Нижний город
По мере того, сколько времени прошло с вопроса о сигаретах, перекошенное холодное лицо Отомо Ямамото становилось всё более мрачным, а ледяные глаха наполнялись холодной яростью. Протянутая дрожащая рука, демонстративно сжав воздух до хруста пальцев, медленно опустилась на бедро, пока уничтожающий взор японца ходил от человека к человеку, подолгу задерживаясь на каждом из его новых "друзей". Он был напряжен, словно сжатая до металлического скрипа пружина, поэтому, стараясь отвлечь себя, Отомо начал играть желваками. Если бы его лицо было ледяной маской, то оно бы уже треснуло от усилия, с которым японец, стараясь перевести стресс в другое русло, сжимал свои зубы: однако насколько бы сильно он не держал железную хватку воли на собственном горле, Ямамото не был тем, кто спускает всё просто так. Отомо Ямамото был матерым, бесжалостным и жестоким убийцей, который вырос и прожил жизнь в окружении столь же бесжалостных и жестоких грабителей, насильников и мучителей, как и он сам. Он ломал людей и заставлял их отрезать себе пальцы, заливая стол кровью, лишь за то, что те могли позволить себе неуместную шутку.
Поэтому, увидев, как все проигнорировали его просьбу, Ямамото решил, что пристрелит первую же мразь, которая догадается беспечно достать при нем забытую во время просьбы в кармане пачку сигарет.
Тыльная сторона руки скользнула по лбу, смахивая застывшие на нём капли пота. Во рту было сухо, тело ломило от усталости. Запустив пальцы в растрепанные волосы, Отомо почти механически хотел было ощупать карманы на предмет раскладной расчески, но, одернув руку, досадливо поморщился. Затем, от резкой смены глубины, у японца застучало в висках, и он принялся массировать их двумя пальцами, вспоминая основы акупунктуры. На болтовню, в которой на фоне всех остальных очень ярко выделялся этот "смишной" смазливый мудак, лицо которого, судя по всему, перекосило еще сильнее, чем лицо самого Ямамото, японец старался не обращать внимания. В его голове зрел один вопрос... Даже не вопрос, скорее просто мысль: если он – один из этих магов-фокусников, то почему он не может достать из воздуха пачку сигарет?..
Субмарина вышла на поверхность, замерев над неспокойной гладью воды под стуком разбивающихся о её борт капель. Импровизированный экипаж челнока начал шевелиться, разгоняя застойный запах бездействия и – кто суетливо, кто размеренно – собираясь выйти наружу. Отомо тяжело выдохнул, оскалился и, преодолевая застилавшие взор волны темноты, накатывавшие при каждом резком движении, неуверенно поднялся со своего места. Глядя, как все стекаются к люку, ведущему из челнока, он захромал вперед, бесцеремонно расталкивая высокие тени своих новообретенных товарищей. Выглядел он отвратительно, чувствовал себя отвратительно и знал, что впереди его ждут еще более отвратительные перспективы – но он с упрямой уверенностью, граничащей с безумием, был готов потратить остаток своей жизни на то, чтобы мертвой хваткой ухватиться за горло ублюдка, который со снисходительной ухмылкой рискнет предложить ему, "старику", помощь.
В окутывающую причал ночь, раздраженную проливным дождем, он вышел из челнока первым. Ноги его горели и не слушались хозяина, шаркая поцарапанными перестрелкой и погоней лакированными туфлями по скользкой металлической поверхности, норовя заплестись при первом же удобном случае. Причал отражал всю суть власти в Европолисе, поделенную дельцами из корпораций, ищущих слепой выгоды: здесь не было даже намека на прорезиненное покрытие с порами для удаления скоплений влаги, даже дешевое, словно трущобная сифилисная шлюха, готовая отдаться за пару кредитов или "чох". Отомо раздраженно поморщился, чувствуя, что вот-вот упадет в растекшиеся под ногами лужи и, возможно, уже не встанет, но все так же упорно перебирал непослушные ноги по скользкому металлу, вглядываясь в темноту.
Сгорбленную, хромающую фигуру японца избивали падающие капли дождя. Волосы и одежда, пропитавшиеся влагой, прилипли к телу; со лба текли ручейки воды, соленые то ли от вредных испарений, добравшихся до атмосферы, то ли от крови и пота самого Отомо, с которыми смешался стекающий по его лицу дождь. Лакированные туфли, с каждым шаркающим шагом все больше хлюпавшие от набравшейся в них воды, превращали воду под ногами в разлетающиеся брызги. И, когда Ямамото почувствовал, что больше не может сделать ни шагу, прибитый ливнем Европолиса к самой земле, но еще чудом стоящий на ногах – вот тогда перед его усталым взглядом возникла так близко черная, угловатая фигура в дождевике, безучастно смотревшая на него все это время.
Японец тяжело согнулся, упирая немеющие ладони в бедра и исподлобья разглядывая беззвучного, недвижимого человека с зонтом. Капли стучали по металлической поверхности причала, разбивая дрожащие стеклянные лужи, в которых то горели, то затухали огромные огни ночного Европолиса, разбрасывающие в дождь снопы неоновых искр. Глаза вновь укрыла плотная темнота, и голова Отомо, вместе с черными, слипшимися от дождя волосами, безвольно повисла. Подошвы сзади бесжалостно разбивали лужи на водянистые осколки – отставшая от него молодежь, поспевая за старым японцем, спрыгивала с борта субмарины на скользкий причал. Ямамото мокро ухмыльнулся и, не поднимая головы, проговорил:
— Кто?
Они уже обступали его, с легкостью преодолев дождь и ночь, чуть не поглотившие старика, но вопрос Отомо очевидно был обращен только к одному из тех, кто стоял рядом. Ямамото был старым якудза, окровавленным, усталым и промокшим насквозь беглецом, нависшим над пропастью смерти. И, если старость можно было списать на естественные процессы природы, то причину последних характеристик, которая еще и ожидала их всех, он хотел узнать хотя бы по имени.
Японец понимал, что их стало больше. Фигура, спрыгнувшая с борта субмарины последней, явно не напоминала ему никого из тех, с кем он выбирался из банка. Отомо не любил новых знакомств, как и знакомства в принципе – но иногда стоит знать, с кем имеешь дело.
В случае Ямамото – кому вверяешь жизнь.
Капли разбивались, разлетаясь мелкими брызгами. Брызги расходились по воде под ногами, волнами рисуя переливающиеся в свете небоскребов круги. В минутной слабости японцу хотелось встать на колени и поднять голову наверх, но в ноги будто бы вставили стальные прутья несгибаемой воли. Капли разбивались о лакированные туфли. Стекали по черному стеклу очков. Он будто был весь в густых, алых брызгах крови, и с холодной уверенностью стоял под душем с сенсорной панелью, смывая их, как когда-то давно. Когда он был молодым. Когда он...
