Тaб

Для людей максимум атрибутов и навыков - 5.   Ага, именно со знакомства мы и начнём.   Я всё ждал, пока кто-нибудь его возьмёт  :-D Да, лишним этот навык точно не будет.   Нет, Лайош, эта таблица относится только к покупкам за очки опыта, которые ты получаешь по ходу игры.  На старте ты распределяла очки преимуществ по цене 1 к 1, и у тебя там всё правильно, я проверил. Сейчас ты тоже всё верно подсчитала за опыт)

Да, в этой игре я разрешаю тратить опыт на что угодно, но только в промежутках между главами, чтобы не было соблазна влить опыта в нужный навык аккурат перед важной проверкой  :D: Только пишите тут, сколько и на что тратите. It's just a prank.

Джек Миднайт-сити проклят, ты слышал от этом с самого детства из уст своего забулдыги-отца. Об этом шептались в местах, пропахшим могильным тленом, куда уже сотни лет не проникали лучи золотистого солнца. В помойке, под названием «Сеть» ходили тысячи историй, от которых за версту несло безумием. Ты слышал от отца, будто город построили на костях существ столь древних, что одна мыль о них может свести с ума. И теперь их воля запятнала каждый квартал, их злоба висит в воздуха затхлых комнат в Богом забытых отелях, а их мечты проросли в людях, надругавшись над их сердцами, и исковеркав само естество. Как-то раз, вы сидели на бетонной крыше, откуда был виден весь Старый город, его темнота, отчаянно мечтавшая заполнить каждый переулок, его огни, что вспыхивали, тут и там, будто крохотные маяки в безбрежном море, его молочно-белой туман, стелившийся у самой земли, будто сигаретный дым, слепивший глаза. Нэнси Финнеган стряхнула пепел, вниз, туда где расстилались жилые кварталы, ты видел, как тряслись её руки, как она облизывала разбитую губу, из которой сочилась тонкая струйка крови, и смотрела в никуда, словно, призраки прошлого были лучшей компанией, чем ты сам. Ты спросил её, в чём дело, отхлебнув терпкого пива из алюминиевой банки, сдавил её, что было сил, и швырнул вниз, вслед за пеплом. Она улыбнулась, коснувшись тебя своими бездонными глазами, но ты так и не узнал, отчего тревога съедала её изнутри. Вместо этого ты услышал старую легенду. Легенду об отцах-основателях, что принесли страшные жертвы в обмен на вечную жизнь. Легенды о бесконечной алчности, и желании владеть полуночным городом дольше срока, отмеренного богам. Легенды о дурной крови, коснувшейся их губ под полной луной, и одарившей братоубийственным проклятием. И об их извращённой воле, что продолжает довлеть над Миднайт-сити и по сей день. Однажды, безумец со взором, горящим лихорадкой, схватил тебя за воротник своими крючковатыми пальцами, и наклонился над самым ухом. Его дыхание походило на смог, что извергали заводы, но ты чувствовал нотки крепкого пойла, что не могло перебить отвратительный запах гнили. Его шёпот срывался на плач, неотличимый от истеричного смеха, но ты внимал каждому слову, будто в них могли скрываться тайны, неподвластные никому. Ты услышал о мире, что был до, о мире, что стал бездымным пламенем, ищущем людские сосуды, чтобы наполнить их незатихающим гневом. Ты услышал о Красной смерти, принявшей порочный дар, стучавшей в дома, прогнившие до основания, чтобы предать бездымному пламени каждого, кто надеялся укрыться от гнева золотой звезды. Ты услышал о конце, который настиг старый мир, превратив его в вечную тень, которой не суждено стать чем-то большим. И о том, что скоро исчезнувшим миром станет наш, ибо нет историй, что не повторялись бы снова и снова. На следующий день ты проснулся в душной комнате, пропахшей скисшим пойлом, и лихорадочно открыл окно, покрытое слоем вековой пыли. Это был сон, твердил рассудок, и ты принял его доводы, но в сердце, что продолжало биться, словно во время погони, так и осталась почва для сомнений. Миднайт-сити проклят, в этом нет сомнений, ведь ты каждый день видишь следы запятнавшего его проклятья. Оно скрывает лица властолюбцев, что взирают на город их своих крепостей, отчаянно тянущихся к небесам. Оно пляшет в глазах продажного копа, что, без устали, избивает невиновного, заключенного в пропахшую смрадом камеру, молчаливо ожидая, пока с его губ не сорвётся омытое в крови признание. Именно проклятие стекает с ножа полуночного душегуба, что блестит в свете бледной луны, когда он забирает себе ещё одну жизнь, не заслужившую такого конца. В чём бы не была причина, ты знаешь единственное средство, что может спасти Миднайт-сити от неминуемой гибели. Именно ему отдавали изуродованные тела больных чумой, чтобы спасти тех, кто ещё может выжить. Именно он, с жадностью, пожирал тела ведьм и проклятых, в мучениях, очищая их запятнанные души. Именно он провожал в последний путь тела храбрецов, вверяя им свободу, дар, ценнее которого ты не можешь представить. Его имя огонь. Он пляшет в твоих глазах. Его печать, клеймом, выжжена на твоём сердце. Туман похож на удушливый сигаретный дым, который ты мечтал попробовать на вкус, ты пытаешься коснуться его рукой, но ладонь сжимает лишь воздух. Свет вывески слепит глаза, и ты щуришься, продолжая идти по выщербленному асфальту навстречу цели. Здесь нет ветра, но что-то заставляет твоё тело дрожать, словно пришла зима. Ты застёгиваешь кожаную куртку с меткой «Миднайтских хищников», и видишь, как среди непроглядной пелены начинают проступать чьи-то силуэты. Ни посетителей, мечтающих войти внутрь, чтобы плясать до упаду, закинувшись яркой таблеткой. Ни охраны, выжидающей здесь лишь ради того, чтобы содрать кулаки в кровь, удовлетворив болезненную тягу к насилию. Нет никого кроме двоих незнакомцев, и девушки, что сидит на земле, обряженная в чёрно-красное платье. Иссиня-чёрные волосы, водопадом, спадают на плечи, бледные губы замерли, не в силах произнести последнее слово. Кровавое ожерелье украшает тонкую шею, ярко-алые розы, со следами утренней росы, украшают рубиновые капельки крови. Ты вздыхаешь, и качаешь, головой, внутри которой рождаются и гибнут тысячи мыслей, словно звёзд, заполняющих безбрежное небо. Кто-то протягивает тебе зажжённую сигарету, и ты радостно вдыхаешь терпкий табачный дым, заполняющий лёгкие без остатка. Её лицо кажется знакомым, но воспоминания тают, подобно нестерпимо-приятному сну, которому не суждено воплотиться в жизнь. Вдалеке гремит гром, сотрясая узкие жилые кварталы, приземистые дома, исписанные граффити, и исполинские небоскрёбы, чьи шпили теряются среди свинцовых туч. Совсем скоро прольётся очищающий дождь, и никому не укрыться от его ледяных капель.   КОНЕЦ ПРОЛОГА ДЖЕКА Джессика Это город теней, они пляшут в сырых подворотнях, запятнанных свежей кровью, принимая поистине жуткие очертания. Они прорастают в людских сердцах, словно сорные семена, забирая последние крохи любви, тепла и сострадания. Среди них скрываются смутные образы, которым нет места среди людей, но они всегда где-то рядом. Смотрят из платяных шкафов, затянутых паутиной, дышат в затылок, дыханием, холодным, точно северный ветер, нашёптывают секреты голосом, скрипучим, точно половицы в старом, заброшенном особняке, и тревога наполняет сердца, будто трюм тонущего корабля. Он предлагает тебе попробовать, мясной сок сочится с его губ, и тебя тошнит прямо на стол, накрытой белой кружевной скатертью. Стефано кладёт руку тебя на плечо, но ты стряхиваешь её, и остервенело хватаешься за пистолет, сжимая его до боли в костяшках пальцев. Он предлагает пойти на сделку, один укус в обмен на пулю, голос спокоен, легонько подрагивает жёлтое пламя свечи, ветер играет с белыми занавесками. Твой палец скользит к спусковому крючку, а желудок сводит при взгляде на стол, во главе которого сидит он, вкрадчивый голос Стефано просит тебя подумать, но ты знаешь, что это одна большая уловка. И всё же даёшь себя обмануть, он резко выхватывает пистолет из твоих рук, выпавший магазин, с глухим звуком, бьётся о скрипучие половицы, хохот людоеда, эхом разносится по старому особняку. Серебряный крестик поблёскивает на его шее, в свете луны, он называет себя Божьим слугой, осеняя тебя крестным знамением, вкрадчивый голос цитирует святое писание, и при словах о всепрощении ты хлопаешь дверью. Они все сидят перед тобой, но никто не произносит ни слова, за них говорят наполненные слезами глаза, лишь один приютский мальчик, шёпотом рассказывает тебе, как святой отец приходил к нему в комнату, когда садилось солнце, задувал последние свечи, а затем трогал. Там. Ты срываешься на крик, но судья остаётся неприступной, она громко стучит молотком, и приказывает освободить его в зале суда, свет меркнет перед глазами, и ты опираешься о стену, чтобы не рухнуть без сил. Неприметный парень в капюшоне берёт тебя под руку, и провожает до выхода, где свинцовые тучи делают полдень неотличимым от полночи. Перед тем, как раствориться в толпе, он шепчет на ухо, что твои усилия не будут напрасны. Спустя месяц, Стефано, с неизменной улыбкой на лице, протягивает тебе свежую, пахнущую краской газету; «Святая Стража жестоко казнит педофила», кричит заголовок тебе в лицо. «Оправданный судом священник был найден мёртвым в своей квартире, предполагаемая причина смерти — асфиксия; при вскрытии в его желудке были найдены тридцать монет достоинством в один доллар. Это город теней, и в нём нельзя выжить, не став одной из них. Бунтари сгорают, мечтая озарить мир огнём, и после них остаётся лишь серый пепел. Но и тени меняют людей, и, когда ты смотришь в зеркало, покрытое паутиной трещин, то видишь там не себя. Ты видишь тень. Тень, твой самый верный спутник, скользит за тобой, в свете старомодных газовых фонарей. Они не могут разогнать туман, накрывший Старый город молочно-белой пеленой, но их свет дарует смутное ощущение покоя, прогоняя тревогу, обуявшую сердце. Агент Палмерстоун и агент Стайлз являются перед мысленным взором. В ослепительно-ярком свете фар они походили на живые тени, потерявшие последние черты, делавшие их людьми. В сравнении с ними лицемерный Стефано, с чьего лица, до последнего, не сходила улыбка, был образцом человечности. Неужели, ты станешь такой, как они? Неужели, всех, кто идёт путём ночи, ждёт один конец? Или, правду говорят, что всегда остаётся выбор? Лунный свет выстилает тропинку сквозь Старый город, и ты бредёшь по ней, не боясь сбиться. Все дороги ведут к смерти, сказал тебе кто-то, но каждая из них отличается от остальных. Ты поджигаешь сигарету спичкой, выходит не сразу, и крохотный, бледно-жёлтый огонёк затухает, не в силах побороть темноту. Ты наполняешь лёгкие сигаретным дымом, и выпускаешь его тонкой струйкой, из плотно сжатых губ. Вкус сигарет остаётся всё тем же, похоже, агент Стайл падок на выдумки. Туман и дым становятся одним целым, и больше нельзя понять, где кончается одно и начинается другое. Тени проступают среди густого тумана, и ты не можешь отличить их друг от друга. Вывеска клуба искрит, и затухает, чтобы снова засиять голубым неоновым светом; прямо как небо, которого ты не видела так давно. Ты подходишь ближе, и главная тень обретает очертания. Платье, розы, кровь, ещё одно звено порочной цепи предстаёт перед твоим глазами. Это, и вправду, не похоже романтический вечер, о котором можно мечтать. Ты смотришь на остальных, и замечаешь знакомое лицо, которое не ожидала встретить ещё хоть раз. Внутренний порыв побуждает протянуть ему недокуренную сигарету, и он облегчённо затягивается, выпуская облако дыма, бросив на тебя отсутствующий взгляд. По спине проходят мурашки, и ты ежишься, плотнее натягивая куртку. Странное чувство появляется где-то — нет, не в голове — в сердце. Хмурый мужчина, рыжая девушка, что боязливо жмётся к нему, оборванный анархист, теперь вы связаны одной цепью, прямо как все эти девушки. Это чувство меркнет, и ты видишь, как молния чертит зигзаг среди хмурых осенних туч. Гремит гром, будто сама природа ревёт от отчаяния. Тяжелые капли срываются с небес, а затем начинается ливень.   КОНЕЦ ПРОЛОГА ДЖЕССИКИ

