Тaб

Лес тёмный, тихий и пустой, прямо как в тот самый день, когда Серб в очередной раз оказался на волоске от верной смерти. Он помнит тот день, помнит слишком хорошо, чтобы строить из себя бравого вояку, которому на всё плевать: на выпущенные кишки, мотающиеся по пыльной земле, на звон в ушах после взрыва осколочной гранаты, заглушающий даже мысли в глове, и на то, что он никогда не вернётся домой. Нет, Серб знает, что пуля любит труса, но первыми, кого перемалывали жернова войны, всегда были безрассудные ублюдки, которым не хватило целой жизни, чтобы понять, когда стоит залить всё свинцом, а когда лучше не высовывать свою жопу из окопа. Он бы умер уже добрую дюжину раз, не усвой этот вечный урок. Впрочем, поможет ли он ему этой ночью? Лес похож на зверя, завидевшего прихрамывающую жертву, и затаившегося в тёмных кустах. Ни единый звук кроме их с Джоном шагов не нарушает вечерней тишины. Серб не может отделаться от тревоги, липнущей к коже, точно пот. Она не оставляет его с того самого дня каждый раз, когда ему приходится выбираться в лес. Нет, он больше не видел тех огромны волков, но, отчего-то уверен: они, до сих пор прячутся где-то в сердце этой дикой земли. И выжидают удобный миг, чтобы закончить начатое, отобрав его жизнь. Лес дремуч, он тянется на многие километры, обступив Ханаан со всех сторон. Он словно медвежий капкан, в который поймали последний оплот цивилизации. Паршивой, грязной, мерзкой, безнадёжно погрязшей в кровавых предрассудках и обречённой сдохнуть в корчах по собственной вине — но всё же цивилизации. Она лучше лесов, где скрываются красноглазые тени, что сдерут с тебя шкуру, не проронив ни слова. Он лучше чем, гиблые болота, что сгубят всех, кто осмелится шагнуть на них, будучи незваным гостем. Она — последнее, что отделяет людей от самовлюблённых и безумных сил, властвовавших над этими землями от зари времён. Лес путает следы, прячет их под покровом из листьев и сухим кустарником, вымывает их ливнем; но Джону удаётся что-то найти в вечернем полумраке и под деревьями, отчаянно тянущимися к хмурому небу. Трудно сказать, что именно: похоже на окурки, следы шин и сапог, но Серб и не пытается понять. Он докуривает последнюю сигарету, озираясь по сторонам, и вцепившись в спортивную сумку, где хранится его последний довод. Труднее осознать, как Джон находит нужное место, но вскоре они выходят на ту самую поляну, что Серб видел в Онейросе ниггера. Остаётся лишь найти люк, спрятанный за пожелтевшими листьями… Люк прямо под ногами, Серб стучит по земле ботинком, а в ответ слышит холодный металлический звон. Потом нагибается, смахивает с него листья и грунт, обнажая насквозь проржавевшую поверхность. Он бы и не подумал, что в этом диком краю было такое; что люди боялись не кары Божьей, но красной угрозы и ядерной войны. Однако, вход в бункер прямо у него перед глазами. Остаётся лишь отворить его и спуститься в эти мрачные катакомбы, что грозят стать чьей могилой. Он отворяет люк с противным скрежещущим скрипом, свет фонаря, зажжённого Джоном освещает бетонные ступени, ведущие вглубь, в самое сердце земли. Там темно, по крайней мере сейчас, но Серб не боится. Тьма — это его стихия. Их всех. Единственные, кому стоит бояться тьмы — это люди. И отчего-то Серб понимает, что встретит в бункере именно человека. Он спускается, неохотно сказав Джону спасибо, и настойчиво потребовав не лезть вслед за ним. Закрывает за собой люк, и оказывается в кромешной темноте. Приходится упереться руками в стены, чтобы сделать хоть один шаг по бетонным ступеням, не слетев кубарем вниз. Но и единственного шага хватает, чтобы системы бункера ощутили чьё-то присутствие, и отозвались холодным машинным шумом, звучащим откуда-то снизу. Серб замирает, вслушиваясь в этот шум, точно ожидает, что сработают протоколы безопасности и решат изрешетить его прямо на месте. Но нет, ничего подобного. Он слышит треск, и над головой, одна за другой, загораются старые замызганные лампы, спрятанные за ржавыми металлическими решётками. Они освещают старый бункер, его стены, что не успели прокрасить, но облепили выцветшими постерами, возвещавшими о красной угрозе, крутой спуск вниз, точно в от самый подвал, где Серб очутился в одной из бесчисленны войн; и поворот, за которым его ждало очередное препятствие. Серб замирает напротив огромной железобетонной двери, созданной с единственной целью: защитить бункер от ядерного взрыва и его последствий. Любой ценой. Справа от неё, в бетонную стену вмонтирована тяжёлая панель; виднеются стёртые кнопки, хрипящий помехами динамик, микрофон. Серб помнит, как ниггер называл в него последовательность цифр, чтобы войти внутрь, но у него неn такой роскоши. Хотя, выход есть всегда. Он поднимает взгляд, видит потухший световой оповещатель над дверью, её крепления… А потом ухмыляется, кладя спортивную сумку на пыльный пол. Серб хватается за края тяжёлой двери, выступающие в местах крепления с бетонной стеной. Хватается, что есть сил. Сдирая пальцы в кровь. Стиснув зубы до скрежета. Напрягая каждую мышцу в своём телt, преисполненном титанической силы. Серб закрывает глаза, чтобы весь мир потух, а все его силы были сосредоточены на одной задаче: вырвать дверь с корнем. Он повисает на ней, оперевшись на ноги, похожие на два столба, вбитых в безжизненную землю. Он вкладывает все свои силы и рычит точно агонизирующий зверь, чувствуя, как мышцы рвутся, кровь пульсирует в висках, грозя вырваться наружу, кожа горит, пропитанная солёным потом, а кости трещат, не в силах пережить такого напряжения. Лишь тогда железобетонная дверь, созданная с единственной целью: защитить бункер от ядерного взрыва и его последствий — любой ценой — поддаётся неописуемой мощи потомка Анаким. Она, душераздирающе скрежеща металлом и скрипя несмазанными механизмами, вырывается из дверного проёма вместе с кусками бетона, едва не рухнув на самого Серба. Он не успевает перевести дыхание, или хотя бы обтереть лоб от пота, заливающего глаза, как световой оповещатель заливает бункер кроваво-красным, а оглушительный вой сирены возвещает всей округе о том, что он пришёл. Серб, уже заученным движением, расчехляет оружие судного дня, работающее на бензиновом двигателе. Второй рукой хватает вырванную дверь, чувствуя, как не успевшие оклематься мышцы, вновь наливаются тяжестью и тупой болью. А затем, выставив этот импровизированный щит перед собой, Серб, словно крестоносец, штурмующий захваченный еретиками Иерусалим, шагает сквозь освобождённый дверной проём вглубь бункера, залитого красным светом… Сирена не стихает, кажется, лишь набирая обороты, вскоре, к ней присоединяется лишённый эмоций женский голос, вещающий о «несанкционированном доступе» из старомодных динамиков, закреплённых над каждым дверном проёмом. Серб ступает по центральному коридору, достаточно широкому, чтобы поместиться в нём вместе с железобетонной дверью. Он смотрит по сторонам, не теряя бдительности, видит пустующие комнаты, похожие на залы совещаний, столовые и комнат досуга. Одинаково пустые и безжизненные, точно сбежавшие из старого кино про апокалипсис, что он смотрел на самодельном проигрывателе кассет. Однако, паскудное предчувствие того, что это лишь постановка — искусные декорации, призванные ослабить его бдительность — не покидает Серба. И возможно не зря. Он слышит, как записанный добрые сорок лет назад женский голос сменяет новый, вслед за звуком жёванной плёнки. Он чеканит слова, точно солдат, пытающийся воодушевить пушечное мясо перед тем, как отправить его на бойню. Он звучит, как сержант Геворгян, которого Серба видел в чужих воспоминаниях. Он говорит, что ждал Серба, хоть и не называет его по имени. Он называет его призраком войны, снова и снова повторяя о том, что война не закончилась. Она всегда останется в них, и каждый их поступок, каждый шаг, будет продиктован войной и безоговорочно ей принадлежать. Серб перестаёт слушать, продолжая вышагивать по центральному коридору. Половина комнат пустует, вторая половина — закрыты. Так глупо, неужели Геворгян надеялся деморализовать его этой никудышной речью? Или он обезумел с концами? Но мог ли полный безумец руководить целой бандой отъявленных головорезов, зашибавших огромные бабки в этом захудалом краю? А может…. Слишком поздно, Серб понимает, что голос Геворгяна — всего лишь запись, призванная сбить с толку, когда его затылок прошибает невообразимая боль, а вслед за ней на тело опускается невероятная тяжесть. Свет меркнет перед глазами, он слышит хруст перекрывающий все возможные звуки, даже его собственные мысли, и лишь чудом остаётся стоять на ногах. Серб чувствует, как затылок пылает, мокрый от крови- а быть может и вытекших мозгов — а вслед за затылком, боль, паутиной, охватывает всю остальную голову. Он разворачивается, повинуясь инстинкту так быстро, как только может, но всё равно слишком медленно. — Так держать, солдат — голос Геворгяна порывается сквозь толщу воды. Серб видит его силуэт, проступающий сквозь пелену тумана. Видит охотничий нож, обагрённый его собственной кровью, что Геворгян сжимает в крепких руках. Он видит его глаза, чёрные, как ночь, в которых пылает незатихающая война.  — Ты оказался крепче, чем я думал. — он медленно пятится к проходу в одну из боковых комнат. Серб пытается взять себя в руки. Обуздать тело, не желающее подчиняться ни одному из его владельцев. Но всё происходит слишком медленно. Слишком медленно. — Значит поиграем ещё немного, — Геворгян смеётся, подбрасывает нож и ловит его за лезвие, после того, как тот сделает несколько оборотов воздухе, а затем вальяжно скрывается в боковом проходе. Ярость, вот чего Серб ждал всё это время. Ярость веков, ожидающая своего часа. Ярость титанов, пришедших из старых легенд, и, по нелепой причине, связанных с хрупким смертным телом. Он чувствует, как его собственная ярость сливается с яростью одноглазого Балора, и глаза Серба наливается кровью. Он оскорбился, его осмелились недооценить, и для Балора, ровно как и Серба, не было вещи хуже. Серб издаёт душераздирающий рёв, заглушающий вопли сирены. Он чувствует, как обессилившие мышцы, вновь, наливается титанической силой, и швыряет железобетонную дверь Геворгяну вслед. Она гремит и грохочет, но лишь застревает в узком дверном проёме, стесав бетон. Придётся сделать это лично, Серб хрипло смеётся, заводя собственноручно усовершенствованную бензопилу… Серб срывается с места, вопя во всю глотку, точно безумец из старого фильма ужасов. Он несётся по следам Геворгяна, и каждый шаг Серба сотрясает узкие коридоры старого бункера времён холодной войны. Он чувствует, как осыпается штукатурка, падая под ноги и на лысую и окровавленную голову. Он видит, как моргают лампы над головой, но кроваво-красный цвет светового оповещателя остаётся неизменным. Наконец, Серб настигает Геворгяна, и в его чёрных глаза нет страха, только холодная решимость. Он приседает, зажав нож обратным хватом, точно готовится броситься Сербу наперерез и вспороть ему глотку острым лезвием, но он не успевает… Лезвие бензопилы, визжа, вонзается в бок Геворгяна, прошивая его туловище по горизонтали. Этот оглушительный визг сливается с душераздирающим воплем сирены и безумным смехом самого Серба. Свежая кровь, красная, как свет оповещателя, орошает всё вокруг: пол, потолок, стены. Серб чувствует, как она пропитывает его одежду и заливает глаза, но не останавливается, пока лезвие не проходит насквозь, отсекая половину туловища Геворгяна. Он падает на бетонный пол, точно кукла, набитая ватой, но не кричит. Серб видит выпущенные кишки на полу, видит, как кровь льётся изо рта Геворгяна, но… на его лице застыло нечто до боли похожее на улыбку. — Твои глаза… — хрипит он, захлёбываясь кровью, — я сразу… — хватит. Стиснув зубы, Серб наступает ему на шею ногой, закованной в тяжёлый ботинок, а затем надавливает на неё всем весом, пока не раздаётся хруст, и Геворгян не замолкает навсегда. Световые оповещатели продолжают заливать всё красным, сливаясь с кровью, запятнавшей всё вокруг. Сирена и дальше разрывает барабанные перепонки незатихающими воплями. Свою безумную речь, снова и снова, повторяет записанный голос мёртвого сержанта. Так и будет продолжаться, пока не найдётся безумец готовый сунуться в это мрачное логово, или пока конец света не сотрёт его с лица земли вслед за всей Обетованной землёй. Но Сербу плевать, потому что… Король умер. Да здравствует король!

Темнота стала его возлюбленной. Она кутает его тёплыми покрывалами, не давая замёрзнуть. Она закрывает ему глаза, не давая увидеть слишком много. Она кружит ему голову, не давая вспомнить о том, что с ним сотворили. И что сотворил он сам. Он всё ещё помнит обрывки. Отдельные вспышки посреди кромешного мрака. Он помнит кровь. На руках. На языке. Он помнит кровь тех, кто был ему благодарен. Он помнит кровь тех, кто молил о пощаде, захлёбываясь воплями. Он помнит семью. Одну и вторую. Он помнит, как забился в самый тёмный угол, оказавшись на свободе. То ли боясь, что его найдут. То ли просто желая отдохнуть. То и другое было резонно. Тут его не найдут. Тут он может провести остаток жизни в покое; на дне самой глубокой норы, оплетённой изнутри корнями старого древа. Они гниют, он чувствует запах умирающей жизни. Он слышит, как кто-то подтачивает их. Они ползут по его коже, не в силах её прокусить. Он им не мешает, он и сам всего лишь падальщик, пирующий на чьих-то костях. Он знает, что иногда сюда приходят и другие; дикие звери с хищным оскалом. Они ему не рады, но они чувствуют в нём своего. Потом они уходят. И он снова остаётся наедине со своей возлюбленной. Наедине с темнотой. Темнота предательски отступает, когда луч света бьёт ему в лицо. Он закрывается, начинает шипеть. То ли хочет их отпугнуть. То ли просто разучился разговаривать. Тело рефлекторно сжимается, точно пружина. Он готовится к прыжку. Он готовится почувствовать кровь на своём языке. Он готовится разодрать незваных гостей в клочья, но тут…. кто-то зовёт его по имени. Темнота оставляет его, и он чувствует себя преданным. Теперь есть только эти двое и он. Он щурится, всматриваясь в их лица, видит там что-то, но не может подобрать правильных слов. Он разучился подбирать слова. Прошло слишком много времени. Потеряно слишком много всего. Они щёлкают пальцами у него перед лицом, и он чувствует, как злоба бурлит где-то внутри. Старая добрая злоба. Старое доброе желание пролить кровь. Старое доброе забвение в плену кровавой дымки. Он был бы рад отдаться ему, но они снова зовут его по имени. И он начинает их узнавать. Темнота в голове начинает проясняться, он узнаёт не их лица, но их голоса. Они были семьёй, когда-то давно. Они были семьёй, в прошлой жизни. Они были семьёй, не первой, что у него была, быть может и не второй; но уж точно последней. Они были семьёй, а он был Джейми Мурром, хирургом и мясником, который думал, что потерял всё, но когда потерял всё, уже не мог думать. Он не думал эти дни, недели, месяцы или годы. Он не думал совсем, но когда попытался, стал понимать, что потерял не всё. Он не потерял семью; не первую, и быть может не вторую, но уж точно последнюю. Она нашла его. Она пришла за ним. Она помогает ему выйти наружу. Тут темно, но не так, как в норе или у него в голове. Он щурится и медленно опускается на землю. Стоять тяжело. Он отвык стоять. Он отвык думать. Он отвык говорить. Они терпеливо ждут, пока он оклемается, и говорят о том, что им нужно бежать. О том, что его ищет весь город. О том, что скоро от города не останется ничего. Он кивает, но тут же замирает, начиная судорожно вертеть головой. Он вспоминает, зачем приехал сюда на самом деле. Тут холодно, ветер терзает деревья и плоть. Они не хотят даже слушать о его жене, а ему так тяжело говорить. Слова даются с трудом. Слова даются словно младенцу, который в первый раз складывает разрозненные звуки в нечто осмысленное. Слова звучат, как вопли, что издаёт прикованный к холодному столу и терзаемый электрическим током. Но он учится говорить. Звук за звуком. Слог за слогом. Слово за словом. Он даёт им понять, что не уйдёт без Софии Мурр. Ни за что. И он пойдёт за ней один. Тут тоскливо, он чувствует, как всё умирает, умирает он сам. Они не хотят отпускать его одного. Он против. Он должен закончить этот путь в одиночку; как и начал. Но силы… Слишком мало сил. Слишком мало шансов. Он не хочет подставить их. Только не снова. Но он не хочет оставить их навсегда. Не так глупо. Он вынужден согласиться. Хоть и нехотя. Хоть и кривя лицо. Хоть и чувствуя, как снова подводит тех, кто ему дорог. Тут больше нечего делать. Один из них. Один из семьи, что пришла за ним. Он пытается договориться с кем-то, кого здесь нет. Он берёт в руки пластик с отверстиями и продолговатым металлической штукой, и говорит через неё. Он говорит с кем-то, кого называет чёрным шерифом. Он говорит, но голос чёрного шерифа сменяется шумом, от которого хочется выцарапать себе уши. Один из семьи кривится, поднимая пыль ногой. Он говорит, что придётся идти туда вне закона. Второй из семьи глухо смеётся, поправляя что-то, что висит у него на плече. Он говорит, что надеялся на это. Они помогают ему спуститься вниз. Они возвращаются в тёмное и узкое место, нору, оплетённую корнями старого древа. Они открывают проход… Он снова оказывается в месте, где ничего не меняется. Он видит серые стены, выеденные плесенью. Он видит краску и побелку, осыпавшуюся на грязный пол. Он видит кровать, он видит пыль, он видит дверь, но он не видит её. Он не мог ошибиться. Она должна быть тут, в этой комнате. Он судорожно вертится по сторонам, и понимает, что не один. Он понимает, что это не семья, и не та, за кем он пришёл сюда на самом деле. Он понимает, что у разверзнутого окна, куда она смотрела, хоть и не могла видеть, стоит кто-то чужой. Он одет в грязный костюм серых и синих цветов и то, что обычно надевают на голову. Он не молод и полноват. Он испуган. Он испуган так, что может лишь смотреть на него большими округлыми глазами и трястись. В дрожащей руке он сжимает толстую и продолговатую металлическую штуковину. Такие же есть на окне. Они закрывают комнату от солнца. Они не