ответы находятся так близко, что пот струится по её лбу. Имена повторяются в сотнях писем, но встречаются вместе всего пару раз. Мэри, Франческа, Женя и Кэтрин. Закрытые встречи в особняках на гранитном холме. Имена — вымараны, деньги — переведены, соглашения — подписаны. Никаких подробностей, только сухая статистика, но и её хватает, чтобы Агнес затаила дыхание, осознав, к чему она прикоснулась. Тёмный коридор остаётся тёмным, нет ни шагов, эхом, звучащих в лабиринтах «Нового Содома», ни всполохов, что вырываются из системных блоков, и наполняют комнату запахом гари. Никос верно несёт свою стражу, пока Агнес не добывает из техно-алтаря Майка всю возможную информацию. Как только она отходит от пыльной клавиатуры, на экранах пяти мониторов, спаянных в один совершенный механизм, вновь, появляются строки загадочного кода…

1 за малый, 2 за большой)

— Большой босс будет против, — отвечает Томми, не открывая глаз, когда Агнес и Никос исчезают из виду. — Но, Большому боссу ни к чему знать о нашей маленькой сделке, не правда ли? — смешок вырывается из груди Томми, его язык  начинает заплетаться. — Если это поможет угомонить нашего полоумного маньяка, я только за. Но… — Томми неожиданно открывает глаза, и садится на кресло. Его разноцветные глаза впиваются в Джека, будто два остро заточенных лезвия. Кажется, они, и вправду могут причинять боль. — Если кто-то девочек скажет, что ты их обидел, — из голоса Томми пропадает вся пьяная развязность. Неужели всё это время он играл? Или просто взял себя в руки, чтобы звучать убедительней? — Я найду тебя, где бы ты ни был, а затем… — он замолкает на полуслове. Любимый приём. Вместо этого Томми медленно проводит ребром ладони по собственной шее. Спустя секунду молчания, он закрывает глаза и откидывается на спинку дивана. — Они в гримёрной, рядом с комнатой, в которую ты помог мне затащить ту мёртвую куколку. Сам ведь найдёшь? — и вновь, он звучит, как пьяный в стельку. Повисает тишина. Тени играют на стене, обретая причудливые очертания. По коже бежит холодок.

@Laion, Чтобы взломать компьютер, сделай бросок Интеллекта + Компьютеров со сложность 35. Ты получаешь бонус +4 за профессионализм, +2 за Компьютерного адепта, +1 за Сорвиголову, можешь получить ещё +4 за красивый пост. Если  на броске будут десятки, они превращаются в 15 благодаря специализации. В случае успеха, напиши, какую именно инфу Агнес хочет найти)