leo-randger, ,@Beaver, Поздравляю с завершением пролога, вы отлично играли, и заслуженно получаете по 10 очков опыта. Пожелания, замечания и предложения, как всегда, за мой счёт. Думаю, первую главу начнём уже завтра.

Всерьёз я решил запилить эту игру как раз под температурой  :D: А вообще выздоравливай, Лео)

Джессика — Нет, прошу, они убьют меня! — истошный вопль Стефано Беллони, твоего экс-напарника, эхом разносится по сырой подворотне. Тебе становится не по себе, он не заслуживает смерти, каким бы ублюдком не был. Однако, жребий уже брошен, и ты не будешь жертвовать собой ради него. — Обойдёмся без выстрелов, нам не нужно лишнее внимание, — агент Стайл поднимает руку. Его голос звучит, как сталь, и в нём ничего не осталось от былой любезности. Зелёные глаза насквозь пропитаны ядом. Агент Палмерстоун отвечает ему кивком, и убирает пистолет в кожаную кобуру. Шрам на его щеке похож на незаживающую язву, и тебя начинает мутить при одном только взгляде. Будто робот из старого кинофильма, он медленно подходит к Стефано, истошные крики заглушают мерный стук каблуков по выщербленному асфальту. — Нет-нет-нет, я без боя не сдамся! — Стефано, в отчаянии, мотает головой, вспотевшие волосы налипли на лоб. Жалкое зрелище, и ты смотришь в сторону, боясь встретиться с ним взглядом. Он, с криком, бросается на агента Палмерстоуна, но тот вырубает Стефано одним единственным хуком справа. Тот оседает на землю, прямиком в грязную лужу, пропахшую канализацией. Из носа течёт струйка крови, прямиком на воротник плаща, где смешивается с кетчупом от бургера, съеденного в закусочной «У Марко». Агент Палмерстоун отряхивает ладони, возвышаясь над телом Стефано иссиня-чёрной фигурой. Ты не можешь видеть его лица, но уверена, что на нём нет никаких эмоций. Ничего личного, проносится чья-то фраза в твоей голове. Просто бизнес — Отлично сработано, агент Палмерстоун, — говорит агент Стайлз, и на его губах вновь застывает едва уловимая улыбка. Он поворачивает голову, и смотрит тебе прямо в глаза, своими по-кошачьи зелёными. По телу идут мурашки, и ты знаешь, что это не холод. Он достаёт блокнот, в переплёте из чёрной кожи, из кармана своего пиджака. Быстро пишет в нём шариковой ручкой, и выдирает лист. Подходит к тебе так близко, что ты чувствуешь дыхание на своём лице. Вкладывает в лист ладонь, и едва слышно шепчет на ухо: «Не смотри, пока я не уйду». Его дыхание похоже на ветер. Ты крепко сжимаешь бумажный лист в своей ладони. Агент Палмерстоун хватает Стефано за воротник, и тащит его прямиком к лимузину. Агент Стайлз прячет свои глаза за солнцезащитными очками, и садится за руль, ничего не сказав на прощанье. Фары гаснут, и, взревев мотором, лимузин без следа исчезает в ночи. Холодный осенний ветер свистит возле самого уха, и тебе становится холодно, как никогда. Струя пара, с шумом вырывается из ржавой трубы, будто напоминая, что тебе пора уходить. Ты бросаешь взгляд на огромную лужу, в которую упал Стефано, и видишь рябь на её поверхности, напоминающую тебе о море. Ты разворачиваешь смятый лист, вырванный Стайлзом из своего блокнота. Вместо номера ты видишь надпись, наскоро сделанную красивым почерком: «Новый Содом. Сейчас». Чёрные буквы пляшут на серой бумаге.   Джек — Он мог бы, ты прав, — тлеющий огонёк сигареты, зажатой в мозолистых пальцах, похож на уголь догорающего костра. — И Локке смог бы, он умный парень, пусть и слишком суеверный. И даже Билли, если сможет обуздать своё гнев, а у него это получится, я не сомневаюсь. — смешок сорвался с потрескавшихся губ волка, его бледно-голубые глаза устремились в непроглядную темноту. — Но я не знаю, смогут ли они справиться с тем, о чём узнают. Я сомневаюсь, выдержат ли они то, с чем столкнутся. Они твёрдые, Джек, прямо как сталь. Но сталь не гнётся, она ломается. А я знаю, что ты не сломаешься. Пьяные возгласы доносятся из бара, праздник уже начался, пусть и без вас. Волк выпускает очередную струйку тёплого дыма, от которого у тебя начинают слезиться глаза. Небо над головой, вновь, застилает свинцовыми тучами. — На Юге я узнал много такого, о чём предпочёл бы забыть, — Волк бросает на тебя мимолётный взгляд. — Если ты решишь узнать, что стояло за смертью Нэнси, думаю, ты тоже узнаешь много вещей, о которых не стоит знать никому. Миднайт-сити переполнен такими вещами, именно поэтому большинство людей плотно зашторивает окна, и закрывает двери на пудовые замки, как только солнце скрывается за горизонтом. Лишь такие как мы, можем позволить себе не бояться. Но дело тут не в безумной храбрости, и не в желании доказать, чего мы стоим на самом деле, — он горько усмехается, и ты чувствуешь эту горечь на своём языке. — Просто нам нечего терять. Тебе и правду нечего терять, и от осознания этого в груди становится болезненно пусто. Всё, чем ты дорожил в прошлом, обернулось пылью. Остался лишь бунт, пламя в ночи, которому не суждено потухнуть. — Ты знаешь, Джек, я никогда не буду говорить тебе, что делать. Это не в наших правилах, так поступают только те, кто смотрит сверху, с презрением, застывшим на лицах. Поэтому, если ты решишь не ввязываться, я не обижусь, — он стряхивает пепел, и сжимает окурок в руке. Это больно, нет никаких сомнений, но ни один мускул на лице Волка так и не дрогнул. — В тот самый день, Нэнси сказала мне, что начнёт свои поиски в одном из клубов Старого города, он назывался «Новый Содом». Одна из местных девушек обмолвилась с ней о каких-то встречах, что организовывает хозяин этого места, и Нэнси была уверена, что это самая важная зацепка. Она сказала мне, что попробует проникнуть на эту встречу. Я сказал ей быть осторожней. Если ты решишь во всём этом разобраться… — он тяжело вздыхает, и кладёт тяжелую руку тебе на плечо. — Я прошу тебя о том же. Волк не задаёт вопросов, и не дожидается твоего ответа. Он встаёт с крыльца, и заходит внутрь бара, залитого ярким светом. «Ну что парни, без меня веселитесь?», слышишь ты его насмешливый голос, и улыбка, против воли проступает на лице. Что бы ни чувствовал Волк, он не даёт этому повлиять на жизнь Миднайтских хищников. От осознания этого, тебе становится тепло. Тепло, как не было много дней.