дают сбежать. Он прикладывает палец к губам, неотрывно глядя в испуганные глаза. Он был бы рад пустить ему кровь. Ощутить её на руках. Ощутить её на языке. Но что-то мешает. Возможно он боится. Возможно он устал. Возможно это семья. Он замечает такую же пластиковую штуковину, как у одного из семьи, висящую на поясе чужака. Она издаёт звук помех. Он срывает её с пояса, и выключает. Навсегда. Он подходит к закрытой двери, осторожно, как зверь крадётся, когда добыча близка. Он открывает её, и выглядывает наружу. Он видит окна, которые закрывают люди, одетые в те же костюмы, что и чужак, и уже закрытые с концами. Он видит людей в белом, которые называются медсёстрами и санитарами. Он видит людей в тяжёлой одежде и с оружием в руках, и не может вспомнить, как они называются. Он не видит таких, как он. Он не видит её. Он знает, что семья близко, и решает подождать. Пусть и совсем немного. С той стороны двери появляется семья, один и другой. Один говорит, что нашёл Софию, и просит подождать. Пусть и совсем немного. Он соглашается, и кивает. Он ждёт. Он ждёт минуту, он ждёт пять, он ждёт десять, но ничего не происходит. Они не возвращаются. Он чувствует, как внутри что-то меняется. Он чувствует страх, что семья оставит его в серых стенах, где один день ничем не отличается от другого, но иногда приходит боль. Он чувствует злобу на всех, кто отделяет его от Софии. Он чувствует жажду, подогреваемую той тварью, что заменила ему душу. Он больше не может ждать, и делает шаг за порог палаты… Он делает шаг, и слышит, как глохнет шум, на который он давно перестал обращать внимание. Он поворачивает голову и видит пару санитаров, которые замерли, глядя на него глазами, полными страха. Один из них больше, его сальные волосы опускаются до плеч, а руки изрисованы. Другой меньше, его волосы коротки, но у него есть борода. Они переглядываются. Один из них тянется к металлической дубинке. Другой — к пластиковой штуке с отверстиями, кажется, её называют рацией. Он срывается с места, чувствуя, как голодная тварь внутри ревёт требуя крови, но… Он не успевает. Один из санитаров кричит в рацию про мясника в восточном коридоре, и внутри что-то обрывается. Он даже не находит в себе сил вскрыть его плоть острыми когтями и позволить крови забрызгать стены пол и потолок. Другой санитар бьёт его по спине дубинкой, но всё, что он чувствует — как вздрагивают пластины брони, покрывающей всё его тело. Он уже думает покончить с этим, сделать что-то настолько безумное, что не оставит ему шансов выжить, но тут… Он видит семью. Она там, за углом, совсем рядом. Он видит одного, кажется его звали Джоном, что пытается отвлечь человека в тяжёлой одежде и с оружием в руках. Он видит другого, кажется его звали Сербом, и то, как он катит по холодному полу кресло, в котором сидит она. Он вновь чувствует, как внутри что-то меняется. Он чувствует прилив сил. Он чувствует готовность сражаться, но не так, как делал это раньше. Он не пускает им кровь, но открывает проход в кошмарное Логово, позволяя безумию, которым его наградили, выплеснуться наружу и захлестнуть всё вокруг… Они кричат. Они пятятся, закрывая лицо руками. Они сходят с ума, и пули свистят в воздухе. Он видит, как открытый проход меняет всё вокруг, но сильнее всего он меняет людской рассудок. Он видит, как Серб затаскивает Софию в Логово, и слышит, как он кричит ему, чтобы он залезал следом. Он не отвечает. Он смеётся. Он, впервые за долгое время, чувствует себя живым. Он больше не будет бежать, пока не сожжёт последние мосты. Сумасшествие, захлестнувшее этаж оттесняется на задний план, он больше не обращает внимание на пули, крики и оглушительный вой сирены, заливающий всё красным, всё, что он слышит сейчас — это рёв Твари, беснующейся из-за того, что он разрушает своё собственной Логово. Трясётся потолок, пол и стены, рушится камень и оплетающее всё дерево. Совсем скоро Чертог сгинет с концами. Тварь ещё не понимает, но когда-нибудь поймёт. Это единственный способ сбежать отсюда с концами. Они успевают в другой Чертог в последний миг перед тем, как проход схлопывается, отрезая их от больницы. Они просто лежат, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Он подползает к телу Софии. Она всё так же безмятежна. Она всё так же прекрасна и уродлива в одном лице. Она всё так же его жена. Он открывает ещё один проход, ведущий на окраины трейлерного парка, взяв её на руки. Он чувствует, как ветер обдувает его лицо, холодный и пахнущий осенью. Он слышит, как скрипят голые ветви и с хмурых небес накрапывает мелкий дождь. А там, вдалеке, уже горит огромный костёр, предвещая наступление Самайна.  

Реальность — это просто история, живущая собственной жизнью. Пол Дженкинс, «Hellblazer» Тучи сгущались, тяжёлые, как десятитонные кандалы из холодного железа, мрачные, как надгробия с небрежно вытесанным её собственным именем, тёмные, как вести, принесённые из Аркадии, королевства прекрасного безумия. Кристина вышла на порог дряхлого трейлера, готового заглохнуть в любую секунду. Он почти врос во влажную, чавкающую землю, врос как тысячи других, вместе с людьми, запертыми внутри, и не осознающими, что их выращивают на убой, как скот. Совсем скоро каждый из них будет принесён в жертву, и не будет никого, кто смог бы это изменить. Одни называли её судьбой, другие Вирдом, это не имело значения, сила, сковывающая каждого, довлела над Хищниками и Кристиной, заставляя их плясать вслед за чернильными строками, высеченными на желтеющим пергаменте. Одна и та же история, меняются лица и декорации, но суть — никогда. Аккурат перед самым концом, где все будут жить долго и счастливо, а жирная точка ознаменует собой вечную недосказанность, герой победит зверя. Он заколет его копьём, отрубит ему голову, прижигая рану факелом, выпьет его кровь и насытится его мясом. Неважно. Он победит, вот, чему их учили истории. Однако, кем были дети Тёмной матери, если не теми, кто разрушает оковы повествования? Кристина вспоминает, глядя на меркнущий горизонт, как согласилась стать Ольховой королевой, в день, когда будут пылать костры, а по небу, вновь, пронесётся Дикая охота и её мирское отражение. Но вместе с тем всё больше укрепляется в мысли — эта история не про неё. Твою мать, с каждой секундой проведённой на этой проклятой земле, Джон всё больше чувствует безразличие. То самое паскудное безразличие, сгубившее тысячи подобных ему, когда огонь затухал в их глазах. Они становились безучастными трутнями, сдававшими отчёты и кутившими в дешёвых барах по вечерам, больше не думая о том, что могут кому-то помочь. Они умирали внутри, а из-за них умирали люди, верившие, что их придут и спасут, вырвав из чьих-то цепких лап. Это мысль пронзает Джона, точно ледяной ветер, гуляющий по безжизненным полям. Тревожащий сухую траву, скрипучие калитки, вечно уставших людей. Он думал, что сможет спасти их — озарить беспросветный мрак ярким сиянием правосудия. Стать маяком, вслед за которым пойдут и остальные, разрывая в клочья кандалы тьмы, сковавшей их по рукам и ногам. Он думал, что всё изменит, сломает этот безжалостный механизм, перемалывающий людские судьбы поколение за поколением с их молчаливого согласия. Он был так близок, что злоба прорастает где-то внутри, но… что это на самом деле? Трусость? Он боится, что сломается и всё обернётся прахом? Безнадёга? Он знает, что ничего не поможет людям, которые не хотят, чтобы им помогли? Джон не знает, и всё труднее сказать, знает ли хоть что-нибудь кроме того, что тут холодно, но в то же время душно. Он отодвигает скрипучий стул, отмахиваясь от сигарет, протянутых Сербом. Завтра. Будет новый день. Нужно только дожить. Серб чувствует, как всё вокруг меняется, это похоже на горячку прямо перед смертью. Сонный край оживает, чтобы пуститься в буйство, последнюю сумасбродную пляску перед тем, как отбросить коньки. Это больше не личинки, копошащиеся в трупе собаки, чей череп лопнул, точно перезрелая ягода. Это рой. Они снова берутся за своё, железной хваткой, точно кто-то спустил их с поводка, дав команду рвать в клочья. Он не знает, как они себя называют. Лорены? Не всё ли равно? Серб чувствует, как прячутся те, кто разгуливал, сверкая оскалившейся черепушкой перед тем, как умыться кровью. Он видит, как полицейские машины хватают случайных людей. Он знает: скоро придут и за ним, и они могут отбиваться, захлёбываясь кровью, или… — Вы точно хотите уйти? — спрашивает Серб, прикладываясь к тусклой зелёной бутылке, предпоследней, что оставалась в доживающем своё холодильнике. Они собрались вместе впервые за долгое время, не хватало только папы-Джея. Жаль, повод такой хреновый. — Это единственное разумное решение. Крис поджала губы, сидя на диване и скрестив под собой ноги. В её длинных пальцах тлела сигарета, не первая и не последняя выкуренная в этом трейлере. Рядом с ней стояла потёртая жестяная банка с добрым десятком смятых окурков, которые появились тут лишь за эту ночь. Она жевала губы, глядя куда-то в пустоту, сама не замечая того, как те покрываются мелкими ранками от слишком настойчивых