— Он там, — Томми указал ладонью в сторону коридора, ведущего в подсобные помещения, где царила кромешная тьма. — Пройдите до угла, потом направо, там на двери всё написано, сразу узнаете. Если заблудитесь — кричите «Ау», кто-нибудь вас да отыщет, — он усмехнулся, и тут же откинулся на кожаный диван. Капли на лице Томми засохли, и напоминали высохший кетчуп, клубничный сироп, или вишнёвый джем, но никак не кровь Эбберлайн Эррол. Он выглядел здорово опьяневшим, но никто из присутствующих в VIP-ложе не был уверен в этом на все сто. Томми успел показать себя мастером лицедейства, и это вполне могло оказаться очередной уловкой, чтобы усыпить их бдительность, и убедиться, насколько чисты мотивы незваных гостей, на самом деле. Как бы там ни было, когда Никос взял Агнес за руку и повёл в коридор, Томми не стал их провожать, даже взглядом. Лабиринты «Нового Содома», безжалостно, встретили их кромешной темнотой, висевшая под потолком лампа, лишь изредка вспыхивала, отчаянно борясь с перебоями электричества. Само собой, Агнес не собиралась в туалет, и, скрывшись от глаз Томми, повела Никоса по, кое-как, запомненному маршруту, что вёл к «техно-алтарю Майка». Странно, что Майк не запер комнату со столь дорогой его сердцу техникой, но, какой бы ни было причина столь необдуманного поступка, им это оказалось на руку. Люди боялись технологий, они не понимали, отчего изображение появляется на выпуклом экране телевизора, каким образом голос проносится на сотни километров, чтобы зазвучать в громоздком телефоне, украшенном длинной антенной, они представить себе не могли, как гротескным цеппелинам удаётся парить в воздухе, полном заводского смога. Технология так и осталась магией, подвластной единицам, что не боялись отдать свои жизни в её холодные, металлические руки, в обмен на секреты, которые мог хранить электронный разум. Агнес не боялись, и мрачные тайны, спрятанные на удалённых серверах, громоздких жёстких дисках, и защищённых базах данных, в полной мере окупали все возможные риски. Техно-алтарь встретил их мерным жужжанием элекроники, забитой в глухие корпусы, миганием бесчисленных лампочек, горевших тут и там, неописуемым запахом старины, который пропитал всю комнату, будто она оставалось закрытой не один десяток лет, чтобы распахнуться здесь и сейчас. Венчали это творение пять мониторов, соединённых в один, подобно чудовищу Франкенштейна, сшитому из частей трупов. Строки кода, без устали, бежали по экрану, и даже Агнес не могла за ними уследить. Лишь когда её взор притупился, а изображение поплыло перед глазами, строки кода исчезли, уступив место одной единственной надписи, части которой горели на каждом мониторе, сливаясь в единую композицию: «Агнес, добро пожаловать в Цифовую сеть». Откуда компьютер знал её имя? Что такое Цифровая сеть? Выйдет ли у неё взломать столь искусную систему? Вопросы меркли перед чувством, возникшем в голове Агнес, вслед за покалыванием, что появилось где-то на затылке, а затем, волной прошлось по всему тело. Это было чувство мистерии, словно она коснулась пальцами не старомодной клавиатуры, подсоединённой к громоздким блокам пучком толстых проводов, но скрижалей, на которых был записан исходный код самого бытия. Это было смутное предчувствие пробуждения, будто она глядела не на выпуклые экраны кинескопных мониторов, но в лицо Бога, рождённого из машины. Это была эйфория сопричастности, точно она стала одним целым с этим таинственным устройством, и, пусть и всего на мгновение, перед ней открылись просторы мира, сотканного из нулей и единиц теми, кто стоят на ступень выше. Но этому чувство не было суждено стать чем-то большим. Оно не открыло Агнес тайны, надёжно укрытые от тех, кто предпочёл сон пробуждению. Оно не подарило ей власти над Божественным кодом. Всё, что осталось у Агнес — смутная память об этом невыразимом моменте. И толика уверенности в своих силах. Пальцы лежали на клавиатуре, покрывшейся толстым слоем пыли. Прищуренные глаза смотрели на мониторы, с которых, безвозвратно, исчезло таинственное послание. Уши были готовы услышать первые признаки тревоги, а ноги — сорваться с места в любую секунду. Пришло время докопаться до истины.  

У Джека в прологе такое точно было, но ему оказалось нечего восстанавливать))   1 пункт восстанавливается после крепкого сна, выдающегося успеха, или в ситуациях, отражающих аспекты Готик-Панка: — Когда персонаж совершает что-то, защищающее или создающее власть над кем-то разумным (это может касаться как власти над конкретным человеком, так и над целой корпорацией), он восстанавливает число пунктов Воли, равное Готике. — Когда персонаж совершает что-то, защищающее или создающее хрупкую красоту (это может касаться как отношений и лиц, так и неодушевленных произведений искусства), он восстанавливает число пунктов Воли, равное Готике. — Когда персонаж совершает что-то, усиливающее или создающее декаданс (в отношениях, поступках или каких-то структурах), он восстанавливает число пунктов Воли, равное Готике.  — Когда персонаж совершает что-то, приводящее к насилию или защищающее его применение по отношению к любому разумному существу или предмету, являющемуся ярким символом для других (вандализм), он восстанавливает число пунктов Воли, равное Панку.  — Когда персонаж совершает что-то, приводящее к бунту или защищающее его участников, он восстанавливает число пунктов Воли, равное Панку.  — Когда персонаж совершает что-то, создающее или защищающее гротеск, он восстанавливает число пунктов Воли, равное Панку.  Кстати, если считаете, что наступила подходящая ситуация - не стесняйтесь об этом тут писать, я сам могу и проглядеть  :sweat:   