Кэтрин Он приходит ко мне под покровом ночи, когда темнота, царственной поступью, ступает по земле. Он не бросает на меня жадные взгляды, не просите стегать кожаной плетью, не велит раздеваться. Я никогда не встречала его прежде, но понимаю, что ждала этой встречи всю жизнь. За окном раздаётся волчий вой, и я вздрагиваю. Он кладёт ладонь мне на плечо, и от прикосновения по коже идут мурашки. Я хочу разглядеть цвет его глаз, но вижу лишь бездонный омут, в котором кончается всё. Он открывает вино, и наливает его в бокалы. Я смеюсь, и говорю, что никогда его не любила. Он уверен, что мне понравится, и я понимаю, что не могу отказать. Вино кружит голову, и я тянусь к нему, чтобы подарить поцелуй. Он зарывает руки мне в волосы, и нежно касается губ. Его поцелуй горький, словно полынь. Мы идём в спальню, где луна освещает неубранную постель. Он шепчет мне на ухо историю, старше, чем мир, и я вслушиваюсь в каждое слово. Слёзы льются из глаз, и он гладит меня по волосам, положив голову на колени. Его кожа на ощупь как мрамор. Он называет меня невестой, и теперь я плачу от счастья. Он просит меня лечь, и я слушаюсь, не в силах прошептать "нет". Он дарит мне последний поцелуй, обещая, что всё будет хорошо, и я безмолвно благодарю его, снова и снова. Лезвие рассекает кожу, окропляя ярко-алые розы каплями свежей крови. Мне больше никогда не будет больно.   Агнес и Никос Непроглядная тьма воцарилась в приземистом доме, как только Агнес и Никос вышли за его порог. Оглушительная тишина грозила свести с ума каждого, кто осмелился бы войти под его свод. Отыне, там царствовала смерть, и не было никого, кто мог это оспорить. Луна освещала им путь, даруя своё вечное благословение. Свинцовые тучи расступились, и иссиня-чёрное небо украшали мириады ослепительно-ярких звёзд. Холодный осенний ветер завывал у самого уха, напоминая им обо всех ужасах, что скрывала ночь. Свет бледной луны сменяли одинокие фонари, качавшиеся на ветру, на их место приходили неоновые вывески, что обжигали взор. Старый город любил менять обличья, но его суть, сокрытая в самом сердце , всегда оставалась неизменной. Это знал каждый, у кого хватало духу задержаться в этом неприветливом месте. Никос и Агнес видели многих на своём пути, но все они, без следа, исчезали среди густого тумана, что стелился у самой земли. Подростки, одетые в чёрное, и молящие полуночного душегуба прийти за ними, оставляя кровавые послания на бетонных стенах. Суровые мужчины в кожаных плащах, каждый из которых знал сотни историй, ни в одну из которых нельзя было поверить на трезвую голову. Обезумевшие дикари, потерявшие людской облик, и пустившиеся в дикую пляску вокруг подожжённых бочек, что отбрасывали гротескные тени. Никому из них не осталось места в сердцах Никоса и Агнес, и лишь один силуэт продолжал оставаться там, что бы ни случилось. Никто не знал его имени, поэтому его прозвали полуночным душегубом. Он убивал девушек, и делал это красиво, а затем исчезал в никуда, словно призрак. Многие боялись его, многие восхищались, а кто-то был готов пожертвовать всем, чтобы положить конец бесчисленным смертям. Почему он делал это? Отчего его жертвы безропотно принимали смерть? Неужели, никто не мог пустить ему пулю в голову, замкнув этот порочный круг? Невысказанным вопросам было суждено остаться без ответов. Агнес и Никос молча шли по улицам Миднайт-сити, вдыхая его наэлектризованный воздух. Ослепительно-яркая вывеска клуба высилась среди непрогдяного тумана, подобно маяку. Вокруг клуба не было ни души, лишь одна девушка сидела возле самого порога. Приглушённая музыка, доносившаяся изнутри походила на погребальную песнь. Вновь завыл ветер, моля их уйти без оглядки, пока не стало слишком поздно. Туман стелившийся возле самой земли стал почти осязаемым. Они подошли ещё ближе, и сердца обоих, тут же упали. Бледная девушка, сидевшая на холодной земле, была одета в чёрно-красное платье. У её ног лежали кровавые розы.   КОНЕЦ ПРОЛОГА НИКОСА И АГНЕС

«Dmitry Shepard», , @Laion, Спасибо за игру, ваш пролог подошёл к концу, и вы получаете за него заслуженные 10 очков опыта. Если есть какие-то пожелания, замечания или предложения — можете смело их высказывать. Скоро я доиграю пролог с остальными, и вы вместе продолжите игру ;)