усилий. Стряхнув пепел на пол, Кристина тяжело вздохнула, ощущая как дым кусает лёгкие, оседая там тягучей болезненной взвесью. — Этому городу пиздец. — Сирена невесело усмехнулась, поднимая голову на бритого амбала. — И это не просто резня безумных фанатиков, а самый настоящий, мать его, Апокалипсис, который не оставит здесь камня на камне. Плохое время осесть и пустить корни. Искусанные губы девушки сложились в невесёлую ухмылку. Он смотрит на пустую бутылку виски и тянется к верной фляжке. Крис говорит, а он все пьет, и дешевое пойло обжигает горло, камнем ложится в животе. Когда Сирена заканчивает говорить, Джон медленно кивает, немного двигает печатную машинку рукой, чтобы было куда положить руку на столе. Он просто кивнул снова не то Сербу, не то Крис, а может и самому себе и спокойным голосом сказал: — Валим отсюда. Притащим Джейми сюда и уезжаем. Так ил иначе, я собираюсь уехать куда-нибудь где от меня может быть польза. — Апокалипсис. Сегодня, — Серб ухмыляется, но за этой ухмылкой, с лёгкостью читается что-то недоброе. Это не привычная ярость обезумевшего психопата, который превратит тебя в куски перемолотого мяса, что не узнает даже родная мыть, если ты перейдёшь ему дорогу. Скорее осознание того, что они вляпались в дерьма, и прямо сейчас — последний шанс вырвать из него ногу, пока дерьмо не вырвало её в ответ. Он так сильно сдавливает бутылку, что по ней начинает расползаться паутина трещин, сквозь которую пиво может хлынуть в любую секунду, точно через прорванную бобровую плотину. — Пусть хоть Страшный суд. Срать на них всех. #$@ые ублюдки, — он встаёт со скрипучего стула, нервно дёргая плечами, и начинает расхаживать по трейлеру, отчего пол под ногами Серба едва не сотрясается. — Но у меня осталось одно дело. Последнее дело, — он поочерёдно зыркает на Кристину и Джона, в глазах Серба, покрасневших из-за лопнувших капилляров мелькает нездоровый блеск. Он всегда мелькает, когда дело заходит о чём-то личном, что бы Серб под этим не воспринимал. И никогда не знаменует собой ничего хорошего. Серб натягивает на себя куртку, мимоходом бросая остальным: — Эта земля слишком сильно хотела моей крови. Если не вернусь до утра — значит ей повезло. С@#$&@вайте без меня. — Ты дол###, — спокойно заметил Джон в ответ на слова своего младшего «братика» и выложил пистолет на стол рядом с печатной машинкой. Он ловит взгляд Серба и спокойно говорит. — Куда ты собрался, объясни, будь так добр. Серб замирает, как замирает иногда амбал перед тем, как превратить твою башку в свиную отбивную. Тому, кто не привык к семейной атмосфере Хищинков могло показаться, что тоже самое сейчас произойдёт с Сербом и Джоном, но только не им самим. Он скалится, хрипло смеясь, когда игра в гляделки надоедает обоим братцам. — Ты же знаешь, я выяснил, кто стоял за этими отбросами, отправившими меня в ловушку. Там, в мозгу мёртвого ниггера. Обмудок в парадной форме. Может мы даже виделись, там, в афгане. Не знаю. И не уверен, были мы по одну сторону, или поливали друг друга свинцом. Но я не уйду, пока не загляну ему в глаза. А он не заглянет в мои. И я не вижу, что же он там разглядел. А потом — не выпотрошу его и не развешу кишки по бункеру, как рождественскую гирлянду. — Сиди на месте, обмудок, это уже нихрена не решит, — все тем же нейтральным и спокойным образом ответил Джон, и в его взгляде мелькнуло что-то действительно серьезное, выходящее за пределы братских игр. — Они все равно порешают друг друга в течение дня или двух после того как волна дерьма поднимется. А у нас другие дела, — конечно, он не послушает, Серб никогда не слушал. Детектив часто подозревал, что слова просто не могут пробиться сквозь его череп к мозгу. Крис выгнула бровь, переводя взгляд с Серба на Джона. Дела семейные, да? Смяв сигарету, она закинула её в пепельницу. Брат-детектив явно решил взять на себя роль папы-Джейми по опеке и обереганию семьи в этом городе, раз уж последний большую часть времени пропадал. Сейчас Серб ей стал ещё больше напоминать покойного Бойла, да будет ласкова Тёмная Мать к его сгинувшему духу. — Мальчики, спокойней. — девушка подняла ладони вверх, как будто пытаясь метафорически развести накал страстей, повисших посреди трейлера. — Не будем горячиться. Мы же семья, в конце-концов. — на лице Сирены проступила успокаивающая обаятельная улыбка. — Да, всем тут действительно скоро придёт конец. Рано или поздно. Но это личное, да? Кристина сощурилась на Серба, возвышающегося нерушимой громадой над всеми присутствующими. — Мы можем быть прикрытием. Если всё пойдёт совсем не так. Но мы не собираемся уезжать без тебя, смекаешь? Мы — семья. И не бросаем друг-друга. Серб замирает, едва не перешагнув порог. Шумно выдыхает, точно бык, чудом уцелевший после корриды. Потом поворачивается, широким шагом добирается до стула, и падает на него с такой силой, что тот хрустит, разве что не разваливаясь на глазах. — Твои предложения? — спрашивает он у Кристины. Джон медленно кивает в очередной раз, полностью соглашаясь с Крис. Девушка взяла на себя голос разума в ситуации, когда ему было уже откровенно насрать на все происходящее вокруг и хотелось просто свалить отсюда как можно быстрее и оказаться в нормальном штате. Или хотя бы пэрише. — Ладно, — Серб кивает, вытаскивая зубами отсыревшую сигарету из смятой пачки. Он хмурит лоб, явно что-то обдумывая. Возможно, прикидывает их шанса выбраться из этого дерьма целыми и невредимыми. Но вряд ли кто-то из присутствующих хочет знать, что именно творится в голове у Серба на самом деле. — Так, я пойду за обмудком. Похоже, он там один. Остальные приходят, когда он попросит., — Серб выпускает колечко дыма, что растворяется в прохладном воздухе, проникающем в старый трейлер сквозь приоткрытую дверь. — А вы? У вас остались незаконченные дела? — Пейджер с нигера в шкафу, в моем плаще, — кивает детектив на шкаф, в котором хранились его вещи, после чего на губах Джона появляется нехорошая улыбка. — Что будем делать с Джейми? Он явно е###улся в край и теперь режет людей даже без притворного обоснования, за которым Твари так любят скрываться. — Прикончим? — Серб хрипло смеётся, не выпуская сигарету из зубов. Трудно сказать, шутит он, или… — Ты же сможешь его отыскать, да? — он поворачивается к Джону, подняв бровь. — А там… Ну, если он @#$%лся с концами — может, лучше его так и оставить? Не знаю, сами решайте. Я бы попытался привести его в чувства, но вряд ли он станет меня слушать. — Мы не знаем всей подноготной. — Крис откинулась на спинку дивана и вытянула ноги, потягиваясь всем телом и шумно выдыхая. — Но его тоже нужно забрать. Не хочу оставлять его на съедение Латуру. Девушка подпёрла подбородок ладонью и снова перевела взгляд на бездну за окном, которая раскрывала свои тёмные объятия перед её взглядом. — Я заберу Алана, он один из немногих, кто не заслужил судьбы быть разодранным дикой охотой, когда придёт время. И он может быть полезен нам. — Ладно, — Серб выпускает очередное колечко дыма. Воздух снаружи становится холоднее, но людей не видно. Они прячутся, как во времена, когда Дикая охота пролетала по небесам, забирая в своё жуткое царство всех встреченных на пути. Скоро эти времена вернутся, и люди это чувствуют, даже если не понимают. — Ты забираешь пацана, — он кивает Кристине. — Ты забираешь папашу, — теперь Джону. — Могу помочь, кстати. Мало ли, набросится на тебя, не признав. — Потом… — он затягивается. Сильно. От души. — Потом я делаю своё дело и мы сваливаем отсюда, пока не полил огненный дождь и не вскипели реки, — Серб мрачно ухмыляется. — Ты мне тоже там понадобишься, Джон. Надо найти бункер, где ублюдок решил переждать сраный армагеддон. — И чего же конкретно ты от меня хочешь, умник? — Джон фыркнул и откинулся на спинку стула, одним движением убрал пистолет обратно в кобуру. Судя по лицу, ему явно не хотелось вылезать из машины, но желание помочь брату вернуться живым было сильнее. — Вряд ли мне стоит лишний раз светить лицом недалеко от их бункеров. — Ты просто его найдёшь. Он где-то в лесу, присыпанный листьями. Я не знаю, где именно, но наверняка туда ведут следы, плевки, или как ты там обычно всё находишь. Камер я там не видел. Внутрь можешь не заходить, я сам всё сделаю. — Ладно. Идем прямо сейчас? — спросил Джон, медленно поднимаясь со стула и направляясь к шкафу за плащом. Впереди был очередной долгий день. Серб качает головой, скалясь, точно дикий зверь. — Сначала разберитесь с пацаном и папашей. Эту мразь я оставлю на сладкое. — Тогда пошли со мной, думаю, образумить папашу будет легче с бензопилой под рукой, — усмешка пробежалась по губам Джона. — Ладно, — Серб залпом опустошает треснувшую бутыль даже не поморщившись. Потом достаёт пейджер из плаща, но вместо того, чтобы отправить с него сообщение, или просто почитать имеющиеся, раздавливает его в пудовом кулаке, лыбясь на удивлённые взгляды Кристины и Джона. — Он не такой тупой, чтобы купиться на сообщения от мёртвого ниггера. — потом Серб напяливает на себя сварганенную броню, и хватает спортивную сумку. — Погнали?  