Нет, нужно, чтобы после вычитания сложности из суммы пунктов проверки, оставалось 20+ )

Если кто-то решит прикрыть тебя, плюсуй его значение Скрытности к итоговому броску, или минусуй указанный в навыках штраф. Всё по правилам совместных действий)

В самом начале хотели подарить старой игре современную графику, но уже во время Кикстартера заявляли, что это будет «новый спектакль по старой пьесе», то есть, останется старая сюжетная канва, но игра будет совершенно новой.   Это заявления уровня жёлтых слухов, сами Ледорубы о таком не говорили.   Вот, что об этом пишет сам Николай: «Это моя давняя мечта: убрать из названия слово „утопия“. И это совсем не значит, что тема утопии исчезнет из сюжета. Первый „Мор“ я вообще с самого начала хотел назвать „Эпидемия“. Именно под таким названием игра фигурировала почти год в нашей переписке с „Букой“, и в контракте тоже. Даже диздоки старые сохранились. Мне очень нравилось, что в названии есть такая… синекдоха, что ли — игра-то была не только об эпидемии, а еще и о всяких других сложных вещах. Словосочетание „Мор (утопия)“ мы выбрали когда (вы не поверите) искали новое название с „Букой“ — те „Эпидемию“ зарубили, не помню уж почему. Название „Мор (утопия)“ привлекло игрой слов. Но тогда мне было двадцать четыре года. Сейчас я вижу, что эта игра слов с примитивной омонимичностью довольно наивна — великий английский гуманист тут совершенно не при чем. (: И если в старой игре судьба города-утопии была главной темой, то в новой игре — она лишь одна из нескольких. Мне очень нравится простое и грозное название „Мор“. Более того, вижу в нем возврат к истокам.»

@Laion, Если захочешь скрытно проникнуть в компьютерную комнату, можешь пробросить Ловкость или Сообразительность + Скрытность со сложностью 20) leo-randger, , Джек планирует поболтать с девчонками о Нэнси? 

Томми закатывает глаза, выставив нижнюю челюсть, то ли он пытается вспомнить имена, то ли содержимое бутылки из тёмного стекла даёт о себе знать, лишая его последних капель здравомыслия. — Мэри… — наконец, говорит он, спустя минуту раздумий, в голосе Томми слышится незнакомая хрипотца, — неразговорчивая больно была, помню, только однажды пожаловалась Бобу на одного клиента, который позволял себе кое-что неоплаченное. Тот приволок его в клуб, следующей ночью, с лицом, похожим на мясную лепёшку. Вот тогда-то у Босса начались проблемы, — Томми смеётся, похоже, разговоры о насилии доставляют ему большое удовольствие. — Женя, — он загибает палец, — она приехала из Киева, когда там случился большой бум, думала Штаты — это страна возможностей, но быстро очутилась здесь, среди отбросов со всего света. Её-то я и нашёл той ночью, думал, приболела или решила покутить, ведь эта девочка всегда умела за себя постоять, но Большой босс попросил её навестить, и… — Томми молчаливо вздыхает, пожав плечами, затем загибает следующий палец. — Франческа, с характером была, а ещё прятала револьвер под подушкой. Однажды, в клуб завалились Сицилийцы с Томми-ганами, — смешок вырывается из груди Томми, — потребовали выдать её, а иначе, грозились всё изрешетить. Ну, мы кое-как с ними разобрались, и той же ночью я спросил у Большого босса: к чему нам столько проблем из-за одной ссыкухи? Тогда-то он и обмолвился, что она сбежала из семьи, прихватив кучу секретов, и выменяла их у Босса в обмен на защиту. От Сицилийцев-то мы её защитили, но… — Томми замолкает на полуслове, так и не закончив фразу.