Джек — Знаю, — Волк качает головой. Взгляд в никуда, тихий голос, измученный вид. Он больше не похож на того зверя, что был готов вести вас за собой до самой смерти. — Здесь всё не так, но чем больше мы пытаемся распутать клубок тайн, тем сильнее он затягивается вокруг наших шей. — лишь крохотный огонёк сигареты всё ещё тлеет посреди кромешной темноты. — В тот вечер, когда я оставил вас, Нэнси отвела меня в сторону, и сказала шёпотом, что наткнулась на что-то очень крупное. В её глазах плясали эти дьявольские огоньки, и я понял, что она не шутит. Она так и не сказала, на что именно наткнулась, лишь бросила, что в это впутан весь Миднайт-сити. Пообещала, что, когда я вернусь, то получу информацию, которая перевернёт всё наше дело. — ты ловишь взгляд его грустных бледно-голубых глаз, и мурашки идут по коже. — Нэнси никогда себя не жалела, — хрипло говорит Билли Смайт по прозвищу «Британский Бульдог», — она была готова ввязаться во что угодно, лишь бы помочь нам. Но, похоже в этот раз она не рассчитала сил. — его голос дрожит, но это не похоже на ярость. Кажется, будто Билли готов разрыдаться, хоть ты никогда в своей жизни не видел его слез. — Её просто убрали, Волк, — говорит Локке Коул, его мозолистые пальца сжимают один из винландских амулетов, вырезанных из кости. В голосе нет страха. Лишь нотки осенней печали. — Она для всех нас так много значила, — Карлайл Стивенс качает головой. Его бездонные глаза устремляются к небу, испещрённому мириадами звёзд. — Мы закончим дело Нэнси, или сгинем, как сгинула она. Третьего не дано. — Верно, — отвечает Волк, его сухие губы изгибаются в едва уловимой улыбке. Становится так тихо, что ты слышишь стрекот сверчков. Ты был уверен, что все они давно погибли, задохнувшись от заводского смога. Но если ты не сошёл с ума, значит кто-то продолжает бороться. Для тебя это говорит о многом. — Ладно, парни, — Волк весело смеётся, и его смех прогоняет тревогу и грусть, — пойдём пропусти по кружечке, в честь Нэнси, как в старые добрые. — Отлично, — Билли Смайт по прозвищу «Британский бульдог», открывает скрипучую дверь, и показывает всем большой палец, широко улыбнувшись. Яркий свет бьёт ему в лицо, заставляя сощурить слезящиеся глаза. Второй рукой он прикрывает обнажённый пах. — Поминки в кругу семьи, вот что был нам нужно с самого начала, — меланхолично отвечает Карлайл Стивенс, ступая на порог бара «Дикий Койот». Он не может удержаться от лёгкой улыбки, и она вдребезги разбивает гримасу вечной печали. Сейчас даже Карлайл кажется по-настоящему живым. — Вечер обещает быть славным, — Локке Коул ухмыляется, скребя подбоодок. Он делает шаг за порог, и исчезает посреди зарева ослепительно-яркого света. Ты уже заносишь ногу, чтобы войти в бар следом за Миднайтскими хищниками, но, в последнюю секунду, на твоё плечо ложится тяжёлая рука Волка. Ты оборачиваешься, он смотрит на тебя беззлобно, и машет ладонью, прося присесть на порог рядом с ним. Вдалеке, ты видишь сотни ярких огней всех возможных цветов. Оглушительный рёв машин доносится даже сюда. Старый город бодрствует, когда другие спят. Сколь бы важной ни была битва, нужно уметь отдохнуть. Первыми всегда сдаются те, кто не знает меры. Ты знаешь это лучше многих, и молчаливо вдыхаешь холодный осенний воздух. — Они правы, — тихо говорит Волк, снова чиркая зажигалкой, в тщетных попытках зажечь сигарету. — Нэнси была важна каждому из нас, — крохотная искорка становится дрожащим огоньком, — именно поэтому, Джек, я хочу, чтобы ты докопался до истины, и выяснил, кому она перешла дорогу. Тени пляшут на его лице, отчего он становится похож на висельника. Огоньки меркнут в бледно-голубых глазах, не в силах растопить душевного льда. Ты замолкаешь, не зная, что ответить, а в голове, один за другим вспыхивают миллионы вопросов.   Джессика Стефано жмётся к заплесневелой кирпичной стене. Он перепуган не на шутку, и распознать ложь становится проще, чем надавать на спусковой крючок. Однако, сколь бы не был Стефано испуган, он не перестаёт изворачиваться. В его тоне, ты, с изяществом настоящего музыканта, слышишь нотки лжи. Не так много, чтобы выписать смертный приговор, но достаточно, чтобы ты вновь убедилась, насколько же он трусливый и жалкий подонок. Похоже, Стефано завладел информацией, которая предназначалась совсем иному кругу лиц, и решил обернуть это себе на пользу. Отчасти вы даже похожи, но дьявол всегда кроется в мелочах. Всё, что он совершает ради личной выгоды, ты готова сделать, чтобы спасти этот город, прогнивший до основания. Агент Стайлз склоняет голову набок, и выуживает сигарету своими тонкими пальцами. Из кармана выглаженных иссиня-чёрных брюк, он вытаскивает коробок спичек. Ловко чиркает спичкой, и загоревшийся огонёк, тут же, теряется среди ослепительного света фар. — Ни одна в мире зажигалка не даст тебе правильного вкуса, — он, с наслаждением, втягивает сигаретный дым, и выпускает его тонкой струйкой. Агент Палмерстон, молчаливо стоит рядом, продолжая держать твоего экс-напарника на прицеле. — А, ты ведь хотела увидеть моё удостоверение, — голос агента Стайлза усыпит бдительного любого, но ты не настолько глупа, чтобы купиться на дешёвые уличные фокусы. Он ловко извлекает блестящую лакированную корочку из кармана пиджака. Открывает её, и ты своими глазами видишь чёрно-белый портрет агента Стайлза. Агент Абрахам Стайлз младший, корпоративная полиция Эндрон-ойл, отдел Миднайт-сити, гласят чёрные буквы, пляшущие на белом фоне. Эндрон-ойл — крупнейшая нефтяная компания в мире, её филиалы есть в каждом городе. Именно их бензином заправлена каждая машина в этом городе, и сколь бы некачественным он ни был на самом деле, в этом мире не осталось альтернатив. — Мой коллега не станет, отвлекаться, если ты не против, — мурлыкает агент Стайл, захлопывая удостоверения у твоего лица, и пряча его обратно. — Неплохие, кстати, сигаретки, — он выпускает кольцо дыма, и стряхивает пепел на мокрый асфальт. — Иногда, каждому из нас хочется почувствовать себя простым человеком. — Они сраные демоны, Джесс, — истошно кричит Стефано Беллони, твой экс-напарник, — не верь ни единому его слову! — Ну вот, ваш друг снова за своё, — агент Стайлз устало вздыхает, выпавшая изо рта сигарета летит прямиком в грязную лужу. Ты бы хотела знать, можешь ли ему доверять, но слова агента остаются загадкой. Они путаются в калейдоскопе ложных эмоций, невербальных сигналов, и простейших недомолвок. Трудно сказать, какой была их физическая подготовка, но ты видишь своими глазами, что блюстители корпоративных законов — идеальные притворщики. — Стайлз, у нас мало времени, — агент Палмерстоун бросает недовольный взгляд на блестящие наручные часы. Ты замечаешь глубокий продолговатый шрам, пересекающий его правую щёку. Такие не остаются после заурядных потасовок. — Вы слышали моего коллегу, — отвечает агент Стайлз, глядя на тебя своими ярко-зелёными глазами, в его голосе ты слышишь всё меньше притворной любезности. — Прошу, позвольте нам арестовать вашего друга, и мы сможем остаться хорошими друзья. А быть может и… — он подмигивает тебе и смеётся. Свет, льющийся из фар лимузина цвета вороного крыла, становится ещё ярче. Оба агента превращаются в иссиня-чёрные силуэты, неотличимые друг от друга. Тебе становится не по себе от такого зрелища, и ты едва удерживаешься от того, чтобы не выхватить пистолет. — Прошу, Джесс, мы ведь с тобой столько пережили… Мольбы Стефано становится едва различимы за щелчком предохранителя агента Палмерстоуна. Напряжение, повисшее, в воздуха достигает своего пика, и твой нос уже чувствует запах озона. Как бы ни закончилась эта ночь, выжившие будут вспоминать о ней до конца своих дней.

В голосину.

Да, без проблем. Сложность Стефано — 15, агентов — 30.