Любой, кто считает Таноса поверхностным и второсортным злодеем, мало чем выделяющимся из плеяды одержимых властью, насилием и смертью безумцев, наверняка, знаком с этим персонажем по описаниям с многочисленных фанатских вики, или «Бесконечности» Хикмана, упрощающей Таноса и отбрасывающей его далеко вниз по эволюционной лестнице характера. Однако, любой, кто читал легендарную «Перчатку бесконечности» за авторством Джима Старлина — создателя Таноса, — знает, что уже там Танос был бесконечно далёк от образа эгоистичного и одержимого безумца. Он подсознательно оставлял лазейки в своих грандиозных планах, позволяя одержать над собой победу, поскольку, глубоко в душе понимал, что её недостоин. Он заканчивал свой путь не как поверженный злодей, но как нигилист, добровольно сложивший оружие и ушедший пахать землю. Никто так и не осмелился предать его суду. Образ Таноса, оставаясь в руах Джима Старлина, продолжал эволюционировать. Он всегда шёл бок о бок с Адамом Уорлоком — «космическим Христом», в которого Старлин вкладывал всё, во что верил сам, а затем проверял эти идеи на прочность, в том числе — руками Таноса. Он всегда выступал антитезой Уорлоку — хоть и не был его врагом — скорее даже наоборот, — там, где тот верил в самосовершенствование и самопознание через дисциплину, но, в то же время, отрицание догматов, Танос оставался верен нигилизму. Однако, в отличие от Уорлока, который уже начал свой путь с позиции просветлённого, Танос продолжал учиться и развиваться весь свой жизненный путь. Он вырос настолько, что стал со смехом и презрением смотреть не только на Адама Уорлока и всех остальных, но и на себя былого. Он смотрел с презрением и на другие фигуры, преисполненные тотального нигилизма, поскольку их мировоззрению не хватало глубины и осознанности. И он находил способ их одолеть. Не только физически, но и морально Джим Старлин продолжал писать свои комиксы, он избавился от Адама Уорлока, и сосредоточился на Таноса; хоть тот и начинал лишь как антитеза «космическому Христу», со временем он превратился в куда более глубокий и личный образ, с которым автор всё больше себя ассоциировал. Тем не менее было уже поздно, со временем, Танос стал всё чаще попадать в руки авторов, которым не хватало прозорливости Джима Старлина. Они видели в Таносе лишь безумного титана, одержимого властью, насилием и смертью. Они заражали своим поверхностным видением Таноса всё больше читателей и тех, кто никогда не брал комиксы в руки. Однажды, Старлин ушёл. Возможно причиной были разногласия с Марвел. Возможно он осознал, насколько извратили и опошлили образ Таноса другие авторы. Это неважно. Потому что в конце этой истории Танос побеждает.     «Танос побеждает» — так называется сюжет за авторством Донни Кейтса и Джеффа Шоу. Он выходил в рамках комикса «Thanos» c 13 номера, который издали в ноябре 2017 года по 18, который выпустили в апреле этого. Так что же отличает этот сюжет от творений Хикмана, Лемира и многих других авторов? То, что Танос побеждает, не только в рамках комикса, но и за его пределами. Он вновь эволюционирует, следуя заветам Джима Старлина, и если в сравнении с творениями самого Старлина эта эволюция будет не столь впечатляющей, то, если вспомнить, какими были комиксы о Таносе без него, она, без преувеличения, выглядит большим шагом вперёд. О чём же этот комикс? О том, как Танос побеждает. Там, в конце времён, многие тысячи лет спустя, он завершает крестовый поход против всей вселенной, и бросает её к ногам возлюбленной Смерти. Остаётся сделать последний шаг, и Танос призывает в свой мир единственное существо, достойное сделать этот шаг вместе с ним — самого себя из далёкого прошлого. Танос из нашего времени встречается с Таносом из конца времён лицом к лицу. Он не видит в будущем Таносе себя — лишь жалкую карикатуру, безнадёжно деградирующую несмотря на все возможности стать лучше. Он словно Танос Джима Старлина, взирающий на себя из комиксов Хикмана и Лемира. Он понимает, какая судьба ждёт его тысячи лет спустя, и это становится испытанием для осознанного нигилизма Таноса. Он должен стать пешкой в чужой игре, пройти путь, уготованный ему судьбой. Но вместо этого Танос побеждает. Потому что иначе и быть не может. Танос в комиксах Джима Старлина был неразрывно связан с величайшими космическими силами. Эволюция его образа происходила на фоне глобальных событий, влияющих на судьбу всей вселенной, а по сути своей, являлась лишь побочным продуктом философских размышлений, которые стояли в основе практически любой истории Джима Старлина. Всё остальное было лишь фоном для дискуссии автора с самим собой. «Танос побеждает» — история личная, но не для автора, а для самого Таноса. Тут всё вертится вокруг его образа, это он центр вселенной и истории, а не наоборот. История позволяет себе отступления, позволяет глобальность и эпичность, но никогда не забывает, о чём же она на самом деле. Вернее, о ком. «Танос побеждает» — ещё и невероятно красивый комикс. Джефф Шоу в дуэте с Донни Кейтсом снова работают, как одно целое. Они уже трудились над «God Country», который я обозревал выше, и похоже, что с каждым новым совместным комиксом мастерство обоих авторов только растёт. А ещё они начинают всё лучше чувствовать и понимать друг друга. Шоу удаются как сцены, преисполненные космического пафоса, так и динамичный экшен вместе с горькой и ироничной драмой. Они всегда яркие, будоражащие воображение и надолго отпечатываются в памяти. Почитайте «Танос побеждает», если вам понравились последние Мстители. Или наоборот, если вы продолжаете считать Таноса очередным банальным злодеем. А ещё почитайте Джима Старлина. В конце концов, кто даст вам лучший взгляд на безумного титана, как не его отец?

https://youtu.be/vJPo9wsy7Tk

Смотрим в словаре определение слова «присваивать»: приписывать себе что-либо, выдавать за своё. Этого Дуров не делал, он, как максимум, акцию повторил. А возможно она вообще никак не привязана к тизеру фильма, потому что Дуров пускал самолётики задолго до анонса Майора Грома.

Тут например, дружище. А если мало — ну, имеющий гугл, да найдут, благо, в интернете хватает информации на эту тему. А вот о том, что Дуров где-то говорит о том, что сам придумал идею запускать самолётики — не-а :sad:

Так-то они сами использовали Дурова как прототип для антагониста этого сюжета, не самого приятного персонажа, надо сказать, и даже открыто заимствовали какие-то элементы его биографии. Более того, Баббловцы сами заявляли, что заменили листовки из комикса на самолётики именно потому что Дуров отошёл от управления Вконтакте и стал заниматься Телеграмом, а самолётик — напомню — это его логотип. Так что это ответочка, ни больше ни меньше, причём весьма гуманная, особенно учитывая, что Баббл создали на деньги Арама Габрелянова, владельца одного из крупшейних провластных СМИ, а главный редактор там — его сын. И разве Дуров где-то заявлял, что это он придумал идею с самолётиками, или сам факт схожести событий — уже повод для обвинения?

Кристина Тёмный отец не желал видеть её подле своего престола, отчего Кристина Фальтз до сих пор этого не поняла? Только люди могли накачивать свою слабые и тщедушные тела препаратами, пытаясь расширить границы реальности. Они были слишком слабы, чтобы обрушить их силой воли; вся сила их тщедушного рода зиждилась на инструментах, и стоило отобрать их у людей, как они превращались в животных, вынужденных существовать в самом начале пищевой цепочки. Она ведь не была человеком; не была им так много лет, а быть может и не была им никогда. Она ступала тропами Тёмной матери, постигая предназначение каждого чада, извергнутого из её предвечного чрева. Она понимала, где-то там, в глубине отсутствующей души: если бы Тёмный отец хотел увидеть её своими глазами, Кристина Фальтз уже лежала бы перед ним. Однако, она приняла порочный дар, потому что никто не оставил ей выбора: входя в эти чертоги, ты принимаешь их правила; иначе ты уже мёртв. Теперь он садится у подножия алтаря, проповедник, иссечённый бесчисленными шрамами и изукрашенный чернилами, въевшимися под кожу. Он восседает, как король, в окружении догорающих свечей, чей воск капает на полусгнившие доски пола. Он закидывает ногу на ногу, и обращает к ним свой взгляд; в нём нет ничего кроме противоестественного покоя. Съел ли он сам коварную таблетку, готовится ли встрече с Тёмным отцом, чей лик выжжен на стенах этой церкви? Или он предоставил эту честь им одним: стать незваными гостями всемогущего бога? А быть может он станет их проводником, тем, кто поможет пройти долиною смертной тени, не убоявшись зла? Он словно зеркало, её отражение на поцарапанной и грязной поверхности серебрёного стекла. Он повторяет каждый её жест, воплощает в жизнь каждое желание и мимолётный помысел, с точностью до обратного. Там, где должны славить Тёмную мать, вторят молитвы Тёмному отцу. Там, где женское начало породило всякую жизнь, ей правит мужское. Там, куда пришла Хищница, уже был… Совсем скоро, она останется одна. Темнота жадно гложет пламя свечи, расплавляя воск; он струится к её ногам, точно раскалённый ручей. Только она и он, больше в это мире нет никого; все остальные, статисты в безликих масках, сгинули во всепожирающем зеве темноты, не оставив после себя даже всхлипа. Только чёрное и белое. Только вода и туман. Только мужское и женское. Только Хищники и… Она чувствует ненависть, где-то там, глубоко в груди. Она, всепожирающая злоба друг к другу, предписанная самим их существованием, вот, что скрепляет их здесь и сейчас. Отнюдь не любовь и не соперничество; это нечто более древнее и глубокое, въевшееся в подкорку человечества и в каждую из придуманных историй. Останется только один; в самом конце, когда все линии сойдутся в один поток, который окончится жирной точкой, вонзённой пером в пергаментный лист. Он будет победителем, она же падёт, как того требует история, древняя, как мир. Он — это проповедник, или тот, кто стоит за ним? Тот, кто положил руки ему на плечи и диктует свою волю сквозь смертную плоть, напитанную силой? Нет, это ошибка; он хочет так думать, но, на самом деле, он совсем один. Отчего он ещё не понял? Вся его вера зиждется на этом постулате: ты приходишь в этот мир один, и уходишь из него одиноким. Ты один можешь разорвать оковы смертной слабости, и переступить через них в отчаянной попытке стать чем-то большим; стать богом, как те, кто пришёл из старых легенд. Тебе могут помочь, тебя могут направить, но, в итоге, всё зависит только от тебя. Только ты решаешь: стать богом, или остаться человеком, и никто иной. А может он хочет, чтобы она так думала? Сделать себя лишь пешкой в её глазах; заставить смотреть туда, где ничего нет. Скрыть неприглядную правду за вуалью тысячи неправд. Тогда они похожи, слишком похожи, чтобы это отрицать. Так похожи и так непохожи, прямо как… Он — это проповедник, но и тот, кто стоит за ним; они могут обманывать друг другу, прикрываться чужими ликами, но тем самым лишь вторят древней истории. Она — это Кристина Фальтз, но она же — Тёмная матерь. Он — Аарон Латур — но он же — Тёмный отец. Они могут не верить в то, что говорят, но они уже повторяют пути тех, кто стоит выше; заключённые в коварную ловушку. Она может отвернуться от её путей, но будет вынуждена подвести эту историю к концу. Он может обманывать самого себя, но тем самым лишь повторяет природу своего короля. Она падает в темноту, когда гаснут последние огни; воск ещё обжигает руки; она всё ещё чует тонкий запах дыма, но вскоре эти последние якоря тонут вместе с ней в безбрежной бездне. Она понимает: именно так был создан мир; из абсолютного ничего, в котором гасли искры замысла. Однако, темнота могла подчиниться; тому, у кого была воля. Настолько сильная, чтобы покорить ничто, превратив его в нечто большее. Он и был Тёмным отцом, верно? Он и был богом, первым словом, произнесённым посреди абсолютного небытия; словом, в котором заключалась непоколебимая воля и невообразимый замысел. Он и был вторым неизвестным в формуле мироздания. Тем, кто уравновешивал небытие — бытием. Тем, кто составлял неотъемлемую часть этой дуальной дихотомии. Она слышала, что Заросли подчинялись воле своих обитателей. Отражали их внутренние дилеммы, страхи и страсти. Они были глиной, из которой каждый, кому хватало сил, мог вылепить то, что желал. Они были так близко, прямо у неё под ногами, когда ещё существовало понятие времени и пространства. Они просачивались в этот мир, как кровь сквозь рваную рану. И что если их константы стали законами и для этой земли? Она хочет увидеть Тёмного отца; эта мысль становится основополагающей частью естества Кристины, замещая всё остальное; ненужное и несущественное в этом пространстве предвечного небытия. Она хочет увидеть Тёмного отца, и всепожирающая темнота начинает пульсировать в такт этой мысли. Она хочет увидеть Тёмного отца, и она его видит. Он восседает на престоле из чёрного камня, оплетённом винными лозами. Один взгляд на него пронзает естество ледяными порывами осеннего ветра, и осознанием безграничной власти этого существа над судьбами каждого, кто осмелился ступить на землю, по, до нелепости смешной случайности, прозванной обетованной. Он — это фигура, вылепленная из страха, осенней меланхолии и обреченности. Он — тот, кто коротает часы, играя с вечностью. Он недосягаемо высится на том конце шахматной доски. Имя ему — Ольховый король. Она не может разглядеть его чертоги; они слишком непостижимы для того, кто никогда не ступал под своды Аркадии. Однако, она понимает, что он и есть его собственные чертоги. Они — единое и неразрывное целое. Он — это всё вокруг. Возможно, когда-нибудь он станет и Ханааном. Она замечает лишь одну крохотную деталь, но она въедается в мозг Кристины, точно жало ядовитый пчелы. Он восседает на престоле, но рядом есть ещё один. Тот одиноко высится в пыли и запустении. Она не знает, было ли так всегда; является ли это частью роли, избранной им по своей воли, или лишь временным неудобством. И отчего-то это её пугает. Он встаёт с престола, почуяв её присутствие, и впервые за долгое время, она чувствует себя поистине беспомощной. Поступь короля сотрясает её рассудок, и он плавится, точно сыр, брошенный в раскалённую печь. Он подходит близко, прямо как в тот миг, когда вручал ей свечу, а затем сжимает её руку хваткой, железной и ледяной, как сама осень. Она ощутила бы его дыхание на своём лице, если бы было что-то кроме холодного ветра. Она увидела бы каждый его мускул, если бы существовало хоть что-то кроме полуночной темноты, обретшей человеческую форму. Она увидела бы глаза, но всё, что видит Кристина — это оленьи рога, коронующие его голову. Он рассекает её ладонь бесформенным когтём, и капли крови летят вниз, прямиком в воду, чёрную, как безлунная ночь. Она расходится кругами вокруг алой капли, сама окрашиваясь в нежно-розовый. Однако, происходит кое-что ещё, гораздо более важное, куда более глубинное… Он приглашает её, теперь по-настоящему. От осознания этого Кристине становится не по себе, и она пытается отпрянуть, но железная хватка остаётся непоколебимой. Она не знает сколько это длится, этот безумный танец, эта невообразимая игра, эта шахматная партия. Но он отпускает её лишь тогда, когда хочет этого сам. Она приходит в себя далеко не сразу, пелена путаных видений мучает Кристину Фальтз ни один час. Она изредка ловит фрагменты реальности: видит фанатиков, обряженных в масках, изгибающихся на полу, стенающих и предающихся сладострастной любви. Она видит проповедника, восседающего подле алтаря, подобно королю с изнанки бытия. Она думает, что это было простым сном, когда сознание проясняется; всего лишь причудой рассудка, подточенного галлюциногенами, но потом взгляд Кристины падает на собственную ладонь. Она кровоточит.