Агнес и Никос Здоровяк молча смотрит на Никоса и Агнес. На его одутловатом лице не мелькает и тени настоящих чувств. Его глаза пустые и мёртвые, кажется, пройдёт ещё мгновение, и в них начнут копошиться жирные белые опарыши. — Б***ь… — одно единственное слово срывается с сухих губ спустя долгие секунды молчания. — Ещё одна, — он качает лысой головой, и вытирает огромной ладонью вспотевший лоб. — Большой босс спустит с нас шкуру за такие новости. — Не парься так, братан, — отвечает ему патлач, и пытается похлопать лысого по спине, но тот остервенело стряхивает его ладонь. Синяки под глазами, изъязвлённая кожа, в свете тусклой лампы он похож на оживший труп. — Какая она по счёту? — спрашивает лысый, понизив в голос, его пустые глаза сверлят патлача, будто осиные жала. Он готов вспыхнуть в любую секунду, и это видно невооружённым глазом. Машине для убийств лучше не попадаться под горячую руку, и Никос вместе с Агнес молча наблюдают, стоя в тени. — Я тебе не с***ый счетовод, — патлач сплёвывает себе под ноги, и растирает плевок подошвой ботинка. Пыльная лампа, что качается под потолком, вновь начинает мерцать. Звериный рык нарушает полуночную тишину, и, тут же, переходит в медвежий рёв. — ТОГДА ЗАТКНИ СВОЮ ПАСТЬ, КУСОК ***ЬМА! — огромная лапища лысого хватает патлача за горло и поднимает над землей. Его глаза округляются, страх заполняет их до краёв, грозя вырваться наружу. Он отчаянно хочет вырваться и что-то сказать, рот, снова и снова, открывается в безмолвном крике, но горло издаёт лишь едва слышный сдавленный хрип. Лысый размахивается, звериный рык, вновь вырывается из его груди. Он, будто, варвар, сошедший со страниц учебников истории. Тело патлача врезается в бетонную стену, и медленно оседает на пол. Штукатурка осыпается ему на голову, на стене остаётся кровавый след, патлач хрипит из последних сил: — Прости, Боб… Взгляд пустых глаз лысого вновь касается Никоса и Агнес. Они не подают страха, именно так нужно вести себя, оказавшись в одной клетке с диким животным. Звери чуют запах страха, и не остановятся ни перед чем, чтобы попробовать его на вкус. Он достаёт из переднего кармана рваных джинсов пачку «Лаки Стар», выуживает сигарету мясистым пальцем, и сжимает в стальных зубах. На зажигалке изображён символ одной из байкерских банд западного побережья. Вместе с зажигалкой он достаёт какую-то бумажку, и поджигает её вместо сигареты. Пламя пляшет, отбрасывая на его лицо причудливые тени, отчего то становится ещё более жутким. Лысый прикуривает от подожжённой бумажки, и бросает её на пол, придавив ногой, чтобы затушить огонь. Машет рукой, и начинает спускаться по лестнице, где кончается свет, и начинается бескрайняя тьма. Парень, не проронивший ни слова, идёт вслед за ним. Патлач остаётся лежать на полу. Агнес и Никос, молчаливо провожают их взглядом. Вскоре, шаги стихают, и лишь мерный треск проводов нарушает тишину. Лампа продолжает раскачиваться и мигать, тёплый свет сменяется непроглядной темнотой. Это повторяется снова и снова… Подожжённая бумажка оказывается цветастой визиткой. «Ночной клуб „Новый Содом“», гласит обгоревшая надпись. Агнес и Никос слышали это название. «Новый Содом» — одно из тех самых мест, где можно воплотить в жизнь свои самые извращённые фантазии. Конечно, если твои карманы до отказа набиты хрустящими купюрами. Труп Кэтрин продолжает лежать на кровати, и от этого становится не по себе, будто, смерть растворяется в воздухе, отравляя всех, кто им дышит. Бесконечное миганье лампочки сводит с ума, побуждая сдавить её пальцами, и напоить острое стекло свежей кровью, лишь бы вожделенная темнота хлынула из всех щелей, подарив им покой. Бледный отброс, одетый в кожу и цепи, продолжает валяться на полу, в полумраке, выражение, застывшее на его лице напоминает жуткую улыбку. Здесь нельзя оставаться надолго, если не хочешь идти вслед за Кэтрин, они оба понимают это без слов. Джек — Простите, я не знаю, что на меня нашло, — Карлайл Стивенс выдыхает облако клубничного дыма. Меланхоличный, тихий и отстранённый голос остаётся неизменным, его два слышно за рёвом мотора. Карлайл сидит, положив руку на согнутое колено, и задумчиво смотрит на щербатый потолок, сквозь который просачивается лунный свет. Свет касается лица Карлайла, и оно становится похоже на посмертную маску. — Просто ты сраный мешок с д****ом, и даже сейчас хочешь отправить меня на тот свет, — Билли Смайт по прозвищу «Британский бульдог», кривит лицо, и закашливается, пытаясь отогнать дым взмахами ладони. Его одежда превратилась в обожжённое тряпье, тебе пришлось срезать её ножом Карлайла, и теперь Билли лежал на земле совершенно голый. Его ярко-красный ирокез сгорел, и теперь на голове торчали одни лишь пучки тёмных волос. Кожа Билли тоже здорово пострадала, и поначалу он походил на жертву крематория, но раны уже начали затягиваться, таков был закон мира, втянутого в круговорот вечного насилия. — Это не так, Уильям, и ты… — Никогда меня так не называй, сукин ты сын! — огоньки ярости, вновь пляшут в глазах Билли Смайта, он пытается встать на ноги, но лишь кривится и тихо стонет, приподнявшись на локтях. — Прости, — отвечает Карлайл Стивенс, коснувшись ладонью сердца, и легонько склонив голову. — И лучше не шевелись, Билли, быстрее придёшь в норму. — Не указывай мне, чёрт тебя дери… — говорит Билли Смайт, но прежний пыл исчезает из его голоса. Он тяжело вздыхает, зажмурив глаза, и качает головой. — Снова мы всё просрали, теперь её зароют в сраную землю, и черви будут жрать её, пока не обладают каждую косточку. Как-то раз, Нэнси сказала, что никогда не хотела быть похоронной в земле. Она хотела сгореть, стать одним целым с огнём, который пылает внутри каждого из нас, напоминает, почему мы просыпаемся каждое утро, и продолжаем эту бесконечную войну. А потом она хотела, чтобы прах отдали ветру, и она была бы всюду, свободной, как никогда. Может, настоящая свобода, и вправду, наступает лишь после смерти, теперь я не знаю… — Брось, Билли, — на губах Карлайла застывает улыбка, полная печали, — только оставаясь в живых мы можем бороться. Бороться по-настоящему, вселяя страх в сердца тех, кто служит системе, и делясь надеждой с теми, кто готов восстать. А потом… потом остаётся только Забвение. — Ладно, — нервный смешок вырывается из груди Билли Смайта по прозвищу «Британский Бульдог, — дай-ка мне закурить… Остаток пути проходит в тишине. Лишь мерный гул фургона, мчащегося по дороге становится вашим верным спутником. Старый город не спит, но чем ближе становится рассвет, тем больше он затихает. Наступит новый день. Вновь прольётся кровь. И люди найдут этому новое оправдание. Иногда, тебе хочется, чтобы всё закончилось, больше никогда не брать в руки биту, и не выходить на улицы, по которым стелется густой туман. Но ты видишь копа, который перебирает грязные купюры своими жирными пальцами. Но ты дышишь удушливым дымом, который извергает огромный завод, построенный бездушной корпоративной машиной. Но ты вспоминаешь брата, которого упекли в сырую камеру, зато что он отказался играть по придуманным правилам. И рука, сама собой, сжимается на рукояти стальной битвы. И сердце переполняется решимостью, знакомой лишь тем кто идёт с тобой одной дорогой. И, вновь, пламя разгорается в ночи. Вы тихо паркуетесь в подворотне у бара «Дикий койот». Никто не должен был и заметить пропажи фургона. Открыв его дверь, ты, полной грудью, вдыхаешь холодный воздух ночного Миднайт-сити. Похоже, поминки Нэнси Финнеган закончились, и в округе снова нет ни души. Лишь когда Билли, Карлайл и Локке Коул, всё это время сидевший за рулём, выходят наружу, ты замечаешь силуэт сидящий на крыльце бара. Силуэт, снова и снова чиркает зажигалкой, пытаясь поджечь сигарету, зажатую в зубах. Наконец, крохотный огонёк освещает его лицо, и ты замираешь, не веря своим глазам. Причудливые тени пляшут на лице Эндрю Салливана по прозвищу «Волк», первого среди равных «Миднайтского освободительного движения». Он долго смеётся, схватившись за грудь. Видать, видит ваши бледные лица. Затем от души затягивается, и выпускает облачко табачного дыма. — Привет, парни, — его голос низкий, но в нём не чувствуется злобы, скорее тепло, — я вернулся ещё на закате, но не хотел отбирать внимание у Нэнси. Юг долго меня не отпускал, но я вырвался из его объятий, — он натягивает плотную кожаную куртку, и щурится, когда дым застилает глаза. — Вы как, парни? — спрашивает он. — Я знаю, как много Нэнси значила для всех нас, и всё ещё жалею, что не оказался рядом, когда случилось всё это ***ьмо. Джессика — Конечно, дорогая, — отвечает Стефано, смеясь, но в этом смехе нет ни капли искренности. — После стольких лет разлуки, это предложение — всё, о чём я могу мечтать! Он оставляет на столике смятые купюры, и встаёт со скрипучего стула. Ты вновь бросаешь взгляд за окно. Луна продолжает молчаливо взирать на город, но улицы пустеют. Люды будто бы знают, что совсем скоро здесь прогремят выстрелы. Стефано берёт тебя под руку, и неспешно идёт к выходу из закусочной. Или он, и вправду тебе поверил, или очень убедительно играет роль. В который раз ты убеждаешься, что совершенно не знаешь своего бывшего напарника. — Приятного ужина, господа, — он широко улыбается, задержавшись возле столика людей в чёрном. Ты впиваешься ногтями в его предплечье, но Стефано остаётся непреклонен. Он слишком любит играть со смертью, даже если ты вытащишь из его из петли, скоро он прыгнет под пули. — Приятного ужина вам и вашей даме, — отвечает один из них, склонив голову набок, тонкие губы растягиваются в едва уловимой улыбке. Ты впиваешься в руку Стефано сильнее прежнего, и он спешит к выходу. Прозрачная дверь открывается, и холодный воздух обдаёт твоё лицо, будто морской бриз. В её отражении ты видишь как двое поднимаются из-за своего столика. — Ау! — Стефано притворно кричит, и начинает трясти рукой, вырвавшись из твоей хватки. — Зачем так сильно-то? «Заткнись», шепчешь ты ему на ухо, делая вид, что целуешь в щёку. Они подходят всё ближе, и, снова схватив Стефано, ты тащишь его по улице, залитой светом бледной луны. Ветер становится всё холоднее, но сердце стучит от волнение, и у тебя на лбу выступает испарина. Вы будто попали в город-призрак, на улицах пусто, и лишь туман стелется возле самой земли. Ты вертишь головой, пытаясь найти место, где можно спрятаться от преследователей. Перебегаешь дорогу, свет фар слепит глаза, вой клаксона бьёт по ушам. — Ты нас прикончишь! — кричит Стефано, перепугавшись не на шутку. — Заткнись, — повторяешь ты уже вслух, и ещё крепче сжимаешь его ладонь. Узкая подворотня, насквозь пропахшая канализацией, встречает вас кромешной темнотой. Ты заталкиваешь туда Стефано Беллони, своего экс-напарника, прижимаешь его к стене, и прикладываешь палец к губам. В его карих глазах ты видишь всамделишный страх, и это тебя успокаивает. Возможно, лишь испугавшись не на шутку Стефано будет с тобой честен. — Ну, вот и всё, Джесс, — смешок срывается с его губ после нескольких минут томительного ожидания, — спасибо тебе за помощь, и… Не успевает Стефано закончить, как ослепительно яркий свет заливает тёмную подворотню, сбивая тебя с толку. Когда глаза привыкают, ты понимаешь: выход наружу перекрывает лимузин цвета вороного крыла. Его двери открываются, и наружу выходят люди в чёрном. Один из них, блондин, с суровым, гладко выбритым лицом, тут же, наставляет на тебя пушку. Перепуганный Стефано пятится назад, но застывает, когда дуло начинает смотреть на него. Второй агент, брюнет с волосами, уложенными бриолином, и едва уловимой улыбкой, мягко опускает ствол напарника. — Не стоит, агент Палмерстоун, невинная девушка может пострадать, — он опускает солнцезащитные очки, и ты видишь эти прекрасные зелёные глаза. Он похож на лукавого кота, но ты замечаешь пистолет в кабуре, и как близко он держит к нему ладонь. — Хорошо, агент Стайлз, — блондин опускает пушку, но не выпускает её из рук. В ослепительном свете фар оба агента превращаются в неразличимые силуэты. — Мы из Эндрон-ойл, — говорит агент Стайлз, его бархатный голос — настоящая услада для ушей, — корпоративная полиция. Ваш друг обвиняется в серьёзных преступлениях, и мы не хотим, чтобы пострадали невинные люди. Если вы не отойдёте в сторону, то станете соучастницей, и нам придётся — он делает особое ударение на этом слове. — арестовать и вас. Если отойдёте, — он улыбается, обнажая ослепительно-белые зубы, — мы даже можем успеть на свидание! — Не верь этому сукиному сыну! — истошно кричит Стефано, пятясь к кирпичной стене, — я вскрыл их тёмные делишки, и теперь меня хотят убрать, пока люди о них не узнали! — А ну заткнулся, — агент Палмерстоун вскидывает ствол, нацелив его на Стефано. Тот замирает. — Ваш друг пытался нас шантажировать, в этом нет ничего благородного, — говорит агент Стайлз, глядя на тебя своими кошачьим глазами, и протягивает тебе ладонь. — Ну так что, протянете руку закону?

Обожаю вас, ребята, отличные посты.

Да, начисляй смело.

Харизма + Запугивание, сложность 25.   Ничего не знаю, их защищает готический аспект МТ!  :D:

Никос Бледная луна молчаливо глядела в окно, и её лучи разгоняли полуночную тьму. Половицы заскрипели, стоило тебе войти под своды комнаты, где властвовала смерть. Лучи серебра мягко касались её лица, и оно напоминало алебастровую маску. Смерть не пугала тебя, и всё же холодок пробежал по коже. Быть может, дело было в осеннем ветре, гулявшем по комнате. Быть может, это предвкушение долгожданной встречи, которой суждено было закончиться смертью. Быть может, ты просто боялся, что не сумеешь собрать воедино пазл, окроплённый кровью невинных, что был разбросан по всему Миднайт-сити. Но тревоге было суждено сгинуть без следа. Охотник брал алый след. Ещё никому не удалось от него скрыться. Её глаза, глядевшие в никуда, походили на две острые льдинки. Когда-то ты слышал, что в глазах мертвеца навсегда отпечатывается то, что он видел в последний миг перед гибелью. В её глазах ты видишь своё лицо. Вишнёвая помада смазана, застыв на изогнутых в улыбке губах. Будто, в смерти она видела лишь новое начало, а он подарил ей поцелуй, провожая в последний путь. Она одета в свадебное платье, выкрашенное в чёрные и алые цвета. Сегодня это не редкость, цвету чистоты нет места в Миднайт-сити. Его места заняли цвета ночи, и ослепительных всполохов огня. На хрупком девичьем теле нет ссадин или синяков. Она не противилась, и от этого, становится не по себе. Ты не знаешь, как он заставил её подчиниться, и не уверен, что хочешь знать. В этом мире, и без того хватает открытий, о которых пожалел бы каждый. Быть может, некоторым загадкам лучше остаться неразгаданными. Вокруг неё разложены алые розы. Они только сорваны, и ещё не успели завянуть. Вместо капель росы, цветы украшает запёкшаяся кровь. Ты хмуришься, когда взор касается раны на шее. Это его почерк, теперь не остаётся никаких сомнений. Один выверенный удар, и спасти её мог бы только Господь Бог. Но помощь никогда не поспевает, если её ждать. — Проклятье… — слово, против воли, срывается с твоих губ. Это место давит на голову, точно могильная плита. Сам воздух пропитан горечью, и вдыхая его, ты обрекаешь себя на муки. Белые занавески, точно саван, раскачиваются на ветру. Где-то вдалеке слышится воронье карканье. Падальщики слетаются сюда со всего Миднайт-сити, мечтая полакомиться свежей плотью. Он должен был наследить, сомнения меркнут под светом луны. Если копы не хотят делать свою работу, этим займётся судья, палач и присяжный в одном лице. Это твоё лицо, и оно будет последним, что увидит полуночный душегуб, перед тем, как поплатится за всё совершенное. Ты переворачиваешь комнату вверх дном, но ничего не находишь. Отчаянье сжимает твоё сердце мёртвой хваткой, и ты хватаешься за грудь, будто оно сейчас лопнет. Но если тебе и суждено умереть, ты заберёшь его вслед за собой. Невысказанное обещание повисает в воздухе пылью, отчётливо видной при лунном свете. Очередной порыв холодного октябрьского ветра заставляет тебя подойти к окну. Ты хочешь закрыть его, но рука замирает на полпути. Внизу оконной рамы отчётливо виднеется смазанный след от ботинка. Лихорадочно высунув голову наружу, ты замечаешь следы шин, отпечатавшиеся на асфальте, словно подпись судьи под смертным приговором. Ворон каркает, и ты смотришь в его глаза, чёрные, будто бездонный омут. В продолговатом клюве он сжимает жирного могильного червя.   Джек   Пламя взмывает к небесам, обжигая тех, кто встал слишком близко. Керосин льётся в костёр, где сгорает вера, мечты и надежды. В свете зарева осенняя полночь становится жарким летним днём, и да не будет спасения тем, кто не готов сгореть. Когда ярость вырывается наружу, нельзя понять кто свой, а кто чужой. Когда взгляд обжигает ненавистью, ты можешь бить или бежать. Когда кулаки содраны в кровь, размышлять становится поздно. Свобода будет завоёвана любой ценой, боевой клич обдирает горло. Ваши цепи проржавели, осталось их разорвать, тело жаждет быть разорванным в клочья. Ни богов, ни господ, никогда, алые флаги вздымаются к небесам, трубят горный, льётся кровь. Ты вышибаешь входную дверь одним ударом, и она распахивается, приветствуя триумфатора. Твои братья, избравшие свободу перед лицом всех соблазнов, кричат, и рвутся в бой. В ваших глазах, мёртвый галогеновый свет становится пламенем атомной бомбы, и его отражение приводит в ужас. — Стоять, мр***! — кричишь ты, что есть сил, и трубка громоздкого телефона, с глухим звуком, выпадает из рук бледной азиатки. — Мы пришли за телом, все, кто нам помешают сгорят к ***ной матери! — Билли Смайт по прозвищу Британский бульдог откупоривает канистру, и запах бензина наполняет приёмную. Он не врёт, ты видишь это по глазам, в которых пляшут языки пламени. Скоро всё вспыхнет от одной искры, будто дом, переполненный газом. — Выполняйте наши приказы, и отделаетесь синяками, — Локке Коул сдаётся перед мощью огня, пылающего в ночи. Его осторожность тлеет, будто головешка, брошенная в костёр. Остаётся лишь серый пепел. Карлайл Стивенс молчит, он будто сгусток темноты, которую не одолеет даже жар тысячи солнц. В его молчании слышится голос мрачного жнеца. Опасная бритва блестит в свете прикрученных к потолку ламп. Азиатка кричит, но её крик застревает в горле комом. Охранник, стоящий в дальнем углу выхватывает пистолет идеально отточенным движением. Билли Смайт по прозвищу «Британский Бульдог», орёт во всё горло и несётся ему наперерез. Парень из Техаса, это видно по глазам, которые видели все ужасы этого мира. В Техасе ты учишься стрелять, как только начинаешь ходить, или умираешь от шальной пули. Он научился, ты понимаешь это ещё до того, как из дула, блестящего в свете галогеновых ламп, вырывается огненный всполох. Билли Смайт плошает, впервые с вашего знакомства. Он выставляет канистру перед собой, и сгусток расплавленного свинца входит в неё, будто нож в податливую плоть. Огненный каскад вырывается изнутри канистры, и ты зажмуриваешься, чтобы не ослепнуть от нестерпимо яркого зарева. Ты ощущаешь, как кусок пламенеющей стали проносится возле самого лица. Жар обдаёт потное тело, и тебе хочется вырваться наружу. Вопль Билли Смайта заставляет открыть глаза, и ты видишь, как он отчаянно пытается сбить пламя, пожирающее его заживо. Канистра разорвалась, залив приёмную бензином, и теперь она полыхает, как тебе и не снилось. Азиатка, в ужасе, забилась в угол, на её лице пляшут причудливые тени, а телефонная трубка мерно раскачивается, повиснув на проводе. Охранник взводит курок, но ты знаешь, что он больше не выстрелит. Первый удар, бита, с хрустом, обрушивается на его лицо, сминая кости. Он тычет горячим дулом тебе в лицо, и оно обжигает кожу, будто тлеющая сигарета. Второй удар, и желтоватые зубы вылетают из булькающего рта. Огонь перекидывается