Кристина Она снова там, на продуваемой всеми ветрами лодке, плывущей в ночной тишине. Туман, белый как саван, которым накрыли изуродованный труп гниющего заживо мира, стелется у самой земли. Смешно, здесь нет земли, только вода, чёрная, как венозная кровь, сочащаяся сквозь распоротую плоть. Словно безлунная ночь, неотличимая от картины, что видит слепец с выжженными напалмом глазами. Словно зеркало, сквозь которое на неё смотрит собственное лицо, искажённое до гротескного уродства чьей-то неведомой волей. Только вода; из неё вышла первая жизнь, в неё бросят последние трупы рода людского, когда часы пробью полночь. Стрелка застыла в пяти минутах; они могут вцепиться в неё до скрежета в костях, или толкнуть, что есть сил, но приговор останется неизменным. В конце времён, останутся только вода и туман; а они застынут на тонкой линии горизонта, чтобы познать их предвечный гнев… Теперь, она не говорит ни слова, словно боясь навредить этой священной тишине, что нарушает лишь мерный звук вёсел. Трудно сказать: стала ли она такой же, как остальные, принявшие затхлый воздух болот, и позволившие ему прорости в своём сердце, точно порочному семени. Играет ли она ещё одну роль, как делала это всю свою жизнь, позволяя этой общине принять её в свои ряды, а каждому увидеть, то что он хочет. Или она осознала, что суеверия — не глупость, но отчаянная попытка оттянуть неизбежное, основанная на крупицах истины, просочившихся сквозь рваные раны реальности. Они кровоточат, отравляя землю порченой кровью, и наполняя её чуждой волей. Они сквозят, давая ветрам, пахнущим полынью, гулять по мёртвым полям, и сводя с ума тех, чей разум подточен. Они разрастаются, пожирая былые границы, и теперь всё сложнее понять, где кончается там и начинается здесь. Однако, те же раны позволяют заглянуть на ту сторону, обнажить неприглядную изнанку поломанного мира, увидеть его гниющие внутренности, в которых копошатся разжиревшие личинки нового порядка. Они дают шанс, но люди никогда им не пользуются, вырезая собственные глаза, и молчаливо следуя за чужими словами. Они — одна большая рана, вот, что понимает Кристина. Они — это болота, гниющие воды цвета ночи, туман, подобный материнскому молоку, и тонкая грань последнего горизонта. Края этой раны разрастались долгие годы, пока не начали гнить. Отравлять всё вокруг порченой кровью, коверкая рассудки и судьбы людей. Однако, то, что творится сейчас, не могло случиться просто так. В судьбу Земли обетованной вмешалась чья-то воля. В конце концов, именно воля стоит за каждым судьбоносным решением. Она не позволила залатать рану и остановить её рост. Однако, даже могущественная воля была не единственным, что изменило судьбу Земли обетованной. Всё это старая история, позабытая всеми кроме Него и земли, на чьём полотне она была вышита… Он здесь, но и он не здесь, он сейчас, но и он и никогда. Она чувствует могучее присутствие, пропитавшее болота, точно тёплая кровь, жадно проглоченная сырой землёй. Он властвует над обетованной землей, потому что имеет право. Он не узурпатор — он король, чья власть зиждется на силе древних сделок, закреплённых узами самой судьбы. Он не желает ей зла, он не приветствует её в своих землях, он непроницаем. Она застывает на этой зыбкой границе между сном и явью, пока лодка продолжает беззвучно плыть по безлунной глади болот. Она видит, как руки утопленников тянутся к ней с той стороны; они падали в воду, но оказывались где-то ещё; вечные пленники чуждого мира. Она видит, как слеза застывает на медальоне Алана, но разбивается на ледяные осколки, прежде чем коснуться днища лодки. Она всё ещё здесь, или уже там? Так трудно понять, оказавшись на пересечении двух миров, но ещё труднее — очнуться, пока не стало слишком поздно.   ***   Сегодня их ровно тринадцать, небрежно залатанные лодки, привязанные к полусгнившему причалу мерно покачиваются на поверхности непроницаемых вод. Сегодня никто не зажёг маяк, церковь темна, как сердца тех, кто возвёл её многие годы назад. Остаётся лишь брести вытоптанными тропами навстречу вратам, разинутым, точно пасть голодного зверя. Он щерится, словно дикий волк, увидев незваных гостей, но позволяет им ступить на отсыревший и вздувшийся порог, как только они скрывают свои лица под масками. Сегодня тучи тяжелы, как никогда; они словно желают объять мир и сдавить его в свинцовых тисках; нет ни бледного лика луны ни звёздных прорех на крыше небосвода. Она бросает на небо последний взгляд, и ступает в кромешную темноту. Темнота разъедает глазницы, выбивая почву из-под ногу; рука Алана выскальзывает из её собственной, и она остаётся одна, совсем одна в этом жестоком мире. Нет даже Тёмной матери, готовой согреть возлюбленную дочь в крепких объятиях. Она привыкла к темноте, как и многие дети Тёмной матери, но это темнота другого рода: холодная, липкая, пожирающая изнутри. Однажды, эта темнота сглодает её, точно брошенную кость, не оставив после себя ничего. Однажды, она сама станет темнотой, и не сможет отличить себя от неё. Однажды, не останется ничего кроме темноты, и в этом новом мире им не будет места, если только кто-то… Один единственный огонёк вспыхивает в непроглядном мраке, яркий и тёплый, словно путеводный маяк. Но это не маяк, это свеча, что сжимают потные руки, иссечённые шрамами и чернилами, въевшимися под кожу. Он спокоен, как в те короткие моменты, когда переставал вещать, стоя посреди ярко-алого зарева, и испытывать на прочность её тело и дух. Он сам словно свеча, неотличимый от огня, что сжимает в руках, и кроме него в этом мире не существует ничего. Он — живой маяк, чей свет будет вести её на пути к спасению. Он — тот, ради кого стоит умирать и убивать. Он шагает сквозь непроглядную тьму, неся огонь в руках и в своём сердце. Тьма сопротивляется, не желая расступаться, но он непреклонно идёт к ней, чтобы позволить спастись. Так близко, она чувствует его дыхание на собственном лице; оно пахнет горькой полынью и чем-то ещё, таким знакомым, но, в то же время, таким чуждым. Так близко, она видит каждый мускул, иссечённый когтями неведомого зверя, но не потерявший сил; наоборот — закалившийся в горниле войны, чтобы достигнуть подлинного предела. Так близко, она видит, как огонёк свечи тонет в его глазах, точно в бездонном омуте, тонет, почти, как она сама… Свеча, холодная и незажжённая касается её пальцев; она сжимает её, точно надеясь, что она может загореться от одной только воли, но этого не происходит. Свеча остаётся лишь пустым куском воска, пока он не зажигает промасленный фитиль от собственной свечи, освещая её лицо, скрытое маской, и прогоняя холодную тьму. Снова, он помогает ей найти путь из тьмы, но лишь после того, как она извлекает все уроки. Становится сильной, как никогда. Он покидает её, и она снова чувствует одиночество, даже понимая, что он должен уйти, чтобы помочь остальным. Лишь свеча, горящая в её руках, становится вечным напоминанием о том, что это был не морок. Не наваждение, нахлынувшее под сводами древнего храма, но кристальная правда. Он шагнул вслед за ней в кромешную темноту, чтобы подарить свет и показать путь к спасению Скоро зажигаются и остальные, фигуры в масках, сжимающие в руках по свече, проступают посреди темноты. Они окружают его со всех сторон, но боятся приблизиться, точно могут обжечься, подступившись слишком близко. Они тянут к нему руки, но отдёргивают их, как только он возвращает им взгляд. Они готовы внимать каждому его слову, как своему собственном. Они — одна большая семья. — Сегодня, между светом и тьмой, вы узрите Тёмного отца. — начинает он, и слова, эхом, катятся по старом храму. В них нет былого пыла и ярости, лишь спокойствие, холодное, как воды болот. Она слышит, как кто-то охает. Видит, как кто-то хватается за лицо, но натыкается лишь на резину и пластик. Воздевает руки к небу и начинает биться в экстазе. Она чувствует, как её собственное сердце ёкает в ожидании этой сакральной встречи… Нет, тут что-то не так, она хотела втереться к ним в доверие и докопаться до истины, ничего больше. Но это место, или этот человек — человек ли? — начинают влиять на её помыслы; медленно, подтачивая их словно капля — камень, однако Кристина определённо чувствует, что это так. Не оказалась ли она в собственной ловушке, и не была ли эта ловушка поставлена по воле кого-то иного? Он ловит одну из протянутых рук, и человек, чьё лицо скрыто под маской, начинает визжать. Он обнимает его, позволяя коснуться своей кожи, и тот падает ему в ноги, обливаясь слезами. Он кладёт руку ему на голову, и успокаивает, точно заботливый отец. Тот, и вправду, успокаивается, и восхищённый ропот катится сквозь толпу. Она подхватывает его, не в силах сопротивляться. — Сегодня особенный день, не правда ли? — он обнимает ещё одного, бросившегося ему в объятия, и целует в макушку. — Все вы мечтали об этом, но бесчисленные испытания вставали у нас на пути. Сегодня, мы прошли их все. Он раскидывает руки в стороны, точно желая обнять каждого брата и сестру. Они становятся вокруг него, взявшись за руки. Он вновь, единственный, кто сжимает свечу в руках. Проходит секунда, другая, он затевают песню. Она кажется знакомой, но, в то же время, такой чуждой. Они, одна большая семья, подхватывают её, и начинают вторить, всё крепче сжимая руки друг друга. Она чувствует, как волна блаженства поднимается где-то в груди. Сопротивляться этим чарам становится всё труднее.  

Только после старых волшебников, охочих до сочных юных губ.