на стены, запах жжёной плоти и костей наполняет приёмную. Локке Коул пытается стряхнуть пламя с Билли, а Карлайл Стивенс шагает вглубь госпиталя, будто всадник на бледном коне. Третий удар, ты, с силой бьёшь его спине, и Техасец выгибается в немыслимой позе. Пистолет выпадает из ослабевшей руки, и теряется в огненном вихре. Он падает на пол, и ты, преисполненный ярости, обрушиваешь на его голову тяжелые ботинки. Снова, снова и снова. Трудно убить кого-топо-настоящему, но у тебя получается. Опомнившись, ты видишь месиво из крови, ошмётков мозга и костей, стекающее с ботинок. Краем глаза, ты замечаешь, как азиатка, подобравшая пистолет, целится в тебя. Но она слишком напугана, чтобы заметить, как Карлайл Стивенс подкрадывается сзади и режет ей глотку, будто зарвавшейся свинье. Оглушительно воют сработавшие сирены, и приёмную заливает красным. Карлайл машет тебе рукой, и исчезает среди дыма и гари. Наверное, где-то там, в глубине больницы и находится вожделенный морг. Обожжённый Билли затихает, а Локке Коул, вымазанный в саже, из последних сил, пытается вытащить его наружу. Ты, вновь замираешь на перепутье. Посреди огненного ада любой решение будет похоже на выбор, сделанный между электрическим стулом и виселицей.   Джессика Стефано щурится, не отводя от тебя взгляда карих глаз. Выгибает бровь, и на лице проступает насмешка. Он вскидывает два выставленных пальца, и делает вид, что стреляет в потолок. Ты замираешь, опасаясь, что вас могут вычислить, но мерный шум закусочной не изменяет своему ритму. За окном кипит жизнь, и ты завистливо смотришь туда, где ревут моторы старомодных машин, неоновый свет обжигает взор, а полуночные гуляки спешат по тратуару, залитому лунным светом. Ты всё ещё слишком неприметна, чтобы к твоей голове приставили дымящийся ствол, но вряд ли это протянется долго. Твой экс-напарник издевается, или, и вправду, хотел что-то сказать? Зачем он изобразил этот выстрел? Мысли путаются в голове, будто ты перебрала с виски. Лёгкие, заполненные удушливым табачным дымом мечтают вдохнуть свежий осенний воздух. Инстинкты требуют бросить Стефано на растерзание судьбы, но сердце молит подождать. Вряд ли он стрелял, скорее показывал. Куда, на небеса, откуда взирает Бог, не знающий милости? На крышу, где прячется нечто, о чём не принято говорить вслух? В воздух, где завис чёрный вертолет из городских легенд, которые переполняют сеть? Нет, это метафора, Стефано не столь глуп, чтобы верить в сказки. За ним следит кто-то сверху. Корпорации, семьи-основатели, преступные бароны, вот кому в Миднайт-сити принадлежит подлинная власть. Если он перешёл дорогу кому-то из них, можно смело заказывать дубовый гроб. Ты стряхиваешь пепел, складываешь пальцы в воображаемый пистолет, и стреляешь экс-напарнику прямо в лоб. Он криво улыбается, будто игрок в покер, у которого в рукаве остался последний туз. Вы долго играете в гляделки, будто старые любовники, которые встретились ресторане, вместо с законными супругами. Желудок даёт о себе знать, и ты, не без удовольствия съедаешь заказанный бургер. Стефано ковыряет вилкой в пустой тарелке, и от этого скрипа у тебя вянут уши. Это может затянуться до скончания времён, и ты вновь пододвигаешь к нему салфетку с одним единственным словом. Он качает головой, и вскидывает ладони, будто воришка, до последнего отрицающий вину за украденный кошелёк. Ты хмуришь брови, будто матушка, которая собирается отчитать нашкодившего сына. Стефано вздыхает, в его глазах застыла вселенская печаль, а вилка, зажатая между пальцев блестит в свете тусклой лампы накаливания. Ты сама не замечаешь, как вилка вылетает из рук Стефано, и перелетев через тебя, со звоном приземляется на соседний столик. — О, простите, господа, я такой неловкий — твой экс-напарник, смеясь, вскакивает из-за столика, но в его глазах ты отчётливо видишь страх. Обернувшись ты замечешь двух мужчин, одетых в одинаково скроенные пиджаки, чёрные галстуки, и солнцезащитные очки. Они переглядываются, будто самые настоящие шпионы. Ты опускаешь взгляд и видишь, как один из них сжимает лежащий на коленях ствол, все это время спрятанный под фетровой шляпой. — Ничего страшного, мистер, — тот, что сидит справа улыбается Стефано и протягивает ему отполированную вилку. Время становится тягучим, будто мёд, в котором задохнулась пчела. Кровь пульсирует в висках, и ты боишься, что совсем скоро она выплеснется наружу. Старый музыкальный автомат хрипит печальную винландскую балладу в конце которой умрут все до единого.   Агнес Он заходит внутрь, но ты остаёшься снаружи. Внутри квартиры Кэтрин есть только смерть, и ты не хочешь снова чувствовать её холодное дыхание на своём лице. Лампочка, висящая под потолком потухла, теперь здесь темно, как в склепе. Лишь крохотные отблески тёплого света вырываются сквозь приоткрытую дверь твоей квартиры. Они едва не растворяются в кромешной тьме, пропитавшей подъезд, и, всё же, помогают не падать духом. Тени играют на ободранных стенах, принимая причудливые обличья. Вот нож, скользящий во тьме, и тонкие пальцы, что его сжимают. Вот хрупкое тело, недвижимо лежащее в хрустальном гробу. Вот герой, что несёт ружьё на плече, и прогоняет тьму светом своего сердца. Снизу доносится шум, и ты замираешь, вслушиваясь. Похоже на пьяный гогот полуночных гуляк, забредающих в пустые подъезды, чтобы наполнить их нескончаемым весельем. Лампа, повисшая сверху, начинает искрить, и, вскоре загорается, обдавая подъезд тусклым светом. Голоса становятся всё отчётливей, шаги по лестнице — громче. Ты осторожно смотришь вниз, вцепившись в кованые перила, и видишь тройку мужчин, разодетых в кожу и цепи. Один из них, лысый, и покрытый татуировками, высится на фоне остальных, его громогласный голос эхом разносится по тёмному подъезду. Они говорят о Кэтрин, но тебе трудно понять, что именно. — К-э-э-э-трин! — слышишь ты оглушительный крик лысого, когда вас разделяет всего один пролёт. — Выходи, с***ая прош****овка! — Большой босс не давал тебе выходного, так что поднимай ***у и дуй в клуб! — ещё чей-то голос доносится вслед за ним. Тебе хочется забиться в угол, и не отсвечивать. Но ты дожидаешься странную тройка, стоя на лестничной клетке, сама не зная почему. Возможно, это врождённое любопытство, которое, снова и снова приводит тебя в западню. Возможно, ты так спокойна, потому что Никос рядом и не даст тебя в обиду. Тройка поднимается наверх, один из них присвистывает, оценивая тебя взглядом. Тот, что с жидкими чёрными волосами, сползшими на лоб, и татуировками «DEAD» и «MAN» под каждым глазом. Лысый хлопает его по плечу, глядя в твою сторону и скаля стальные зубы, отчего тот скривится. Третий парень, худощавый, с наполовину выбритой головой, и скучающим взглядом, стоит в стороне, играя с ножом-бабочкой. — Эй, крошка, — спрашивает лысый, его голос, и вправду, похож на гром, — Кэтрин у себя?