FATAL

Джон & Кристина Старая добрая паранойя должна будет свести его в могилу, рано или поздно. Это неписаное правило, вырезанное тупым ножом на нежной коже истории: ты просчитаешься и обосрёшься на мелочи, загубив тщательно выстроенной план, а вслед за ним и драгоценную жизнь. Или случится кое-что похуже — ты перемудришь, и запутаешься в собственных сетях, заботливо расставленных тут и там. Одно или другое, выбирай, а если не можешь — подбрось чёртову монетку, и молись всем возможным богам, чтобы она упала на ребро. Он едва не тонет, открыв Предвечные тропы прямо в воде. Она мутная и тягучая, как нефть или смола; сначала это кажется шуткой, тупой и нелепой, он пытается зацепиться за берег, но он слишком высок. Он пытается не утонуть, но жидкость, непроглядная, как безлунная ночь, тянет его всё глубже и глубже. Он ведь слышал все эти легенды про утопленников, устилающих илистое дно, он ведь знает, отчего эти болота прозвали гиблыми, он ведь — чёрт подери! — всё просчитал. Жаль, что природе плевать на расчёты. Он не будет кричать, но крик, комом застревает в горле. Он не впадёт в отчаяние, но оно уже липнет к коже. Он не сдастся, но сил становится меньше с каждой секундой… Он берёт себя в руки, как делал это добрую сотню раз: когда, бессонными ночами, пытался найти ответы на вопросы, что не принято задавать вслух; когда застывал на краю пахнущего мочой переулка, до боли в пальцах, вцепившись в тяжёлый ствол, когда… А, к чёрту, это не время для воспоминаний! Существует один лишь крохотный миг, застывший на краю лезвия. Отделяющего жизнь от смерти. Судьбы людей — от неизбежного конца. Он возьмёт себя в руки, если не ради себя — то ради них. Он зарычит, как грёбаный зверь и вцепится пальцами в холодный камень, оставляя на нём кровавые разводы. Он стиснет зубы до боли в челюстях, и подтянет своё тело, высвободившись из плена гиблых болот. Он соврёт себе, да, наверняка соврёт: ведь всё, что он делает в своей жизни, он делает ради себя. Но он не сдастся — видит Бог — он не сдастся, пока не разгадает эту тайну… Он встаёт с холодной земли, тяжело дыша. Одежда промокла насквозь, и теперь болотная жижа капает на траву. Он должен согреться, если не хочет сдохнуть от воспаления лёгких, но ему нужно проследить за тем, что творится в старой церкви. Там, внутри таятся вожделенные ответы, он знает это, и не сможет повернуть назад, даже если это будет сулить ему верную гибель. Словно героиновый торчок с почерневшими венами не сможет отказаться от очередной дозы. Он смеётся, стуча зубами от холода, это, и вправду, смешное сравнение, но, что печальней, — чертовски точное. Он проверяет пушку, на ходу, нет ничего хуже, чем оказаться перед лицом полоумного ублюдка, готового вырвать твою жизнь зубами, оставшись без великого уравнителя. О да, славься чёртов полковник Кольт, ничто не сравнится с числом жизней, что тебе удалось спасти; кроме тех, кого ты загубил. Отлично, пушка всё ещё в норме, если им придётся отбиваться от толпы разгневанных фанатиков, будут хоть какие-то шансы на успех. Совсем крошечные, но лучше, чем ничего. Впрочем, расчёты подвели его, совсем недавно. Откуда ему знать, что всё не повторится снова? Поганые ублюдки здорово позаботились о безопасности: забили окна, залатали дыры и захлопнули дверь. Он был бы рад всё обдумать, подсчитать шансы, построить планы у себя в голове, но Кристина там, в зеве дряхлой твари, по нелепой причине названой церковью. Он боится не успеть, он боится увидеть её труп, с губами, застывшими в немой мольбе, обращённой к нему. Нет, он не допустит этого, только не такой ценой! Он хватается за голову, скривившись от злобы и отчаяния: думай Саммер, думай, я знаю, что ты сможешь! Стон, хриплый, как у заядлого курильщика, вырывается из груди, он качает головой, и, пошатываясь, ковыляет к заплесневелой стене, чтобы опереться на неё, и не упасть в лужу без сил. Он ненавидит время, оно всегда играло с ним злую шутку: ты или ждёшь чего-то, лихорадочно расхаживая по комнате, или хватаешься за каждую секунду, как за подарок Бога. Однажды ты проиграешь, оступишься и полетишь в пропасть, откуда не будет спасения. Но время, время никогда не проигрывает. Сплюнув под ноги, он поднимает взгляд, и сердце ёкает в груди. О да, люди любят рассказывать о прозрениях, но никогда — о тяжёлых выборах, что перед ними встают. Особенно если они делают неправильный выбор. Он мог бы залезть на крышу, там виднеется дыра, прожжённая ядовитым дождём, или ещё бог знает чем. Однако, если он оступится, если крыша окажется слишком хлипкой, если… Засучив рукава, он хватается за доску, выступившую впереди остальных. К чёрту все эти мысли, промедление может стоит Кристине жизни. В глубине души он знает, что делает это не ради Кристины. Занозы впиваются в пальцы, орошая их свежей кровью, он морщится, не переставая искать удобный выступ. Шаг за шагом, сантиметр за сантиметр, он поднимается всё выше, уподобляясь своему второму я. Отсюда церковь кажется смотровой башней. С неё видно лишь водную гладь и удушливый туман, в которых тонет весь остальной мир. Он тоже утонет, если оступится, если ошибется, если допустит хоть малейшую промашку. Он качает головой, отгоняя дурные мысли, точно стаю голодных стервятников. Он не отдаст им свой труп, никогда. Вот и вершина, он застывает над дырой с неровными краями и торчащими обломками балок. Отсюда видно всё: проповедника, возвышающегося посреди ярко-алого зарева; Кристину с испуганным взглядом, но, как и всегда, красивыми словами, трёх озлобленных змей, обвивших руки безумца… Он стискивает зубы, видя, как одна из этих тварей впивается в плоть Кристины. Он должен помочь ей, он должен спуститься, он должен вызвать грёбаную скорую. Но он этого не сделает. Вся чертова вылазка затевалась не ради Кристины, не ради её безопасности или любого другого дерьма, что он мог вообразить. Он не отступит от своих планов Его названая сестра умирает, растянувшись на полу старой церкви, словно Иисус — на сраном кресте. А он не сходит с места, фиксируя происходящее на диктофон и фотокамеру с методичностью конченого психа. О да, наверное, он и вправду псих, или просто конченый ублюдок, отдалившийся от всего человеческого, сам того не заметив. Какая к чёрту разница? Если он не соберёт доказательства, если не сложит окровавленную мозаику у себя в голове и не обнажит истину с мастерством прирождённого хирурга — погибнет ещё множество людей. Он не знает сколько: десятки, сотни, может быть тысячи. Их всё равно будет больше, чем Кристины Фальтз. Они начинают расходиться, теряясь в безлунной ночи; фанатичные ублюдки, обряженные в хэллоуниские маски. Они уносят с собой свечи, фонари, всё, кроме его сестры. Её мертвецки-бледное тело остаётся лежать у осквернённого алтаря. Подле неё садится тот парень, кажется его звали Аланом, но он не уверен. Память становится всё более зыбкой после бессонных ночей. Но он всё ещё помнит, что делает это не ради людей. В конце концов он просто наркоман, обычный торчок, готовый пожертвовать всем ради дозы. Он спускается с шершавой крыши, когда фанатики начинают выходить наружу. Это проще, чем подниматься; так всегда. Осев на сырую землю, и прислонившись спиной к гниющей стене, он осторожно выглядывает из-за церкви. Они садятся на лодки и исчезают в неизменном тумане. Одинокий остров погружается в сладкую дрёму, пока не наступит урочный час и не зажгутся алым болотные огни. Он хочет верить, что и Кристина тоже: всего лишь спит, как принцесса из старой сказки. Она проснётся, как только наступит рассвет. А он… Он превратится в пепел. ***   Тягучий сон отступает, медленно и неохотно. Он похож на воды гиблых болот, такой же коварный и цепкий. Сон не хочет выпускать Кристину из своих объятий. Он хочет укутать её сладкой дремотой. Он хочет обернуть её беззвёздной темнотой. Он хочет защитить её от грязи и подлости мира, спрятанного за пеленой опущенных век. Однако, кому, как ни сновидцу знать, сколь лживыми бывают сны? Сколь обманчивыми — их намерения? Сколь предательскими — желания и грёзы, вспыхнувшие и пережитые за эти короткие часы? Она больше не может. Нет, хватит сладкого забытья. Пусть сгинет вуаль блаженных грёз. Довольно лжи! Прочь, прочь, прочь… Пусть на их место придёт боль. Вот, что чувствует Кристина, стоит ей разлепить глаза. Её ослабевшее тело ноет, отравленное змеиным ядом, проникшим в кровь. Её голова кружится, стоит приподнять её над холодными половицами старой церкви. Впрочем, это не так: она лежит на чём-то мягком и тёплом. Точно не дерево, но и не подушка. Скорее покрывало, или чья-то куртка. Кристина поворачивает голову, осторожно, так, чтобы её не вывернуло сразу после пробуждения. Там, у подножья алтаря она видит Алана. Он сидит без куртки, одиноко смоля самокрутку, и глядя вдаль, где, за раскрытыми вратами церкви, безлунное небо начинает светлеть. С трудом, она приподнимается на локтях, и Алан, тут же, поворачивает голову, услышав шорох. Он не удивлён и не испуган; он улыбается. Не та пустая и отстранённая улыбка, что она видела в конторе мадам Бриджит. Теперь на его лице застыло что-то подлинное, что-то настоящее. — Отец любил говорить: всё, что не убивает нас, делает нас сильнее. Но мне всегда казалось, что это неправда. Что бы ему ни пришлось пережить, оно разрушало и его жизнь и его самого. Теперь он совсем плох; мне кажется, он скоро умрёт, но перед этим здорово подпортит нам жизнь. Как цепная реакция, да? — он усмехается, поднимаясь с пола и залезая на «подиум». — Прости, я это к тому, что тебе стоит быть осторожнее. По-моему, иногда, даже если мы не умираем, то становится только хуже. — Алан протягивает Кристине руку и помогает ей встать. С трудом, и не без помощи, ей удаётся удержаться на ногах и даже сделать несколько неловких шагов. — Сейчас змеи должны спать, наверное дело в этом. Поэтому они такие злые. Тут мне повезло, всё обошлось без укусов, хоть и страшно было. Чертовски страшно. Я проверял твой пульс. Всё надеялся, что оклемаешься, но уже собирался сам тащить до лодки. А теперь… — он кивает в сторону выхода, помогая ей дойти до середины церковного зала. — Пора сваливать, пусть это место и дальше остаётся заброшенным.