Освободился на полчаса, если что — милости прошу к нашему шалашу в кубик :3

Сегодня я только часов в шесть-семь освобожусь, напишу, когда точно)

Джессика — А ты совсем не изменилась, — отвечает он, пряча печаль, застывшую в глазах, за лёгкой улыбкой. Он всегда улыбался. Когда пара отбросов в полицейской форме секла кнутом темнокожего парня, а он стоял в стороне. Когда Тонги предложили расплатиться телом подневольной рабыни, и он сказал «да». Когда он выпустил из камеры очередного богатенького выродка, и ты, в ярости, заехала ему по зубам. Это была не просто улыбка, это был смех. Ты так и не поняла, что за ним крылось. Но окровавленное лицо Стефано Беллони, и надрывный хохот, ещё долго всплывали у тебя в голове. Сейчас он не смеётся, и ты догадываешься, почему. В воздухе старого города нет ничего кроме напряжения. В любую секунду оно может стать молнией, что испепелит его дотла. Похоже, кто-то просчитался, и есть вещи страшнее людской ярости. Но уже поздно исправлять ошибки. Всегда поздно. Но ты пытаешься. — Ты ищешь этого парня. — говорит он, запихивая в рот последний кусок бургера, и вытирая жирные ладони о пальто. — Я знаю, ты уже пыталась получить информацию по старым каналам, но наша позиция остаётся неизменной. Это самоубийства. — он кривится, произнося это слово, точно на язык попало что-то кислое. — Жизнь в старом городе не сахар, наступила осень, когда все эти болезни дают о себе знать, весь мир грозит вспыхнуть синим пламенем, вот и вся любовь. Одна девчонка решает уйти красиво, одевает чёрное платье, кладёт на постель розы, затем, — он проводит ладонью по шее, высунув язык, и скосив глаза. — Потом за дело берутся газеты, раздувая из этого невесть что, в сети сумасшедшие делятся своими фантазиями, подростки, мечтающие о смерти, превращают это в городскую легенду. И всё, готова настоящая цепь. Они берут пример друг с друга, вдохновляясь образами красоты в смерти, повторяют путь самой первой, подливая в костёр всеобщей паники ещё больше бензина… Огонёк ярости загорается где-то внутри. Тебя мутит от его слов, и остатки голода безвозвратно исчезают в полуночной темноте. Больше всего на свете тебе хочется вытащить пистолет, приставить к его потному лбу, и нажать на спусковой крючок. Не сразу, но ты замечаешь, как Стефанно, едва заметным движением, пододвигает к тебе салфетку из-под бургера. Подавив желание смять её, и бросить ему в лицо, ты замечаешь криво выведенные буквы: «За нами следят». Комок застревает в горле. Поначалу это кажется шуткой, но затем ты инстинктивно поворачиваешь голову, пытаясь понять, кто. Марко, неужели… Нет, тот парень в огромных наушниках, наверняка это прослушивающее… Старик в шляпе, он выглядит прямо как шпион из… Нет, те двое, они прямо как люди в…. Мысли роятся в голове, будто мухи, над разложившимся трупом. Страх и ярость смешиваются в коктейль, готовый взорваться в любую секунду. Ты хочешь вскочить с места, и пальнуть в небеса, поставив большую и жирную точку, но Стафано Беллони больно сжимает предплечье. — Эй, Джесс, — на лице — улыбка, в глазах — печаль, — хочешь перекусить? — не дожидаясь ответа, он кричит поджарой официантке: — Двойной чизбургер моей старой подруге! И колу, не забудьте про колу! Блюз льющийся из музыкального автомата становится похож на похоронный марш. Луна в окне смотрит на тебя с тоской, будто на обречённого, которого ведут на казнь. Обыденные звуки, переполняющие закусочную становится предвестниками чего-то жуткого. Стефано переворачивает салфетку. «Я скажу, кто поможет с убийцей, если вытащишь меня отсюда».   Никос Этот город не заслуживает спасения. Иногда, эта мысль не покидает твою голову ночами. Вьётся совсем близко, будто ворон, почуявший запах смерти. Алкоголь, боль, адреналин — твои лучшие друзья приходят на помощь, и мысль уходит в никуда. Ей на смену приходит другая. Спасения не заслуживаешь ты сам. Избавиться от неё гораздо сложнее. Ты ведь тоже убийца, вторит насмешливый внутренний голос, оттеснённый как можно глубже. В его смехе читается страх. Твой собственный страх. Ты не лучше их, ты точишь свой нож, и отправляешься на охоту, чтобы окропить его свежей кровью. Он продолжает говорить, когда ты засыпаешь, принимая причудливые формы, но сохраняя суть. Ты затачиваешь его о плоть и кости врагов и благословляешь лунным светом. Иногда, ты соглашаешься с ним, иногда, готов реветь от бессилия. Ты ощущаешь покой лишь в те секунды, когда очередной труп, содрогаясь, падает у твоих ног. Можно бежать от правды, но нельзя сбежать от себя. Нет покоя грешникам, сказал капеллан накануне большой войны. Затем он продал одежду, и купил меч. Когда всё кончилось, кровь въелась в него, будто ржавчина, а серебряный крест продолжал блестеть на шее. Неисповедимы пути Господи, сказал капеллан, и лезвие топора отсекло его голову. Ты на всю жизнь запомнил лихорадочный огонь безумия, застывший в его глаза. И улыбку, которую не стёрла даже смерть. Здесь тихо, это ты замечаешь сразу. Слишком тихо для Старого города. Слишком спокойно для Миднайт-сити. Небо цвета вороного крыла давит на голову. Звёзды скрылись за свинцовыми тучами, лишь одинокая луна освещает путь. Холодный осенний ветер пробирает до костей. Жухлый лист проносится перед самым лицом. Ты хочешь поймать его, сам не зная, почему, но ладонь сжимает один только воздух. Здесь никого нет. Это похоже на засаду, и ты крепко сжимаешь рукоять ножа, оборвавшего столько жизней. Но никого — это, и вправду, никого. Полуночную тишину нарушает лишь рёв мотора, уносящегося куда-то вдаль. Возле входа в дом Агнес тебя встречает бродяга. Он кутается в тряпьё, будто сейчас зима, а вовсе не середина осени. Жидкие рыжие волосы налипли на лоб, лихорадочный взгляд безумца впивается в твои глаза, он обнажает щербатые зубы и издаёт неясный звук. Обхватывает себя за колени, раскачивается, и начинает вещать. Изо рта вырывается облачко пара. — Большой и чёрный, глаза, как угольки! — сдавленный смех вырывается из глотки. — Большой… и… чёрный… глаза как угольки! — повторяет он, чеканя каждое слово, но последние срываются на мотив детской песенки. — Большой и чёрный, — говорит он устало, сонно, и с недоумением, — глаза, как угольки, — заливистый смех вырывается, царапая горло. Ты тянешься к ножу, но ладонь замирает на полпути. Это не он, чутье никогда тебя не подводит. Агнес ждёт. Нельзя её подводить. Подъезд приземистого пятиэтажного здания встречает тебя, будто чёрная дыра. Путь по холодной бетонной лестнице с коваными перилами проходит в абсолютной темноте. Первый этаж всё это походит на шутку. Второй тебя не покидает дурное предчувствие. На третьем тебя встречает Агнес. Она испугана. Но ты обещаешь, что всё будет хорошо.   Агнес Тени меняют форму по воле невидимого кукловода. Ножи, застывшие в их тонких руках, тянутся к тебе, мечтая оставить на шее несмываемую метку. Их смех походит на воронье карканье, и тебе хочется зажать уши. Одна из них заносит нож, и свежая кровь блестит на лезвие, в свете луны. Затем, она безвозвратно исчезает, будто утренняя грёза. Луна подмигивает, точно старая подруга. Страх тает, но оставляет тревожные следы. Он подарил ей кровавые розы. Он вручил ей последний поцелуй. Он оставил ей алое ожерелье. Но теперь его нет. Ветер качает занавески на открытом настежь окне. Неужели, вы не встретились только потому что он избрал трудный путь? Неужели, он предпочёл её красоту твоей? Неужели, он ещё вернётся, чтобы замести следы? Ты позволишь ему сбежать, исчезнуть в тенях города, коронованного луной? Ты займёшь её место, станешь новой жертвой, чья фотография украсит первые полосы газет? Ты остановишь его, разогнав тьму факелом, сделанным из собственного сердца? Внутри теплеет, будто ты выпила горячего шоколада. Ты оставляешь кипятильник рядом с телефоном, и выходишь наружу, не в силах находиться внутри квартиры, пропитанной смертью. Смерть преследует тебя по пятам, но, каждый раз ты уносишь ноги. Трудно назвать это удачей, но ты называешь. Проходит время быть девой в беде, приходит час взять судьбу в свои руки. Ты вздыхаешь, опёршись об изукрашенную дверь. Шаги эхом разносятся по пустому дому. Если это убийца, ты заставишь его пожалеть. Если же нет… Ты улыбаешься, увидев знакомое лицо. Но глаза выдают тревогу.   Джек Стальные наручники висят на поясе. Ты защёлкиваешь их вокруг старческих запястий, и зовёшь своих приятелей. Вы любите быть яркими, но привлекать внимание сейчас — большая глупость. Несмотря на внешность, старик тяжёлый, и вам приходится здорово попотеть, чтобы оттащить его в ближайшую подворотню. В подворотне темно, и холодно, а туман стелется возле самой земли. Это место никому не по нраву, и больше всего на свете тебе хочется побыстрее найти проклятый морг, и смыться отсюда без оглядки. В той же подворотне вы находите чёрный ход, ведущий вглубь старого госпиталя. Но не успеваете вы обрадоваться, как видите на двери громоздкое отверстие для ключа-карты. — ***ть! — кричит Билли Смайт по прозвищу «Британский Бульдог», едва не роняя канистру. — Тшш! — Карлайл Стивенс прикладывает накрашенный палец к бледным губам. — Эх, была бы здесь Нэнси, она бы мигом ломанула эту штуку, — говорит Локке Коул, скребя подбородок. Этот госпиталь похож на одно большое кладбище, вот что ты понимаешь в тот самый момент. Здесь мрачно, куча трупов, и тех, кто скоро к ним присоединится, а ещё не покидает дурное предчувствие, хоть ты никогда и не отличался суеверностью. Ты подбрасываешь вверх отполированный металлический шарик, отливающий огненно-жёлтым в свете старомодного фонаря. Это помогает успокоиться, но ненадолго. Быстро приходит паршивое чувство, будто вы впустую тратите время. Нэнси это бы точно не понравилось. Ты выходишь из-за угла, и киваешь в сторону резной двустворчатой двери, ведущей внутрь госпиталя. К ней ведут гранитные ступени, и ты уже представляешь, как приложишь о них башку какого-нибудь болвана. — Значит вломимся через центральный? — спрашивает Карлайл Стивенс, в его тоне звучат нотки сомнений. — А у нас есть выбор? — Билли Смайт усмехается, но ты знаешь, что он только и ждёт, чтобы набить чью-нибудь морду. — Знайте одно, парни, — Локке Коул нервно теребит свои амулеты. — Даже если внутри нет охраны, у них есть камеры, и тревожные кнопки. Они могут засечь нас, и вызвать отряд копов. Не тех ленивых ***осов, которые патрулируют Старый город. Я имею в виду настоящих копов, — он перезаряжает воображаемый дробовик, и выпускает заряд дроби прямо тебе в грудь. Грудь начинает зудеть. Вряд ли дело в воображаемой дроби. На самом деле, это сердце. Оно требует от тебя озарить эту серую ночь всполохами пламени. И ты понимаешь, что не сможешь ему отказать.

Я не говорил, когда именно))0) Сорри, бро, на меня напала жаркая летняя лень, когда сил вообще ни на что нет)

Нет, Дим, я с самого начала оговорил темп: не меньше поста в день, и, записываясь в игру, все с ним согласились. Пока ты можешь его соблюдать, я не вижу никакого смысла в твоём уходе :)

Я и не планировал сильно разгоняться, но, если что, что-нибудь придумаем)